Kitabı oxu: «Все, кто мог простить меня, мертвы»

Şrift:

EVERYONE WHO CAN FORGIVE ME IS DEAD

* * *

Посвящается Джин Вулли, самой чудесной крестной, чудеснее, чем в сказках

Пролог

КАБИНЕТ ДОКТОРА НАЗАРИ, СЕМЬ ЛЕТ НАЗАД

Те, кто был там или притворялся, что был там, сходятся в одном: пресса все обставила не так. На самом деле эта история куда сложнее.

Журналисты утверждали: Шарлотта Колберт не пострадала. И это правда. Пока остальные лежали в операционной или уже в морге, я была в душе, смывала их кровь с шеи и плеч. Их вынесли, я вышла сама – точнее, судя по фотографиям, два фельдшера вывели меня под руки.

Но я этого не помню. Собственно, потому я и здесь.

Они писали: Ничто не предвещало беды. Это тоже правда, но только если вы не знаете, на что нужно обращать внимание. Я не знала. Господи, мне было двадцать три, я была наивна и по уши влюблена. Я ни черта не знала.

Они с наслаждением смаковали подробности: кровавые отпечатки ладоней на белых стенах, хруст, с которым тело – тела – ударялись о землю. Заросли плюща, обвивающего столетнее здание. Правда. Правда. Правда.

(Треклятый плющ вообще ни при чем. Да и вся эта история совсем не об убийстве, ведь так? Не для прессы. Им бы только писать про золотую молодежь, прелестные голубые глазки и шестизначный счет Школы журналистики университета Кэрролла. Число погибших – всего лишь бонус.)

Иногда они писали: Шарлотта Колберт, жертва, а иногда – Шарлотта Колберт, выжившая, будто не могли определиться.

Первое, что вам следует знать, доктор Назари: все это неправда.

1

СЕЙЧАС

Без паники. Эти слова я повторяю как мантру.

– Шарлотта, судя по отзывам читателей, нам нужно больше полос, – говорит Уолтер Монтегю, шестидесятипятилетний глава «Кроникл».

Делаю глоток воды, прежде чем ответить: я взяла на заметку совет из нашей майской статьи о том, как оставаться спокойным на работе. Не отвечайте, пока не будете точно знать, что скажете, – так советовал наш коуч.

– Можем ли мы рассчитывать на увеличение финансирования? Как вы знаете, я бы с удовольствием усилила нашу команду по фактчекингу. А еще один старший редактор…

– Нет, – говорит Уолтер. – Может, в следующем году.

– Сколько именно полос вы хотите?

Я слышу в своем голосе нарастающие нотки британской чопорности. Я давно заметила одну вещь: чтобы подавить американцев, нужно косить под британскую королеву – чем больше, тем лучше.

– Шестнадцать, – спокойно отвечает Уолтер.

Черт.

– Уолтер, как вы знаете, у «Кей» небольшой штат. – К сожалению, Уолтер знает еще и то, что, если он прикажет мне прыгнуть, я спрошу, как высоко. – Я бы с удовольствием увеличила количество полос. У команды отдела моды есть несколько великолепных идей относительно грядущих съемок. – Грядущих? Полегче, Чарли. – Однако при наших нынешних возможностях я не…

– Шестнадцать полос, – повторяет Уолтер. – С третьего квартала. – Он смотрит на часы. – Мне нужно идти. Шарлотта, как всегда, был рад встрече.

Лично я никогда не была рада встречам с Уолтером, ставшим главой корпорации два года назад, после смерти его отца. Меня же в то время только назначили главным редактором «Кей», воскресного приложения к «Кроникл», входящей в четверку крупнейших газет страны. Уолтер пригласил меня на ланч и, брызжа слюной, стал рассуждать о «старых добрых временах», когда «мужчины могли быть мужчинами, а женщины – женщинами». Я улыбалась во все тридцать два, терпела, пока он «грел» мои руки в своих, но не позволила ему зайти дальше. Именно тогда он впервые потребовал от моей команды больше полос: больше полос – больше рекламы, больше рекламы – больше денег, для него это так же просто, как заказать лосося.

Я целую его в обе щеки. Этой уловке я научилась, когда переехала в Нью-Йорк девять лет назад. Такое поведение смущает и обезоруживает американцев.

– Надеюсь, вы прекрасно проведете время в Куршевеле. Передайте Лианне привет от меня.

Как только он уходит, я падаю в кресло рядом с Алисией, моим шеф-редактором.

– Он что, издевается? – Ко мне возвращается мой британско-нью-йоркский выговор. – Еще шестнадцать полос? Мы и так еле справляемся.

– Можем выжать еще четыре из «Путешествий». – Алисия достает свой «Смитсон» и что-то записывает. – Можем растянуть раздел с подарками на весь четвертый квартал… Но нам придется придумать что-то новое к январю.

– Господи. – Я разглаживаю брюки и встаю. – Можешь подключить Кристин и Миру, когда поднимешься? Я буду минут через десять. Или пятнадцать.

– Будет сделано. – Алисия указывает на лифт наманикюренной рукой. – Ты ведь не пойдешь по лестнице, да? Тут же двадцать этажей.

– Ну и прекрасно, – говорю я, – лучше кофеина.

* * *

Нет, это не лучше кофеина. Я взмокла, я в отчаянии, а еще – мне страшно. На лестнице никогда никого нет, и только мои каблуки цокают по ступенькам. Моя команда видит в этом причуду успешной женщины: Ты же знаешь Шарлотту, она из чего угодно сделает тренировку! Вот он, образ, создаваемый годами: суровый босс, который работает усерднее всех, уходит позже всех и требует от своих сотрудников полной отдачи. Иногда переполненные энтузиазмом стажеры или новенькие редакторы поднимаются со мной по лестнице, используя мою привычку как предлог для разговора тет-а-тет, но надолго их не хватает. Слава богу.

Я останавливаюсь, чтобы отдышаться, роюсь в сумочке от «Шанель», пытаясь найти супердезодорант, который ношу с собой именно для таких случаев.

Я уже много лет хочу избавиться от боязни лифта. Нур, мой психотерапевт, говорит, что преодоление травмирующего воспоминания начинается с десенсибилизации: сначала ненадолго зайти в лифт, не давая дверям закрыться, в следующий раз проехать один этаж. Но в лифте я всегда кого-нибудь встречаю. Я работаю в «Кроникл» с тех пор, как закончила Кэрролл, здесь я знаю всех. И даже если я кого-то не знаю, меня знают все. Я выделяюсь из толпы благодаря своему прошлому, профайлу¹ на сайте «Форбс» и деловому костюму, которому никогда не изменяю (темная рубашка и черные брюки: могу пролить на себя все что угодно, никто не заметит). Иногда я говорю себе, что можно было бы попробовать терапию с лифтом в субботу. Но я так ни разу и не попробовала.

С другой стороны, у меня крепкие ноги.

В моем кабинете на восемнадцатом этаже ждет Мира, глава отдела «Путешествия», этакий кудрявый ураган. Она может свернуть горы, но только если будет уверена, что вся слава достанется ей. Не могу поверить, что Джули, моя помощница, разрешила Мире зайти ко мне в неназначенное время. Нам придется еще раз поговорить о том, кого и когда пускать в мой кабинет, Джули.

– Еще четыре полосы? – спрашивает Мира, как только я вхожу. – Шарлотта, это просто безумие. С третьего квартала? Даже не знаю, с чего начать.

Я сажусь и жду. Я уже работала с такими людьми, как Мира, и знаю, как вести себя с ними. Жаль только, что во время разговора передо мной не будет чашечки чая.

– Это просто невозможно, Шарлотта! – Мира начинает ныть. – Ты знаешь, какой у нас низкий бюджет на съемки. Артовая съемка никогда не дает достаточно эффектной картинки, и часть текстов, с которыми мы работаем…

– Я слышу тебя, Мира, – говорю я. (Этому приему меня научил мой первый босс в «Кей»: сначала «Я слышу тебя», затем многозначительная пауза. Каждый раз срабатывает.) – Конечно, это непростая задача.

– Да, – жалобно говорит Мира. – Просто…

– Полагаю, у нас назначена встреча на среду. – Для большего эффекта я щелкаю мышкой и смотрю на экран, будто просматриваю свой календарь. Компьютер даже не включен. – Я бы хотела услышать твои соображения насчет того, как мы можем заполнить эти полосы. Я знаю, мы справимся.

Мира продолжает смотреть на меня.

Господи.

– Я знаю, это в наших силах, – повторяю я. – И рассчитываю на тебя.

Вот оно. Лицо Миры смягчается: она уже почти готова согласиться.

– Спасибо, – говорит она. – Ты права. Мы ведь всегда справляемся, не так ли?

Она старается строить фразы на британский манер. Интересно, понимают ли люди, что они коверкают британский английский, когда пытаются произвести на меня впечатление? Даже не знаю, это меня раздражает или скорее забавляет.

После ухода Миры я включаю компьютер и проверяю входящие. Джули разделила мои письма на папки: «Срочные», «Приглашения» и «Игнорировать».

Первое в «Срочных» – письмо от Джордана Форда. Тема: «Кое-какие новости».

– Джули? – зову я, мой голос слегка дрожит. – Можно чашку чая?

Электронные письма – это его новая фишка. Привет, Чарли – так начиналось первое, отправленное чуть больше двух лет назад. Я почти слышала, как он это говорит, как раскатывает р в моем имени. Я пойму, если ты не ответишь, – утверждало второе. – Надеюсь, с тобой все в порядке. Потом вежливые поздравления с назначением на должность главного редактора и… Что там было последним? Боже. Восьмая годовщина. Дерьмовый день, – написал он, но вообще он должен был догадаться, что я не отвечу и на это.

Навожу курсор на его имя. Даже не замечаю, как кликаю по нему, но вдруг письмо открывается.

Привет, Чарли.
Не думаю, что ты читаешь мои письма. Поэтому. Привет, помощница Чарли. На этот раз Чарли должна прочитать письмо, оно про Кэрролл.

Входит Джули с чаем. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь про письмо – как Джордан посмел заговорить о Кэрролле с моей помощницей? – но почти сразу же закрываю его, так и не найдя слов. Меня это бесит. Я еще никогда не теряла дар речи на работе. Неужели мой бывший всю оставшуюся жизнь будет ходить по пятам за новой, к-счастью-все-пережившей версией меня?

– Спасибо, – бормочу я Джули, но она уже закрывает дверь.

Я видел Стеф вчера вечером. Она говорит, что пришло время внести ясность. Ее слова, не мои.

Я обхватываю кружку ладонями. Она невыносимо горячая, как я люблю. Фарфор обжигает пальцы. Мне легче, но ненамного.

Она хочет снять фильм. «Основано на реальных событиях» и все такое. На десятую годовщину. У нее уже есть киностудия и контракт с режиссером.

Я представляю себе актрису – энергичную и неловкую, какой была я в двадцать три: она сползает по стене маленькой комнаты, она в шоке, ее глаза широко раскрыты. За кадром кричат: «Снято!»

* * *

Стеф говорит, что все мы должны в этом участвовать. Говорит, это и наша история тоже. Она довольно серьезно настроена – думаю, из-за того, что случилось с Кейт.

Мое дыхание учащается. Перед глазами все плывет. Иди домой, – строго приказывает голос в моей голове. – Возьми себя в руки. Разберись во всем. Ты можешь с этим разобраться.

Я спрашивал о тебе. Она сказала, ты вряд ли захочешь участвовать. Но я подумал, что ты должна знать.
Джордан

Я судорожно хватаю телефон.

– Привет, – говорю я, когда слышу знакомый голос. – Мне… мне нужно тебя видеть. Как можно скорее.

ИНТЕРВЬЮ, ВЗЯТЫЕ ААРОНОМ КАЦЕМ ДЛЯ КНИГИ «ПАДЕНИЕ: ФИНАЛЬНЫЙ ОТЧЕТ О ТРАГЕДИИ В КЭРРОЛЛЕ»
Стефани Андерсон, ведущая программы «Вечер со Стефани Андерсон» на канале «Кей-би-си»: Та ночь изменила мою жизнь. Это было ужасно, но те события сделали меня той, кто я… Подождите, давайте заново. Это была трагедия. Она изменила меня, но все же… Нет, можно еще раз, спасибо. Переживая нечто подобное, ты меняешься, и после этого я стала лучше как журналист, лучше как человек. Используйте этот вариант, пожалуйста.
Гуннар Корхонен, автор журналистских расследований, лауреат премии Вайнхарта: Все это было так нереально. Мы долго изучали репортажи, а потом сами попали в них.
Джордан Форд, ответственный редактор «Дабл-ю-эн-би-си»: На самом деле я мало что помню.
Гуннар: Подобные вещи происходят постоянно, но из-за того, как все случилось, из-за людей, вовлеченных в эти события, наша история так прогремела.
Джордан: Да. Ой, извините, невнятно ответил. Да, меня до сих пор узнают. М-да. Я замечаю, как люди на меня пялятся. Ничего не говорят, просто пялятся.
Гуннар: Хорошо, может быть, именно такие вещи не происходят постоянно. Я переборщил. Та ночь была особенной. Не могу подобрать другого слова.
Джордан: Они не оставляли нас в покое.
Гуннар: Репортеры обращались с нами как с животными в зоопарке. Не давали прохода, тыкали. Кричали. Гуннар! Гуннар! Последнее, что вы помните?
Стефани: Каждый раз, когда я рассказываю об очередном преступлении в своем шоу, каждый раз, когда я беру интервью у человека, которого подозревают в чем-то ужасном, у меня перед глазами стоит ее лицо.
Несмотря на многочисленные попытки связаться с Шарлоттой Колберт, она так и не ответила на просьбы об интервью.

2

СЕЙЧАС

Добравшись до кабинета с табличкой «Доктор Назари», спрятанного в лабиринте комнат помпезного здания на Колумбус-Серкл, я меняю каблуки на кроссы – я так давно в Америке, что уже не называю их кроссовками, – и натягиваю старый свитер поверх рубашки. Дело в том, что перед сеансом мне нужно перевоплощение из «меня-редактора» в «меня-пациента». Иначе я ловлю себя на том, что отрывисто говорю Нур нечто вроде: «Таков прогнозируемый рост во втором квартале». Я утрирую, но лишь слегка. Я плачу кучу денег за то, чтобы распутать узлы в моей голове, и мне нужно знать, что оно того стоит. Так что да, кроссы и свитер.

– Шарлотта, – мягко произносит Нур.

Она приглашает меня войти.

– Привет. – Когда я разговариваю с Нур, мой голос тоже меняется: он становится тихим, похожим на мой прежний. От личины «меня-редактора», резкого и строгого босса, на сеансе я избавляюсь, как от старой кожи. – Спасибо, что впихнула меня в расписание.

– Всегда пожалуйста, – говорит Нур. – Ты сказала, это срочно?

Я осторожно опускаюсь на диван. Этот момент – ощущение, что я вот-вот сломаюсь, – напоминает мне о маме.

– Стеф хочет снять об этом фильм, – говорю я без предисловий. – На десятую годовщину. Я не знаю, что делать.

Это не совсем так. Я потратила последние несколько часов на то, чтобы придумать план А, план Б и вариант на самый крайний случай. Но я не могу рассказать об этих планах Нур.

– Стефани Андерсон? – переспрашивает Нур. – Ведущая «Кей-би-си»? – Она что-то записывает. – Которая училась с тобой в Кэрролле? Сестра-близнец…

Нур замолкает. Слово Кейт – одно из тех, что мы не используем в ее кабинете, – повисает в воздухе.

– Да.

– И кто-то будет играть тебя в этом фильме?

– Ну да. – Будто ком встал в горле. Конечно, это не так. Просто я ощущаю нечто подобное каждый раз, когда говорю о Кэрролле. – Думаю, Стеф выберет кого-нибудь на мою роль.

– Понимаю.

– Я не могу, – говорю я. Обычно на сеансах я спокойна и сосредоточенна, мне нравится думать, что из всех пациентов Нур я лучше всех выражаю свои мысли. – Я не могу.

– Не можешь что? – спрашивает Нур.

– Не могу пережить те события снова. Не могу.

Это правда. Не вся, конечно. Но правда.

– Ты уже пережила… это, – осторожно говорит Нур.

В самом начале я составила для нее список слов, которых нужно избегать. Багровое Рождество. Гуннар Корхонен. Кейт Андерсон.

– Но это… – Я пытаюсь продолжить. И замолкаю.

Тогда часть меня умерла. Я могу сказать Нур об этом. Но я не могу сказать ей, что если моя ложь раскроется, то от меня, наверное, ничего не останется.

– Это другое, – говорю я наконец.

– Правда? – мягко спрашивает Нур. – Давай обсудим. Ты пережила все, что тогда случилось. Пережила и выход книги.

Книга. Тогда я еще не знала, но Аарон Кац готовил бомбу замедленного действия с того самого дня, с того самого момента. Месяцами эта история преследовала меня повсюду – название, которое дали ей журналисты, я не произношу. И только я подумала, что все закончилось, Кац подписал контракт на книгу. «Падение» вышло на вторую годовщину: трагедия, что потрясла нацию, – первый полный отчет, записанный со слов очевидцев. И я, дура, прочитала книгу.

Она меня уничтожила.

Несколько месяцев спустя, когда я снова начала выходить из квартиры, после всех лекарств, бесед с психотерапевтом и долгов, я поняла, что больше не хочу быть писательницей. Для разговора о произошедшем не было слов. Не то чтобы я не могла их найти, нет, их просто не существовало. В итоге я решила стать редактором: я хотела работать с уже существующими словами, а не выдумывать собственные. Тогда это казалось мне таким ненужным, таким бессмысленным.

В тот год я многое для себя решила. Например, что больше не позволю себе так сломаться.

– Сейчас все иначе, – говорит Нур. – Сколько мы уже работаем, семь лет? Подумай о навыках, которые тебе удалось развить. О навыках, которых не было, когда мы впервые встретились.

Когда мы впервые встретились. До Триппа, до «Кей», до таунхауса в Верхнем Ист-Сайде² и моей грин-карты. Трипп любит рассказывать о том, как мы познакомились: «Ты выпивала в одиночестве, строила глазки официантам. Я увидел тебя и подумал, что ты, наверное, самый интересный человек в зале». (Затем я добавляю: «А потом я заговорила», и этим мы каждый раз смешим людей на всяких званых ужинах.) Но мне больше нравится слушать рассказ Нур о том, как она увидела меня в первый раз. Я испытываю странное удовольствие, когда слышу, что была ужасно худой, бледной, похожей на загнанного в клетку зверя. Ее слова напоминают мне: я больше не такая. И не могу снова стать такой.

Когда я говорю это вслух, Нур начинает разглагольствовать о том, что все мы лишь улучшенные версии себя самих, что мы носим в себе наши прошлые «я», как русские матрешки. Я не часто пропускаю мимо ушей слова Нур, но это как раз тот случай.

Она продолжает:

– Давай поговорим о кубиках, из которых состоит твоя жизнь.

Мы уже делали такое упражнение раньше. В теории оно должно успокаивать меня: если один кубик выпадет – например, мы с Триппом расстанемся, – другие не сдвинутся с места. Честно говоря, после таких игр мне кажется, что моя жизнь – цепочка костяшек домино, которые сейчас начнут падать, но, как говорит Нур, это мозг меня обманывает.

– Работа, – сразу же отвечаю я. – На работе меня уважают, сотрудники восхищаются мной. Я была в списке «40 до 40», я стала «Человеком года», я получила две награды за инновации в медиа, у меня появился профайл в «Форбс».

Я снова начинаю чувствовать себя собой.

– Что еще?

– Ну, Трипп. В следующем году он станет моим мужем. – Я вспоминаю Триппа: его широкую мальчишескую улыбку, его дрожащие руки, когда он протягивал мне коробочку с кольцом своей бабушки. Я запомнила, потому что это шло вразрез с его знаменитой решительностью. Он очень меня любит, вот почему боялся отказа. Раньше я никогда не видела его таким. – И моя семья в Лондоне, конечно. Моя сестра. – Фелисити, ей восемнадцать, и я люблю ее больше всех на свете. – Мои мама и папа.

Я никогда не прощу себе того, что им пришлось пережить по моей вине. Заголовки «Дейли мейл» пестрели моим именем, в парадную дверь ломились журналисты, одноклассники Фелисити своими вопросами доводили ее до слез. Тогда я закрылась ото всех, жила внутри плотного серого облака, но сейчас мне ужасно тяжело думать об этом. Будто мои родители и так мало страдали.

– Мама и папа любят Триппа, – вдруг говорю я. – Они так гордятся… мной. Они даже заказывают «Кроникл», чтобы иметь возможность почитать мой журнал, хотя он приходит с опозданием в месяц.

Я знаю, мама рассказывает обо мне всем: продавцам, соседям, эрготерапевту Фелисити. Чарли все еще в Нью-Йорке, у нее важная работа, вы бы видели, где она сейчас живет, она выходит замуж, можете себе представить?

– Как мило, – говорит Нур. – Что еще?

– Ну, Оливия, конечно.

Мало что уцелело после тех событий, обрушившихся на мою жизнь, словно ядерный взрыв, но наша дружба не пострадала, и то только потому, что Лив всегда была рядом. Моя лучшая подруга до сих пор звонит мне минимум раз в неделю и приезжает раз в год – ровно на четыре дня, с четверга по воскресенье. В этом году она не приехала, но лишь потому, что недавно родила. Я видела ребенка по «Фейстайму». Он немного странный.

– Что-нибудь еще? – говорит Нур.

– Ну… Нью-Йорк.

Я не могу сказать никому, кроме Нур, потому что это слишком глупо. Но после случившегося я влюбилась в этот город. Раньше я не видела в нем ничего особенного: все время слишком жарко или слишком холодно, вокруг грязь, ругань и заоблачные цены. Почти как Лондон, но злее, дороже и суровее в плане погоды.

– Я бы не смогла отсюда уехать, – продолжаю я. – Мне нравится в Нью-Йорке все, даже самое плохое.

Нью-Йорк – это город непотопляемых. Вокруг ходят люди, одетые как Папа Смурф или Человек-паук, они напевают себе под нос, носят змей вместо шарфов, но именно эти люди возьмут тебя за руку, если вдруг у тебя случится паническая атака в метро (лондонцы ни за что так не поступят). В Нью-Йорке постоянно ощущаешь себя живым, ведь, когда тебе грубят, льстят, предлагают бесплатный кофе и все это в течение получаса, ты чувствуешь, что так и должно быть. Быстрый ритм города похож на морской прилив – сначала снесет, потом опять поставит на ноги. Говорят, если ты проведешь здесь десять лет, то станешь настоящим ньюйоркцем. Мне осталось восемь месяцев.

– Позволь добавить. Ты стала заботиться о себе гораздо лучше, Чарли. Ты ешь, даже когда не голодна. – Нур знает: голод – первое, что покидает меня, когда начинаются проблемы. – Ты принимаешь пищевые добавки. – Это заслуга Триппа: он считает, что ключ к полноценной жизни – гольф и пищевые добавки. – Ты держишь себя в форме.

– Раньше я уделяла себе мало внимания, потому что была моложе, – пытаюсь я оправдаться за свою молодость, когда мой рацион состоял из кусочков пиццы за доллар и коктейлей за двадцать.

– Да. Теперь ты старше, ты лучше знаешь, как о себе позаботиться, – заключает Нур.

Я думаю, но не говорю вслух: теперь я могу потерять гораздо больше.

Иногда я спрашиваю себя, не случись этого, было бы в моей жизни все то, чем я дорожу: моя работа, Трипп, наши отношения? Я не могу представить одно без другого. Моя прежняя натура – беззаботная, наивная, открытая – как-то не вяжется с Триппом, таким целеустремленным и успешным, что братья называют его Молотом (к тому же у Триппа еще и довольно квадратная голова). Прежняя «я» не вяжется с работой в «Кей». Но, наверное, все так думают о своей молодости.

– Послушай, Чарли, не пришло ли время поговорить о тех событиях?

– Мы и так о них говорим, – упираюсь я почти как ребенок.

Нур не обращает внимания на мои слова.

– Можем начать с самого начала. – Она говорит все так же мягко, но уже более оживленно. – Когда ты только приехала в Нью-Йорк. И дойдем до той самой ночи. Медленно. Спокойно. – Она обводит рукой комнату. – Если захочешь остановиться, мы остановимся.

– К чему это все? – как-то хрипло спрашиваю я, хотя знаю ответ.

Нур не первый год пытается склонить меня к такому эксперименту – вроде бы это называется проработкой травмы. Мы можем сильно продвинуться, – мягко сказала она однажды, а потом строго добавила: – При условии, что пока не будем говорить о той самой ночи.

Нур продолжает:

– Представь, что твой мозг – фабрика. – Это я тоже уже слышала. – Мозг обрабатывает большинство происходящих с тобой событий и трансформирует их в воспоминания. Но когда случается что-то ужасное, как, например, то, через что тебе пришлось пройти, Чарли, фабрика не справляется. Механизмы ломаются. Все отключается. Воспоминание не обрабатывается и превращается в – как ты это называешь? – черную дыру.

Я сказала это во время нашего первого сеанса. Доктор Назари, та ночь для меня как черная дыра.

– Мозг пытается защитить тебя и не дает вспомнить. Остро реагирует на некоторые моменты. – Лифты. Чьи-то резкие движения. Первый снег. – Он не хочет больше отключаться. Но если в течение нескольких сеансов разобрать тот год по косточкам, в безопасной и доверительной обстановке… – Ее голос так успокаивает. – …твой мозг сможет обработать… те события. Они трансформируются в воспоминания, страшные воспоминания, разумеется, – спешит добавить она. – Но ты станешь к ним менее… восприимчива.

– И все вспомню.

Прозвучало как упрек.

– Этого я не знаю. – Нур слегка улыбается. – Но, мне кажется, Чарли, такой подход может помочь.

Твое «кажется» – это не то, за что я плачу. Я лишь думаю об этом. Вслух не говорю. Плачу, как тебе известно, сотни долларов в неделю, чтобы научиться справляться с собой: правильно дышать, успокаивать себя, контролировать эмоции. Твое «кажется» не…

Но Нур все еще продолжает:

– Десятая годовщина в любом случае стала бы для тебя испытанием, Чарли. Даже без фильма. Об этом снова будут говорить в новостях. Люди снова начнут спрашивать тебя о случившемся. Их вопросы не будут такими тактичными, как мои. – Она улыбается так, будто мы делимся секретами. – Наш новый метод может тебе помочь. Когда выйдет фильм Стефани…

– Если ее фильм выйдет, – перебиваю я.

– Да. Конечно. – Нур указывает на настенные часы. – Наше время подошло к концу, Чарли. Подумай о моем предложении. Что бы ты ни решила, запомни: ты со всем справишься. Ты прошла долгий путь.

Я хотела бы сказать ей правду. В самом деле хотела бы. Ты права, Нур, я прошла долгий путь. Теперь мне и падать гораздо дольше, чем тогда, когда я только начинала лгать.

Рядом со станцией метро «57-я улица» в витрине магазина электроники стоит телевизор. Он постоянно транслирует «Кей-би-си», канал Стеф. Обычно я вижу только рекламу с ней – я сижу у Нур с шести до семи, а шоу Стеф начинается в восемь, – но сегодня сеанс был вне расписания, и по дороге к метро я чувствую на себе взгляд Стеф, ее глаза такие же зеленые и выразительные, как у сестры.

Иногда я перехожу дорогу, чтобы только ее не видеть. Но сегодня мне уже все равно. Ведь я и так думаю о ней. В новом выпуске «Вечера со Стефани Андерсон» на Стеф приталенное темно-синее платье – кажется, от «Пьер Мосс» – и жемчужные серьги. Она не сильно изменилась за девять лет, хотя я уверена, что ради этого она пошла на многое. Ей не дашь больше двадцати пяти. Стеф всегда казалась мне холодной и даже какой-то жуткой – в этом был ее шарм, в том, как она умела включать и выключать это выражение лица, – но перед камерой она такая приветливая, сама добродетель.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на нее. Гость что-то говорит, и она смеется, откидывая голову назад, ее пышные волосы касаются спины. Будто бы ей ни до чего нет дела.

Я вспоминаю письмо Джордана: Она говорит, что пришло время внести ясность.

Она говорит, что пришло время.

Глядя на нее, я думаю о своей сестре. О маме и папе. Если Стеф снимет фильм, все повторится. Прячущиеся в кустах папарацци, нечеткие полароидные фото в газетах. Моим родителям шестьдесят три и шестьдесят девять, но они выглядят лет на десять старше: из-за смерти Адама они постарели раньше времени, стали слабыми и заторможенными еще до того, как им исполнилось сорок. Папа забывает принимать лекарство от давления. Сестра уже достаточно взрослая для того, чтобы задавать вопросы, на которые они не смогут ответить. Если все повторится, они не выдержат.

Но вдруг я осознаю, что это не повторится.

Сейчас все будет гораздо хуже.

Девять лет назад я была никем. Сейчас я главный редактор, невеста богатого наследника, женщина, которую сотни раз снимали профессиональные фотографы. Единственная свидетельница, до сих пор не имевшая дело с журналистами. Вот о чем они будут писать снова и снова. Для прессы нет более лакомого кусочка, чем успешный, безупречный человек, хранящий свои тайны. Раньше мое молчание их раздражало. На этот раз оно приведет их в ярость.

Я слежу за тем, как двигаются губы Стеф, как она смотрит в камеру своим фирменным взглядом: полуулыбка, прищуренные глаза, устремленные прямо на тебя. Для Стеф этот фильм – очередной тщеславный проект, попытка стать ближе к зрителю. Вступительные титры перетекают в надпись «Посвящается Кейт», надпись недолго светится, затем гаснет. Потому что быть успешной, красивой и беспечной недостаточно. Даже я это знаю. Нужна какая-то трагическая история за плечами, иначе пол-Америки переключится на другой канал, приговаривая: «Что за противная ведущая?»

Мои руки сжимаются в кулаки. Я не могу позволить ей это сделать.

Я не позволю.

1.Профайл – здесь: статья, в которой указаны профессиональные достижения человека, а также его качества и характеристики.

2.Верхний Ист-Сайд – один из самых престижных районов Нью-Йорка.