Переводчик Евгений Юрьевич Шешин
© Джон Китс, 2021
© Евгений Юрьевич Шешин, перевод, 2021
ISBN 978-5-0053-3788-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Лорд Байрон был одним из первых, кто озвучил проблему стиля, сводимого исключительно к языку, указав на серьезную уязвимость для критики тех творений Китса, в которых он обращается к античности и её героям. Строфа 60 одиннадцатой песни «Дон Жуана» всецело посвящена бедняге (poor fellow) Китсу, чей рассудок показался Байрону странным (Tis strange the mind), а выпавший жребий – несчастливым/неуместным (His was an untoward fate). Странность и неуместность «сраженного наповал одной критической заметкой» (who was kill’d off by one critique) Китса кроются, согласно неапологетичному снобу (по современной характеристике, выданной Байрону Independent), в том, что он (Китс) «…не зная Греческого <языка>, удумал толковать о греческих богах примерно так, как, мнилося, они и разговаривать должны» (without Greek /Contriv’d to talk about the gods of late,/Much as they might have been suppos’d to speak3).
К чему ворошить весь этот быльем поросший пепел известной контроверзы? Но ведь Байрон заставляет задуматься, – и в первую голову переводчиков Китса, т. к. именно они, надо полагать, и призваны свыше дабы уловить интонацию переводимого текста и, адекватнейшим образом выразив замысел автора, снабдить благодарного читателя надежным ориентиром. Ничего нет удивительного и в том, что, для лучшего понимания стилистических особенностей античных фантазий Китса, переводчик обратился к его первым критикам. Здесь, правда, следует сказать, что приведенное выше суждение Байрона относительно ««одной критической заметки»» надлежит считать весьма и весьма далеким от реальности: Китс был ««сражен наповал»» не критикой, а туберкулезом (который свел в могилу и мать поэта, и его младшего брата Тома). Что же касается критиков, то их, помимо Байрона, было не так много. Заметки во «вражеских» изданиях (исповедовавших идеологию тори, оппонентами которой были Китс и его литературные друзья – Ли Хант, Уильям Хэзлитт и др.) отличались солидным и обстоятельным подходом и потому навряд ли могли серьезно задеть Китса. Оскорбления наносил как раз Байрон – в приватных письмах (с сентября по декабрь 1820) своему респектабельному издателю и близкому другу Джону Мюррею4, которые Китс, разумеется, не читал и читать не мог. Да и «Дон Жуан» увидел свет в 1824 году, три года спустя трагической кончины автора «Эндимиона». Приведем отрывок из письма Китса, в котором он сам говорит о диаметрально противоположных байроновским эстетических установках. Так в сентябре 1819 Китс пишет своему брату Джорджу (предварительно сообщив ему о счастливом избавлении от «навязчивой боли в горле»: «Ты говоришь о Лорде Байроне и обо мне – между нами настолько большая разница. Он описывает то, что видит, а я – то, что в моем воображении. Моя задача наитруднейшая.» (You speak of Lord Byron and me. There is this great difference between us: he describes what he sees – I describe what I imagine. Mine is the hardest task5). Если же вернуться к теме якобы убившей Китса критики, то и здесь находим совершенно недвусмысленную оценку событий самим поэтом. В письме Джорджу от 29 октября 1818 он говорит: «Это – всего-навсего сиюминутно: думаю, что после смерти я буду среди Английских Поэтов. Теперь же, будучи вопросом злободневным, попытка «Quarterly» сокрушить меня лишь сделала меня более известным, а среди книголюбов стало обычным говорить: «Спрашивается, с чего это «Quarterly» решило у самое себя перегрызть глотку».» (This is a mere matter of the moment: I think I shall be among the English Poets after my death. Even as a matter of present interest, the attempt to crush me in the «Quarterly» has only brought me more into notice, and it is a common expression among book-men, «I wonder the «Quarterly’ should cut its own throat6).
Итак, мы видим, что критика, сколь бы резкой она ни была, совсем не беспокоила поэта. Волновался впоследствии сам Байрон, о чем он и пишет в письме Мюррею 26 апреля 1821, спустя всего два месяца после кончины Китса: «Правда ли – Шелли пишет мне, что бедный Джон Китс (NB: не Джонни Китис, как Байрон любил называть его при жизни – прим. переводчика, выделено мной. – Е.Ш.) скончался в Риме из-за критики „Quarterly Review’“? Я очень сожалею об этом – хотя я думаю, что он как поэт сел не в тот экипаж, а запашок Предместья со <всей этой его> тарабарщиной на Кокни и стремление версифицировать Пантеон Тука7 и Словарь Лемприера8 <вконец> испортили его. – По опыту знаю, что злая критика действует на незрелого автора как настойка Болиголова – меня однажды так приложили – я был отправлен в нокдаун (имеется ввиду уничижительная критика байроновской сатиры „Английские Барды и Скотч-ревьюеры“ (1809) в заметке, опубликованной Генри Брумом9 в „Эдинбургском Обозрении“, которая, впрочем, только способствовала росту популярности автора Чайльд Гарольда. – прим. переводчика) — но я снова встал на ноги. – И обошлось без разрыва кровеносного сосуда – я только махнул три бутылки кларета и начал писать ответ – да в той Статье и не было ничего такого, за что я мог бы невозбранно настучать Джеффри10 по голове самым что ни есть благороднейшим образом.» (Is it true – what Shelley writes me that poor John Keats died at Rome of the Quarterly Review? I am very sorry for it – though I think he took the wrong line as a poet – and was spoilt by Cockneyfying and Suburbing – and versifying Tooke’s Pantheon and Lempriere’s Dictionary.– I know by experience that a savage review is Hemlock to a sucking author – and the one on me – (which produced the English Bards &c.) knocked me down – but I got up again. – Instead of bursting a blood-vessel – I drank three bottles of claret – and began an answer – finding that there was nothing in the Article for which I could lawfully knock Jeffrey on the head in an honourable way11).
Можно сказать, что неприязнь Байрона и, как следствие, неприятие им эстетических установок и самой поэзии Китса были вызваны целым рядом причин, среди которых и различное социальное положение, и круг общения, и литературные предпочтения двух ярчайших представителей романтизма. Байрон был аристократ «шести футов росту и <вдобавок> лорд» (как отмечал сам Китс, давая оценку одной благосклонной к Байрону критической статьи). Китс принадлежал к «среднему классу», испытывал денежные затруднения и был убежден, что именно «лордство» Байрона является главнейшей причиной его столь оглушительной литературной славы. Если говорить об эстетических позициях, то и здесь видим существенные расхождения: Байрон с пиететом относился к XVIII столетию, которое называют «Августовским веком» английской поэзии или веком классицизма. Александр Поуп был для Байрона безусловным авторитетом. Китс, напротив, был настроен критично, а в пространном солилоквиуме, названном им «Сон и Поэзия» (Sleep and Poetry), не пощадил «злосчастное и богомерзское племя кустарей, Поэзии надевших маску» (A thousand handicraftsmen wore the mask/ Of Poesy. Il-fated, impious race!), имя которым легион, «сновавших туда-сюда с обветшанным штандартом, усеянным девизами пустозвоннейшими с крупно намалеванным одним лишь именем – Буало» (they went about,/Holding a poor, decrepid standard out/Mark’d with most flimsy mottos, and in large/The name of one Boileau12). Именно атака на досточтимого Поупа и вызвала ярость Байрона: следует повнимательнее вчитаться в дошедшие до нас материалы, поскольку современные трактовки конфликта Byron vs. Keats склонны обрываться, так сказать, на полуслове, ограничиваясь, по-сути, скетчем Харлоу13, представляющем, как кажется, несколько преувеличенный портрет пресловутого сноба, с презрительной полуусмешкой встречающего выход в литературный свет головастика Озерного и первейшего поэта ненавистного Кокнидема14. В 1833 г. вышло 17-ти томное издание произведений Байрона (The Works of Lord Byron: With His Letters and Journals, and His Life, by Thomas Moore, Esq.). Том № XV содержит любопытнейшие материалы, а именно: значительную часть задуманного Байроном памфлета, который, будучи набран уже в 1820 г., так никогда и не был полностью издан. Этот набросок озаглавлен как «Некоторые замечания по поводу Статьи в № XXIX Blackwood’s Magazine’, август 1819», имеет дату и место написания, проставленные самим автором: Равенна, 15 марта 1820 г. Эпиграфом служит обращенье ведьм из Макбета к Гекате (Акт III, сцена 5): Что? Как, Геката? Хмуришь брови ты. (Why, how now, Hecate? You look angrily). В этом довольно пространном сочинении находим ключ к пониманию истинного отношения Лорда Байрона к поэзии Китса и того враждебного настроя, который либо трактуется крайне однобоко в духе классового противостояния блистательного аристократа и выходца из низов восточного Лондона, при этом утверждается (см. сноску 13), что последний «просто завидовал успеху Байрона» (And there is also the simple envy Keats felt over Byron’s success), либо и вовсе рисуются фантастические картины, как например в главе о Китсе в «Истории английской литературы», написанной советским литературоведом Р.М.Самариным. Причем в последнем случае даже цитируемый автором перевод Г. Шенгели упоминавшейся нами пресловутой строфы из «Дон Жуана» явно «вплетен» в общую идеологическую канву, а полупрезрительная полудружеская интонация Байрона намеренно сглажена. У Самарина Китс, за которым «с возрастающим интересом» следят возмущенные «оголтелой травлей» Байрон и Шелли, показан как стремящийся избыть в себе «быстропреходящие… явления реального мира» – «для жизни, содержанием которой будет борьба». Помимо этого, как философ Китс проходит у Самарина по разряду «стихийного материалиста», преодолевая в себе самом не только быстропреходящие явления реальности, но и «абстрактно-туманную поэзию реакционной Озерной школы» с её «религиозной дидактикой и мистическими восторгами»15. Но вернемся к памфлету Байрона. Как отмечает Г. Бакстон-Форман, «этот памфлет конечно представляет собой, главным образом, ответ на некоторые утверждения одного из Блэквудских мясников в отношении самого Байрона; однако, благородный лорд, чувствуя себя уязвленным нападками одного человека, пошел крушить всё и вся вокруг, нанося яростные удары как не имевшим к нему касательства, так и оскорбившим его персонам, точно также он вел себя за одиннадцать лет до этого, опубликовав свою статью «Английские Барды и Скотч-ревьюѐры»» (English Bards and Scotch Reviewers); а Китсу досталось ни за что»»16. Китсу «досталось» за «Сон и Поэзию» и Александра Поупа: именно отрывок про «кустарей, надевших маску Поэзии» больше всего разъярил Байрона: он приводит в своем памфлете именно это место, да ещё подчеркнув особенно возмутившие его слова и выражения. Приведем этот отрывок так, как это сделал Байрон в середине марта 1820 г.:
But ye were dead
To things ye knew not of – were closely wed
To musty laws lined out with wretched rule
And compass vile; so that ye taught a school
Of dolts to smooth, inlay, and chip17, and fit,
Till, like the certain wands of Jacob’s wit,
Their verses tallied. Easy was the task18
A thousand handicraftsmen wore the mask
Of poesy19. Ill-fated, impious race,20
That blasphemed the bright lyrist21 to his face,
And did not know it; no they went about,
Holding a poor, decrepit22 standard out
Mark’d with most flimsy mottos, and in large
The name of one Boileau!23
[…Вы мертвых глуше пребывали
К вещам, о коих и не знали, —
Законам обручèнны лишь замшелым:
Всё по линейке омерзелой
Учили олухов науке обрезать,
Лощить до блеска, с припуском вшивать,
Чтоб наскорнячили они стишков без счета —
Се кустарей нечèстливых бесславная работа,
Под маскою Поэзии сокрытых,
Хулящих светлаго как тот ручей Пиита,
Не ведающих что творят, снующих,
Штандарт обвèтшанный торжественно несущих:
На нём, – в девизах хлипких, – разнесло
Одно лишь имя – Буало!]
Сразу за этим отрывком, в качестве баланса (as a balance to these lines), Байрон приводит и небольшой кусок из самых первых стихов Александра Поупа (from Pope’s earliest poems), причем выбрав наугад (taken at random) такой образец, какой был создан мэтром классицизма в возрасте Китса. Таким образом, мы видим, что Байрон, который всегда всей душой любил и почитал поэзию Поупа (<…> have ever loved and honoured Pope’s poetry with my whole soul <…>24) стремится не к безосновательным оскорблениям в адрес Китса, а к своеобразной дуэли, к честному поединку: ему хочется, чтобы все увидели ту громадную, на его взгляд, разницу между прославленным и любимым им поэтом и опусом молодого человека, который учится писать стихи, начавши с обучения этому искусству <других> (<…> of a young person learning to write poetry, and beginning by teaching the art <…>25). Поуп для Байрона – тот, у кого Английская лира зазвучала наиболее гармонично. Китс же – головастик Озерный, юный последователь шести или семи новейших поэтических школ, в которых он научился писать такие строчки (<…> a tadpole of the Lakes, a young disciple of the six or seven new schools, in which he has learnt to write such lines <…>26). Однако прежде чем обрушиться на Китса, Байрон куда более подробно говорит о влиянии на современную ему английскую поэзию со стороны снискавшего себе дурную славу триумвирата, известного, в их единой ипостаси, как «Озерные Поэты», а порознь – под именами Саути, Вордсворт и Кольридж. (the notorious triumvirate known by the name of «Lake Poets’ in their aggregate capacity, and by Southey, Wordsworth, and Coleridge, when taken singly27). Кольриджа Байрон совсем почти не затрагивает, чего не скажешь про Вордсворта и особенно Саути. К последнему Байрон относился с явной неприязнью из-за распускаемых сплетен: Саути посетил Швейцарию в 1816 г. и имел возможность наблюдать (скорее всего издалека и недолго) за жизнью Байрона, познакомившегося на вилле Диодати с семейством Шелли. По возвращении в Англию, – пишет Байрон, вспоминая те дни, – он <Саути> пустил циркулировать… некую записку, в которой говорилось, что упоминавшийся мною джентльмен (вероятно личный врач Байрона Джон Полидори) и я без разбора спали с двумя сестрами, «сформировав кровосмешения союз» (<…> On his return to England, he circulated… a report, that the gentleman to whom I have alluded and myself were living in promiscuous intercourse with two sisters, ’having formed a league of incest’ <…>28). Байрон на обвинение в «промискуитете» отвечает уверенно и спокойно – как человек, которому не в чем оправдываться и который сам может задавать оппоненту весьма неудобные вопросы. Но важно не это: нас совсем не интересует личная жизнь Байрона, Саути или Китса, если только она не ложится слишком уж мрачной тенью на их сочинения. В данном случае враждебный настрой в отношении лейкистов со стороны Байрона имеет вполне понятную личностную подоплеку, которой мы не будем придавать преувеличенно большого значения: нас интересует лишь то, что может помочь в понимании становления поэтического языка Джона Китса, и конфликт с Байроном дает переводчику не только пищу для размышлений, но и историческую перспективу. В лице Байрона Китсу оппонирует (так ли это? – попробуем разобраться) сам XVIII век, во всей его классической слепящей белизне. Так принято думать. Китс выступает в этом случае как пламенный «реформатор английского языка», обогативший, расширивший и.т.д, и.т. п. Байрон же, напротив, оказывается в рядах консерваторов, призывая «неучей» изучать древнегреческий язык и мифологию по Гомеру, Гесиоду и др., а не по переведенным на английский средневековым латинским текстам. Нужно понимать также и то, что автор «Еврейских мелодий» и «Манфреда» в своем памфлете ни слова не говорит об основополагающих принципах классицизма: его возмущает «деградация» английской поэзии, в которой повинны, по его мнению, критики «Эдинбургского Обозрения», Озерные <поэты>, <Ли> Хант и его школа, и все остальные с их школами, и даже Мур без всякой школы, а также докладчики-дилетанты в <предоставивших им кафедру> учреждениях, джентльмены в летах, переводящие и имитирующие, юные леди, внимающие и <благоговейно> повторяющие, баронеты, от скуки марающие бумагу портретами бездарных поэтов, и <прочие> лица благородного происхождения, допускающие оных поэтов обедать у себя за городом, немногочисленные светочи разума и многочисленные толпы лелеющих свою хандру – все они в последнее время объединились в <таком раже> уничижения, что устыдились бы не только их отцы, но и дети <непременно> устыдятся. А между тем, что получили мы взамен? <…> Нахлынул потоп сомнительных и малопонятных романических сочинений, копировавших <Сэра Вальтера> Скотта и меня самого, ведь мы оба сделали всё, что только можно было сделать из того недобротного материала, который был в нашем распоряжении, <и вдобавок> по ложной системе. Что же получили мы взамен? Медок29, который не является ни эпической поэмой, ни какой бы то ни было ещё; Талаба, Кехама, Гебир30 и прочая такая же тарабарщина, писанная всевозможными размерами и невозможным языком. Хант, возмогший создать ««Историю Римини»»31, столь же совершенную как басни Драйдена, вздумал отказаться от своего <самобытного> таланта и стиля в пользу каких-то <совершенно> невразумительных представлений о Вордсворте, которые, ручаюсь, он <и сам> не сможет объяснить. У Мура есть – — – - Но к чему продолжать? – —. (But the Edinburgh Reviewers and the Lakers, and Hunt and his school, and every body else with their school, and even Moore without a school, and dilettanti lecturers at institutions, and elderly gentlemen who translate and imitate, and young ladies who listen and repeat, baronets who draw indifferent frontispieces for bad poets, and noblemen who let them dine with them in the country, the small body of the wits and the great body of the blues, have latterly united in a depreciation, of which their fathers would have been as much ashamed as their children will be. In the mean time, what have we got instead? <…> A deluge of flimsy <ср. с flimsy mottos из возмутившего Байрона отрывка «Сна и Поэзии». – примечание переводчика> and unintelligible romances, imitated from Scott and myself, who have both made the best of our bad materials and erroneous system. What have we got instead? Madoc, which is neither an epic nor any thing else; Thalaba, Kehama, Gebir, and such gibberish, written in all meters and in no language. Hunt, who had powers to have made «The Story of Rimini’ as perfect as a fable of Dryden, has thought fit to sacrifice his genius and his taste to some unintelligible notions of Wordsworth, which I defy him to explain. Moore has – — – But why continue? – — -32).
Для Китса, который был желанным гостем в доме Ханта в Хэмпстеде, в английской литературе интерес представлял, главным образом, период XVI – XVII веков – словесная игра Шекспира, монументальные творения Мильтона, виртуозность Спенсера (изобретение которого, т.н. «спенсерову строфу», вариацию октавы, брал за образец и Байрон («Паломничество Чайльд Гарольда» (1811)), а Китс написал этой строфой одну из наиболее зрелых своих поэм, «Канун Святой Агнессы» (1819)). Подробнее о многоразличных влияниях в «Гиперионе» будет сказано в свое время в примечаниях к настоящему переводу, здесь же попытаемся лишь в общих чертах пояснить саму концепцию данной работы. Эта концепция, как уже говорилось в самом начале, возникла непосредственно из тех критических замечаний, которые публиковались как в статьях известных изданий, так и в одном литературном произведении – байроновском «Дон Жуане». Автором наиболее обстоятельной критической статьи, которая появилась в августе 1820 в номере LXVII «Эдинбургского обозрения», – уже упоминавшегося касательно критических стрел в адрес Байрона в 1809 г., – был знаменитый критик Фрэнсис Джеффри33. Статья эта заслуживает внимания и современного читателя, т.к. в ней нет почти ничего, что можно было бы счесть тенденциозным или безнадежно устаревшим (чего нельзя сказать о не столь давних работах, в особенности тех, которые были написаны советскими литературоведами). Джеффри весьма лестно отзывается о произведениях Китса, вошедших в издания 1817 и 1820 гг. «Эндимион», «Ламия», «Канун Св. Агнессы», «Гиперион» и др. Вот небольшой отрывок: Мистер Китс, насколько нам известно, ещё весьма молодой человек, и всё, что им написано действительно и в достаточной мере свидетельствует об этом. Его сочинения полны излишеств и нарушений правил и норм, опрометчивых попыток быть оригинальным, бесконечных отступлений, а <местами> смысл их излишне затемнен. Поэтому они явно нуждаются в самом снисходительном отношении, какое только может получить впервые публикующийся <автор>: – но мы также полагаем, что не менее ясно и то, что эти сочинения заслуживают такого снисхождения, так как в них повсюду вспыхивает яркими вспышками фантазия, и они настолько колоритны и щедро усеяны цветами поэзии, что, даже заплутав и потерявшись в их лабиринтах, не можешь сопротивляться, всё больше опьяняясь их сладостью <…>. (Mr. Keats, we understand, is still a very young man; and his whole works, indeed, bear evidence enough of the fact. They are full of extravagance and irregularity, rash attempts at originality, interminable wanderings, and excessive obscurity. They manifestly require, therefore, all the indulgence that can be claimed for a first attempt: – but we think it no less plain that they deserve it; for they are flushed all over with the rich lights of fancy, and so coloured and bestrewn with the flowers of poetry, that even while perplexed and bewildered in their labyrinths, it is impossible to resist the intoxication of their sweetness <…>34). Образцы, на которые якобы ориентировался Китс, для Джеффри очевидны: «Верная пастушка» Флетчера35 и «Грустный пастух» Бена Джонсона36, – чьи изысканными размерами написанные строфы и вдохновенную речь он <Китс> перенял с большой решимостью и точностью. <…> Однако, между ним <Китсом> и этими божественными авторами есть большая разница, и она заключается в том, что у них воображение подчинено рассудку и здравому смыслу, тогда как у него оно главенствует над всем – <а также и в том> что их образы и украшательства взяты суть с целию расцветить <повествование> и предоставить читателю лишь чувства, примечательные события или с натуры списанные характеры, тогда как у него они изливаются без <всякой> меры и удержа не знают <…> затем только, чтобы освободить от тяжелого груза душу автора и дать выход бьющей через край фантазии. Прозрачная ткань его повествования – всего лишь легкая шпалера, с которой свисают свитые им пестрые венки, и в то время как всё, что рождается его воображением продолжает всюду переплетаться и запутываться, словно плети дикой жимолости, совершенно позабытыми остаются и здравый смысл, и порядок, и последованье <…> Значительная часть, в самом деле, написана им в престраннейшей и самой фантастической манере, какую только можно вообразить (<…> the exquisite metres and inspired diction of which he has copied with great boldness and fidelity <…> The great distinction, however, between him and these divine authors, is, that imagination in them is subordinate to reason and judgment, while, with him, it is paramount and supreme – that their ornaments and images are employed to embellish and recommend just sentiments, engaging incidents, and natural characters, while his are poured out without measure or restraint <…> but to unburden the breast of the author, and give vent to the overflowing vein of his fancy. The thin and scanty tissue of his story is merely the light frame work on which his florid wreaths are suspended; and while his imaginations go rambling and entangling themselves everywhere, like wild honeysuckles, all idea of sober reason, and plan, and consistency, is utterly forgotten <…> A great part of the work indeed, is written in the strangest and most fantastical manner that can be imagined37).
Pulsuz fraqment bitdi.