Kitabı oxu: «Рубеж Стихий. Книга 3. Голоса пробужденных»

© Е. В. Коробова, 2025

© Ю. С. Биленко, 2025

© ООО «Издательство «Абрикос», 2025

…К любому исследованию, пожалуй, стоит приступать, начиная с истоков изучаемых событий. Сейчас, зная, к каким последствиям это привело, невозможно поверить, что завязкой всей немыслимой истории стало появление Рут в Дубах. Точнее, если быть въедливее, – решение генерала Рыся, которое он принял за несколько месяцев до заветного дня воссоединения Мика и Рут. Но все же то был пока лишь замысел, один только сделанный выбор – предать Аврума Тысячелетника, своего императора, и восстановить правильный ход вещей в Элементе. Искрой же, из которой разгорелся пожар, мне все-таки видится именно та секунда: Рут, совсем еще юная, растерянная и напуганная, переступает порог Дубов и знакомится со своим настоящим даллом.

Искра становится робко тлеющим огоньком – и вот уже Дворы озаряются светом истинного творения, случайно возникшего во время учебного сражения в руках Рут.

Холодный ветер грядущих перемен усиливается, но пламя от него не гаснет, а лишь разгорается. Рысь и Элеонора, родители Мика, схвачены. Главный цензор Куница арестовывает все новых и новых мятежников. Мик и Рут вынуждены бежать в Себерию, но прежде они встречают Тима, бывшего когда-то одним из пары истинных даллов, и узнают о многовековом обмане Тысячелетников.

К ветрам, раздувающим костер, примешивается новый Воздух – предвестник предстоящих пепелищ. Дарина оказывается в Водных тюрьмах. Ей уже известна тайна о себе и Кае, ставшем ее надзирателем. Узнав правду от Дарины, он окажется на страшном перепутье, выберет ослушаться своего отца Баста и спасти жизни – не только своей истинной далле, но и Лите, девочке-заключенной, для которой должен был стать палачом. Императорский советник Бартен тем временем ведет свою игру, до поры тайную – но в итоге его роль в происходящем невозможно переоценить.

Огонь, в котором суждено сгореть старому миру, распаляется все больше и больше. В земле снегов и леса Мик и Рут решаются вести за собой войско в битве за Знание – ключ к воссоединению истинных даллов, но прежде Мику придется вырвать Рут из страшных лап медвежьей тройки.

Приближается кровопролитная война Элементы с Себерией, империю все больше охватывают мятежи, Стихия неумолимо ускользает, небо окрашено кроваво-красным заревом…

И вскоре под сводами древних ристалищ суждено загореться новому Пламени.

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

Зима и начало весны того рокового года – одна из самых трагичных и черных страниц описываемой истории.

Хотя Кай, Мик, Рут и Дарина наконец оказались вместе, в сравнительной безопасности под крылом Даи в Себерии, достичь столь необходимого согласия у них так и не получилось. Я порой задумываюсь, скольких бед удалось бы избежать, научись они уже тогда доверять друг другу и действовать заодно! Могла ли, в сущности, череда последующих несчастий, повлиявших на судьбы сразу двух стран, брать начало в глупых мальчишеских ссорах? Доверяй Кай остальным, расскажи о том, что Майя очнулась и пытается выманить его за пределы Рубежа, прислушайся Мик и постарайся действительно прийти на помощь, а не нападать – как сложилась бы история Элементы и Себерии?

Впрочем, теперь рассуждать об этом и строить догадки совершенно бессмысленно. А правда же была такова: началась война. Кай, запутавшись в своем обмане, сперва ослеп, а потом и вовсе невольно выдал Майе расположение мирных жителей. И, считай, оказался повинен в трагической поверженности Себерии и смерти тысяч людей. Его изгнали из побежденной страны, и Дарина отправилась следом – снова в Элементу, но на этот раз – к далеким Острым Хребтам и Высокому Храму. Там истинные даллы надеялись отыскать разгадку тайны настоящего, не переписанного Свода.

Мик же, сойдясь в поединке с Аврумом, проиграл свою битву – и Рут лишь чудом удалось забрать его у таинственной Пятой, взамен пообещав непременно освободить ее. К тому же, несмотря на хитроумный план добраться до Предела с помощью битв в ристалищах, столь желаемая цель так и не была достигнута. Бартен обманул их: выяснилось, что Знание в книгохранилище никогда и не укрывалось и Мик с Рут прилетели в столицу, чтобы советник смог выкрасть истинный текст Свода, написанный на забытом языке – и оттого кажущийся совершенно бесполезным. Так для них двоих, едва успевших оплакать свои потери, началась новая долгая дорога – в легендарную Чашу Леса, к единотворцам, которые, по преданию, еще помнили исин, а значит, могли найти след утерянной правды о том, как в действительности Тысячелетникам удалось прийти к власти.

Пути четырех истинных даллов, переплетясь было, опять разбежались – и все же им суждено соединиться вновь, на пороге следующей войны и решающей битвы.

Из черновых записей Таины, сделанных во время работы в книгохранилище

Пролог
1007 год от сотворения Свода, 2-й день первого весеннего отрезка
Себерия, Край Ветра

Рысь

Не стоило все-таки сюда прилетать.

Рысь знал: он сможет за себя постоять и в стане врага. Но тут было нечто иное. Обреченность? Стыд? Предвкушение утраты?

Он не понимал. Как и не понимал до конца, зачем оказался здесь – скрываясь, тайно, рискуя. Поймать предателя? Разведать силы противника?

Беседа немилосердно затянулась и закольцевалась уже не раз, чего Рысь не переносил в принципе: тратить силы на произнесенное однажды и проговаривать это вновь и вновь. Чтобы услышать те же самые доводы. Это сводило на нет даже самые ценные, нужные и осмысленные фразы.

А в ценности этих он к тому же очень сомневался.

За окном уже все было морозно-синим, и по углам просторной комнаты сгустились тени. Человека, сидящего напротив, он, впрочем, различал хорошо.

– Вы ведь были там. Видели, на что они способны. В тот день, когда не стало Лины Верт, первой истинной даллы, неужели вас не ужаснула сила их с Тимом Стихии – той, что они применили, пытаясь спастись? Вы ведь не встречали прежде такой мощи, верно? Разве это не доказательство?

– Видел, – согласился Рысь. – И не встречал прежде, да.

Он и представить не мог, что когда-нибудь будет обсуждать произошедшее хоть с одной живой душой. Что найдется в мире собеседник, способный объяснить ему случившееся.

– И вы не слепец и не дурак. Вы не могли не заметить, что происходит со Стихиями.

Рысь промолчал.

– И какой жестокой, несправедливой и разрушительной будет эта захватническая война.

– А вы знаете другие захватнические войны? – уголок рта Рыся чуть дрогнул. Он многое добыл для своей страны. И бо́льшую часть времени предпочитал не задумываться о цене.

– Я знаю, что существуют иные варианты, – бесстрастно ответил чтящий. – И рассказал вам, что мне известно.

– Я просто обязан убить вас прямо тут, не дожидаясь никаких судов. – Рысь уже хотел было встать, но все же остался сидеть напротив, вглядываясь в поблекшее лицо Эреста. Непомерный груз тайн, Знания, долга и непростых решений рано состарил его. – Меня вообще не должно здесь быть.

– Я понимаю, – тихо прозвучало в ответ. – Но вы ведь тут. И я жив.

– Вы… Ты, – вдруг поправился Рысь, изменив себе. Какие уж тут условности, после всего, что было сегодня произнесено. – У тебя ведь нет детей?

– Для чтящих это недопустимо, – ответил Эрест, не сообщив Рысю на этот раз ничего нового.

– Ну не все же неукоснительно следуют правилам, да? Ты вот точно нет.

Ни один из них не улыбнулся.

Рысь вдруг понял, что замерзает. Прочная шерстяная одежда, крепкая зимняя обувь, жаркий огонь в очаге – а пальцы на руках и ногах уже просто свело холодом.

Пламени не место среди этих снегов.

– Он – мой единственный сын. И он очень юн.

– И на него при этом вся надежда. Вы ведь знаете…

– Я знаю, что будет очень жестоко с ним так поступить.

– А то, как тысячелетиями поступали с этой страной, – не жестоко? То, к чему мы катимся. То, что укрыто…

Укрыто. Мороз будто усилился, и Рысь потер ладони, пытаясь разогнать кровь. Он видел, что было укрыто. Он уже знал, какая участь, по мнению Эреста, ему уготована. И почти радовался обещанному при этом раскладе забвению.

Он видел войну, смерть, гной в зараженных грязных ранах, парализующий страх, запал молниеносных атак, за которыми следовала тяжелая горечь осознания содеянного. Видел фанатиков, одержимых, сумасшедших. Видел клятвопреступников, пытки и казни. Видел, как небрежным росчерком императорской руки на карте уничтожаются целые страны.

…Он не видел ничего страшнее того, что показал ему Эрест. Она была темнотой, страхом, гибелью, воплем, плачем, раскаянием, тленом, возмездием. Она не называет себя. Пленница. Пятая. На нее невозможно долго смотреть, а ему ведь не занимать выдержки, и видел он очень многое.

…И при этом он так невыносимо давно не видел Элеонору и Мика. Он вернется – а они вновь окажутся немного другими. Углубившаяся тоненькая морщинка между бровями жены. Сын, ставший еще выше и еще шире в плечах.

Если он согласится, то однажды не вернется никогда. И нити седины в убранных волосах Элеоноры, и Мик, сделавшийся совсем взрослым, мужчиной… Неужели Рысь не заслужил хотя бы просто увидеть все это? Хоть раз?

– То, что укрыто. Та, – поправился он. – Выкрасть ее было, возможно, самым опрометчивым решением за всю историю Элементы.

– Она не должна больше попасть им в руки. Тысячелетники пленили ее и обманули, и так началась многовековая ложь.

– От того, что ты повторяешь все снова и снова, лучше этот твой поступок не становится. Ладно, положим, ты прав и я мог бы помочь ее укрыть. Что сразу же превратит меня во врага того, кому я поклялся верно служить…

– Того, кто лишил твоей настоящей силы тебя и еще тысячи других. Того, кто разрушает свою землю и хочет уничтожить мою, – раздался глубокий и тихий женский голос. – Именно тебе под силу спасти их обеих. А больше некому. И неужели ты думаешь, что в том будущем, которое Аврум избрал для империи, твоего ребенка ждет счастливая жизнь?

Рысь обернулся. В дверях, ведущих в жилые комнаты, стояла невысокая женщина и, кажется, уже давно слушала их беседу. Должно быть, хозяйка этого дома.

– Меня зовут Дая, – представилась она. – И я клянусь позаботиться о твоем сыне, если ты позаботишься о моей Себерии. У наших стран общий враг, ты ведь теперь знаешь.

Его страна. Он клялся в верности прежде всего ей, а уж потом Авруму.

Рысь медленно сжал левую руку в кулак. Кисть начало сводить, но он продолжал стискивать пальцы крепче. Жить как прежде, в глубине души зная, что на самом деле совершил император. Что их всех ждет. Что Рысь мог препятствовать этому, но не стал. Быть соучастником огромной лжи. Сторонним наблюдателем, выбравшим на этом страшном распутье – жизнь. Предать Элементу.

Он так же медленно сжал правую руку, ощущая на себе выжидательный взгляд Даи и почти безучастный – Эреста. Вступить в бой, который ему лично предназначено проиграть. Втянуть Мика против его воли в то, о чем он даже не подозревает. Предать его, Элеонору, Лику…

Спасти сотни, а может, и тысячи жизней. Выбрать долг. Элементу.

– Обещай, что и правда позаботишься о нем.

Часть 1

Ты ведь знаешь: ничего никогда не случается зря, у всего на свете своя цена, роль и суть. И если ты сейчас слушаешь эту сказку, значит, Яха-Оле это для чего-то да нужно.

А нам с тобой жизни не хватит постичь ее помыслы.

Так вот, слушай: из всех дочерей одна стала самой любимой, и ей преподнесли особый подарок. Любимая дочь являлась самой жизнью, и подарок оказался ей под стать: в нем тоже были жизнь, и мощь, и мудрость, и сила. И белый, как снега́ ее земли, мех. И не страшились они самой жуткой из существующих темниц и преград – Черты. Легко вызволили они свою хозяйку и помогли достичь этих краев и укрыться. И так они спасли любимую дочь и не предали ее. И верны ей до сих пор.

А мы верны любимейшей из дочерей, и поклялись беречь ее сон, и зовем ее Яха-Олой.

А вернейших из слуг ее, лучший из подарков Праматери, мы почитаем и по сей день.

И зовем зверозубами.

Сказка Теня, поведанная Лайму

1010 год от сотворения Свода, 10-й день второго весеннего отрезка
Себерия, путь к Чаше Леса

Лайм

Он брел уже много дней и давно, кажется, примирился с мыслью, что новое утро может просто не наступить. Солнце – то бледное за белесым маревом облаков, то, наоборот, огромное, слепящее – светило все время в спину, но минуло уже, наверное, с десяток ночей с того момента, как он понял, что окончательно сбился с пути. Мечты найти единотворцев теперь казались одними лишь глупыми фантазиями, полуночным бредом, заставлявшим людей вскакивать во сне и идти сами не понимая куда. В очень далекой прошлой жизни Лайм умел исцелять и от этого недуга. Только вот себе он помочь не смог.

Зачем-то, из какого-то исступленного упрямства, Лайм продолжал разжигать огонь, добывать еду, отгонять хищников. Земля здесь была особенно послушной, трепетной, иногда ему казалось, что творения возникали еще до намерений, словно лес сам заботился и оберегал. Страх чащобной темноты давно исчез, и временами Лайму чудилось, что он почти дома, в безопасности, или давно уже сам превратился в дикого зверя, бесконечно плутающего спутанными тропами до тех пор, пока не наступит время упасть от старости.

Идти было трудно, по пути Лайму встречались непроходимые дебри, упавшие деревья, настоящие завалы. Лед на лесном озере застыл такой тонкий и прозрачный, что под ним стала видна огромная печальная рыбина, проплывавшая среди густых водорослей. Стоило Лайму опустить ногу, и во все стороны от нее по поверхности побежали трещины, так что пришлось долго брести в обход.

Руки и ноги все время болели, но Лайм продолжал упорно продираться вперед, словно одержимый. Он засыпал с наступлением темноты, представляя, что становится поросшим мхом валуном, и пробуждался, не чувствуя ни усталости, ни отдыха, словно все его мысли и ощущения поросли морщинистой корой, сделались вязкой, раскисшей землей. Чтобы не сойти с ума, он принялся говорить вслух. С родителями, братом, друзьями. Извинялся перед Ликой за то, что ушел тогда в лес за травами для заболевших один, хотя должен был быть там, с ней. Призвав всю храбрость, обращался к Рут, с трудом подбирая слова и ненавидя себя за них. Его голос пугал птиц, и они взлетали с ближайших ветвей, растворяясь далеко в небе, делая одиночество еще беспросветнее, еще нескончаемее.

* * *

Лайм крепко зажмурил, а потом открыл глаза. Мальчик никуда не исчез.

Он выскочил из-за ближайшего дерева так неожиданно, что Лайм даже не успел испугаться или удивиться. Худенький, смуглый, глазастый – на ум сразу приходил выпавший из гнезда птенец.

– Как тебя зовут?

Мальчик непонимающе уставился на него.

– Ты здесь один? Тебе нужна помощь? – Лайм опустил руку в сумку и осторожно на ощупь перебирал тонкие пучки трав. От жара, при обморожении, от кашля – каждой всего по несколько веточек. Совсем немного, но что-то из этого может выручить.

Мальчик, кажется, вновь не понял вопроса. Он резко, как ощетинившийся зверек, отскочил назад, не спуская с Лайма настороженного сурового взгляда. Напуганным или потерявшимся он при этом совсем не выглядел, разве что одет был слишком легко. Лайм бы давно замерз, окажись на нем только шерстяные брюки с рубашкой и жилет.

– Оружие. Нет, – Лайм протянул вперед раскрытые ладони, с трудом вспоминая знакомые себерийские выражения. Казалось, что он и родной язык уже мог успеть позабыть за эти бесконечные дни один на один с лесом.

Во взгляде мальчика загорелось любопытство. Он заговорил быстро-быстро, проглатывая фразы и размахивая руками. Лайм пытался уловить в этой речи хоть что-то, но понял только одно слово, отдаленно напоминавшее «труд» по-себерийски.

– Земля! Ты! – мальчик вновь приблизился и ткнул пальцем в Лайма.

Лайм секунду подумал и кивнул.

Единственным фактом, не дающим ему смириться с мыслью, будто единотворцы – герои одних только себерийских сказок, было то, что Стихия не иссякала в нем. Лика давно мертва, Рут – бесконечно далеко, но Земля не исчезала. Иногда казалось, что творения становились лишь сильнее: позавчера Лайм наткнулся на филина с подбитым крылом и исцелил его буквально за час, хотя раньше на это ушел бы не один день.

Лайм поднял руку и протянул ее к ветке, неосторожно сломанной мальчиком во время прыжка. Мгновение – и та, окруженная зеленоватым свечением, срослась, еще одно – и на ней появилась нежная молодая листва.

Мальчик даже бровью не повел.

– Нет, – он решительно замотал головой. – Средний. Другое.

Лайм не сразу сообразил, что средними себерийцы называли мастеров. Мальчик тем временем отвернулся и что-то зашептал в темноту у себя за спиной. Потом замолчал и вновь повернулся к Лайму. Лицо его при этом оставалось спокойным, даже как будто немного радостным.

Несколько секунд Лайму казалось, что совсем ничего не происходит. А потом за спиной раздался сухой треск.

…Они не боялись, не таились, даже, на первый взгляд, не готовились нападать. Только у одного – ближайшего – белая шерсть на загривке чуть вздыбилась, он припал на передние лапы и оскалился. Зубы были большие, желтые, гладкие. До Лайма донесся тяжелый запах из открытой пасти хищника.

Зверозубы застыли. Лайм тоже так и стоял вполоборота, не решаясь пошевелиться. За эти дни вдали десятки раз слышался тоскливый вой, но творения берегли Лайма от встречи. Он попробовал поднять руку, и молодой тонконогий зверозуб – нескладный, жилистый, от кончика носа до тощего хвоста будто состоящий из чистой злобы – сделал шаг вперед. И еще один. Лайм пересчитал псов. Семь пар черных глаз, пристально смотрящих на него. Дыхание перехватило.

В детстве Лайм и Рут просто наводнили дом всей возможной живностью: блохастые худые котята, неуклюжие щенки, всюду следующие за ними по пятам, птицы с переломанными лапами и подбитыми крыльями, мыши, крысы и даже один крот. А еще, к огромному ужасу мамы, ящерицы, лягушки, неядовитые садовые змеи и до краев полная ваза жуков (маленькая Рут переживала, что те замерзнут зимой). Вдвоем они исцеляли этих питомцев – не всегда, правда, удачно; кормили, холили, брали в свои игры. Кого-то, вылечив, отпускали на волю, с другими соседями мама в итоге смирялась и позволяла оставить: огромный рыжий пес жил у них и в ту пору, когда Рут уже уехала в Дубы к Мику. Во дворе круглый год стояли кормушки для птиц, и во всем Пределе, наверное, не нашлось бы дворняги, которую Лайм хоть раз в жизни не покормил и не потрепал за ухом. Он привык считаться им всем другом.

И сейчас Лайм понимал, что не станет защищаться или нападать. Просто не сможет. И одного зверозуба хватило бы полностью растерзать Лайма, и меньше всего он хотел, чтобы последним делом в его жизни были жестокость и кровопролитие. Он знал: и без мысленной связи они почувствуют его страх и злобу, и это никуда не приведет. Вместо атаки он осторожно – от волнения чуть кружилась голова – протянул вперед раскрытые ладони, как делал это несколько минут назад перед мальчиком. Жест, понятный, может, каждому разумному существу. Я пришел с миром. Я не желаю тебе зла.

Оскалившийся зверозуб поджал хвост и низко, утробно прорычал. Лайм вздохнул, набрав в грудь побольше воздуха. И в его ладонях вспыхнул зеленый свет.

Лайм обычно применял это творение, когда исцелял раненых животных и сидел у постели болевших детей. Оно не устраняло боли и жара и не усыпляло, но удивительным образом могло успокоить и примирить с происходившим. Словно сама Земля начинала шептать слова утешения и любви, и весь мир вокруг становился родным домом, местом, где не бывает печально и страшно.

Лайм прикрыл глаза, продолжая творить. Он чувствовал, как ему внемлют спящие под снегом тра́вы, как где-то далеко проснулся олененок и опустил голову на теплый материнский бок, как заворочался в своей норке между корней крошечный грызун. И, не размыкая век, Лайм понял совершенно ясно: ближайший зверозуб перестал скалиться и встал ровно, прислушиваясь к Стихии чужака.

Не произнося ни слова, Лайм говорил на знакомом им языке. Он и сам не заметил, как в его творение вплелось все, о чем он беседовал с собой столько дней: любовь и страх, бесконечная темнота тюремных камер, горечь утраты и ужас большого огня, обида и надежда, которая одна только, может, и не давала опуститься на снег и наконец остановиться.

Оказалось, у искренности не существует наречий. Что-то влажное и шершавое вдруг коснулось щеки Лайма. Он открыл глаза и увидел огромную мохнатую морду с высунутым языком. Вся злоба, витавшая в воздухе, испарилась, будто и не было ее.

За спиной раздался звонкий смех. Мальчик вновь заговорил что-то очень быстро, но Лайму почудилось, что он смог различить «другие», «борьба» и «смерть».

Он осторожно протянул руку и едва дотронулся до белоснежного меха. Зверозуб тихо заскулил, но не отстранился.

– Иногда не сражаться – уже победа, да, дружище? – Лайм погладил зверя по мягкой и чуть влажной шерсти.

Четыре вновь сберегли ему жизнь, значит, зачем-то Лайм им еще нужен.