Не верьте голливудским фильмам ужасов, да и прочим там блокбастерам не верьте. Эти хуевы янки впаривают вам всякое фуфло, напичканное кленовым сиропом, компьютерными спецэффектами и мутными диалогами.
Какие-то тёмные лабиринты, атональная музыка и невнятные звуки – всё это для лохов. Нет в аду никаких цепей и гниющих уродов. Я был там и знаю.
Короче, выгрузили нас глубоко под землёй (ну, я так думал поначалу) на серую каменистую поверхность, из которой торчали какие-то чахлые кустарники, похожие на крыжовник. Над нами раскинулось мрачное небо, покрытое густыми «полиуретановыми» тучами, сквозь которые щерилось непонятное овальное светило. Его тусклые лучи выхватывали из темноты скучную равнину, поперёк (а может и вдоль) которой текла антрацитовая цветом река. На её берегах сбились в кучу одноэтажные кирпичные бараки с окнами, похожими на бойницы. Вниз к баракам сбегала кривая потрескавшаяся дорога, по которой нас и повели стражники.
Шли мы недолго и в отупелом молчании. Каждый думал о своём, но доминировало желание выпить. Причём, доминировало настолько, что хотелось броситься грудью на автоматы или что там ещё, чтобы погибнуть во славу и честь. Но автоматов не было, а честь и слава тут, видимо, нахуй не годились.
Горбуны и стражники мрачно игнорировали среду, и напоминали обычных заряженных зомби. В общем, полный декаданс и прочая депрессивная хуета.
Меня удивлял только Зуаб. Казалось, что он просто попал в Оружейную палату, удивился и задумал спиздить меч самурая или какой-нибудь наган с дарственной надписью самого Будённого. Ему было всё интересно, а нам похуй.
Наконец, нас подвели к узорным воротам из кованного чугуна, расположенными в центре высокого деревянного забора, покрашенного неприятной тёмно-зелёной краской, местами облупившейся.
Один из стражников достал замысловатый рог и три раза в него дунул. Этот гундосый звук напомнил мне, что жизнь все-таки продолжается, но паскудно как-то стало на душе.
Откуда-то из-за забора раздался звон тяжёлой цепи и к воротам неторопливо вышел огромный пёс с лысой головой и крепкими волосатыми лапами. Он протяжно зевал и откровенно тяжело дышал.
– Какого вам хуя? – грубо спросил он.
– Новые поступления по приговору «четверки». На стройку, – ответил стражник с рогом.
– Опять алкаши какие-нибудь? – прохрипел пёс, одной лапой скручивая винтовой замок.
– Они самые, Цербер! – подтвердил стражник.
– Мы не алкаши. Ни хуя, просто нас кто-то подставил, – твердо возразил Грохотов.
– Да ну, конечно? Понимаю. Бедные, бедные ребятки… – открыв ворота, проурчал Цербер.
– Давайте, проходите. Живо! – гаркнул стражник и нас грубо втолкнули на территорию этой неприятной зоны.
Последние слова пса меня очень насторожили. Видать этот Цербер большой мастак по части чёрного юмора. Впрочем, в этой местности юмор вряд ли может быть белым или хотя бы серым. Это подтвердил сам пес, закрыв за нами ворота.
– Ведите этих козлов в третий барак. Я сообщу надзирателю, – рыкнул он и мы поняли, что судьба – сука редкая.
И вскоре мы стояли возле серых обшарпанных бараков. И прямо пред нами артистично вышагивал некий старец сивой масти, в театральном рубище из мешковины. И на голове его притулилась серая кепка шпаны пятидесятых. Я узнал его сразу по спутанным волосам, жидкой бороде и гипнотическому взгляду. По всей видимости, старец занимался дыхательными упражнениями по Бутейко и шейпингом. Он был бодр и подтянут. Он в окружении занятной свиты и потому выёбывался.
А свита, я вам скажу, супер! Настоящие черти, блядь. Ну, там рога, свиные пятачки, копытца и прочая атрибутика. Только они уж очень упитаны были, эти черти, и небольшого роста притом. А ещё они показались мне наглыми эти бесы. Они куражились над нами. Это было видно по их глазам. А старец выёбывался – это факт.
Заявляю миру – черти существуют, причём именно в том виде, в каком их изображал великий сказочник Ромм.
Главный стражник отдал вертлявому пенсионеру какие-то бумаги и съебался вместе со своим войском. Старец пробежал глазами белые листы формата А4 и опять уставился на нас. Потом он воровато шмыгнул носом и оскалился.
– Каких красавцев к нам занесло. Ах, как мы их ждали. Как надеялись, что сам алкаш Беспяткин и склочник Якин посетят наш забытый уголок и своим присутствием скрасят убогость здешнего быта. С прибытием вас, сволочи! С прибытием!
Видит бог, я не хотел, но такое вот поведение старого развратника подвинуло меня на глупость.
– И мы рады видеть тебя, стократ премудрый Григорий, сибирский отморозок, блядь, Распутин. Твой след в истории России подобен следам спермы на лбу дешевой вокзальной проститутки. Мы счастливы послать вас на хуй, от лица всего прогрессивного человечества и от себя лично. И мы посылаем вас туда с полным осознанием важности момента и с несказанной радостью, тварь!
Ох, как нас пиздили черти… Ни словом сказать, ни пером помахать. Если вы когда-нибудь получали по еблу, забудьте. Так вы ещё по еблу не получали. И вряд ли когда получите. Я был там, я знаю. Мама родная! Потом свет потух. Сознание ушло в себя и долго не возвращалось.
Силой воли и глаз
Упавший за тысячу верст от Москвы.
– Измена! – кричали птицы.
– Измена! – ревели звери…
Очнулся я уже на нарах и подумал, что получить пизды два раза за один день – это многовато и, в принципе, не нужно. Но судьба имеет свои там принципы и планы. Так что нам пришлось с этим смириться.
А пробуждение моё было прекрасным. Прямо передо мной, в муторном больном тумане, проявлялось знакомое всем русским пацанам простое воронежское лицо.
– Хой, братан! – только и мог воскликнуть я.
– Поменьше пизди. Плох ты, Беспяткин, ещё, – ответил Юрик.
– Да хуйня. А помнишь «Титаник», бухло, футбол в два часа ночи?
– Футбол мы отменили, все в гавно были и темно к тому же.
– Да футбол отменили, но один хуй посидели люто.
– Согласен. Только как тебя сюда занесло?
– Да понимаешь, сука Лев Толстой какой-то канал открыл, пока мы за водкой ходили.
– Это хуёво. Я-то по правильному задвинулся, а вас силком затащили, значит будут заёбывать по полной программе. Я поначалу было в рай попал, но там есть такая гнида Пётр, так он интриги какие-то плёл и выперли меня из сада этого в бараки. А у Господа все мои кассеты есть, он их слушал. И ещё Высоцкого.
– А Окуджаву?
– Окуджаву как раз Пётр слушал. Но всё равно выгнали меня.
– А тут действительно плохо?
– Да как везде, жить можно.
Такие его слова меня слегка успокоили и я повнимательнее огляделся вокруг.
Обычная солдатская казарма, наспех выкрашенная в светло-зелёный цвет. Двухярусные нары (скрипучие, аж пиздец!) протянулись вдоль помещения. Тумбочки, блядь! И всю эту красоту освещали три одинокие лампочки Ильича, загаженные фантомными мухами.
На нарах сидели или лежали люди, чьи лица мне показались отчасти знакомыми. И вообще вся атмосфера была пронизана тяжёлой обреченностью, запахами лука и прилично заношенных носков. С верхнего яруса свесилась разноцветная голова Якина.
– Очнулся? Заебись. Беспяткин, а Юрик здесь мазу держит. В почёте, типа, – затараторил он.
– Федя, хорош гнать, ему еще хуёво, – оборвал его Хой.
– А где Грохотов? – спросил я.
– Он в лазарете, – ответил Якин. – Ему круто досталось, но и он двоих рогатых завалил. Теперь судить будут и ещё впаяют.
Журналист всегда должен оставаться журналистом и быть в курсе всех событий.
– А вот негра вашего хотят отправить в чёрные казармы, – сказал Хой.
– Зачем это? – удивился я.
– Для устранения расовых недоразумений. Тут и куклуксклановцы сидят и фашики.
– Да он нормальный негр, в принципе… – попытался возразить я.
Но тут к нам подбежал маленький остроносый разъебай с колючими глазками и затараторил что-то по-немецки. Он конвульсивно дергал руками в мою сторону и, по-моему, заводил сам себя.
– Это Геббельс, он не любит негров, – пояснил Хой поведение этого засранца.
– Пошел на хуй, сука! – крикнул я. Кровь ударила мне в голову, я попытался подняться, но не смог. Сильная боль прострелила меня вдоль и поперёк.
Нет, я тоже с неграми особо не братался, но и расистом никогда не был. А Зуаб вообще, встав на путь алкогольного исправления, оказался неплохим парнем. А эта мразь плюгавая, идеолог хуев, лезет со своими идеями, к человеку, у которого дед погиб, не дойдя до Берлина, чтобы обоссать колонны Рейхстага и покончить со Второй мировой войной навсегда.
Ненавижу, блядь! Интересно, а Гитлер тоже на этой зоне чалится?!
Геббельс куда-то съебался. И вовремя. В помещение внесли носилки, на которых, словно блатной патриций, возлежал Грохотов. Правда, у патрициев, по-моему, не было таких насильственно раскрашенных лиц.
Писать о синяках и ссадинах в данной ситуации глупо и не нужно. Просто пред нами был воин, прошедший бородинское сражение, битву при Калке и Ватерлоо одновременно. Занесли Грохотова какие-то сатиры, а не черти. Хой и Якин помогли уложить его на нижние нары. Шофёр тихо стонал. К нему подошёл доктор Боткин (я хорошо помню его фотографию из медицинской энциклопедии) и стал манипулировать над ним. Грохотов застонал громче, но мне почему-то стало легче.
– Все будет нормально, – произнёс через некоторое время Боткин. – Тем более, что здесь не умирают.
– Зато мучаются, – сказал подошедший Серёжа Есенин (короче, кого тут только не было!).
– Ты бы помолчал, берёзовый алкоголик, – оборвал его Хой.
– Да ладно тебе. Всё равно им придётся узнать, куда они попали. И чем раньше – тем лучше.
– Лучше для них будет поспать, пока не пришли надзиратели, – категорически заявил Боткин и неприличным жестом прогнал поэта в глубину казармы.
Я вдруг почувствовал непреодолимое желание естественного сна и, последний раз взглянув на Грохотова, провалился в полупрозрачную негу. Там мне приснилась запотевшая бутылка «Хлебной» и шашлык с помидорами и луком. А ещё я увидел бесконечную дорогу в светлое будущее и неизвестного мне Никиту Михалкова в сандалиях и с уставом караульной службы в волосатых руках.
Как говорили египтяне, вытирая папирусом загорелые задницы, «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается».
Да вам не похуй, как оно там? А там – это не здесь. Короче, прошло немало времени, пока мы оклемались и стали по-тихому «въезжать в тему».
В общем, нас приняла колония общего потустороннего режима. Даже магазинчик был. Только здесь никто ничего не жрал, а только все курили и в карты резались. На тюрьме, где сидели великие люди, даже карты были запрещены. Один хуй, играли и там…
А вообще, тут без описаний не обойтись. Так что, если кому в ломы читать эти описания, отправляйтесь варить кофе или сразу переходите к следующей главе. А я продолжу.
Сперва насчет светила. Это, граждане, ни разу не солнце и даже не луна, а просто повисла в небе какая-то хуйня наподобие прожектора, затянутое белёсым туманом и бросающее невнятный свет на окрестности. Мигала эта лампа с частотой «день/ночь».
Впрочем, освещения хватало для того, чтобы по скромному обозреть местность. Только это не нужно. Нечего тут смотреть. Куда ни глянь – сплошь скучная каменистая равнина, окружённая рыжими каньонами. Прямо поперёк неё (или вдоль) текла густая река, напоминающая расплавленную смолу, коей и оказалась на самом деле. Небо было постоянно затянуто серыми тучами, маскирующими день под ночь и наоборот.
На территории колонии всё поинтересней. Бараки были выстроены по типу Нью-Йоркских авеню, квадратно-гнездовым способом. Всё строго перпендикулярно и просто. Вот мы-то их и строили. Такая вот эффективная жилищная программа. Трудись, грешник, и не вякай.
А грешники тут попадались всякие. Были авторитетные и в законе, а в основном так – по «бакланке». На тюрьму попадали те, кто оставил понтовый след в истории, а которые задвинулись в подворотне от паленой «черняшки» или захлебнулись собственной блевотиной, тянули срок по скромному, на поселении. Тут всё велось по понятиям, а если какой беспредел и случался, то тузы его быстро разруливали.
Я, Якин, Грохотов и Зуаб попали сюда по какому-то каналу и потому покойниками не считались. Ну, вроде как под следствием. Вообще, в основе любой личности главную роль играло информационное поле, а уж в каком агрегатном состоянии оно находилось, не важно, телесная или там призрачная оболочка, – по барабану. Структура наших организмов была иная. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, что мы ещё потенциально живы, а плохо потому, что нам надо было жрать, срать и ещё всяко там.
А ещё бухать нам хотелось, как настоящим людям. Но с этим тут напряжно. Впрочем, как и с женским делом. В бабских бараках было этой красоты порядком, но они как бы фантомны были, то есть призрачны. И грешить с ними – всё равно, что трахать одинокое летнее облачко или дым от кадила.
Впрочем, оттянуться по-взрослому можно было и здесь, если у тебя имелись деньги. А их у нас хватало. Умница Зуаб ещё в зале суда успел спрятать баксы в свою чёрную задницу и теперь это наша великая тайна (в смысле не задница). Так что по вечерам у нас случались и бляди-лимитчицы из городских борделей, поставляемые подкупленными вертухаями, и неплохая самогонка от цыганок с Лесной. Днём по колонии можно было передвигаться в открытую, а ночью инкогнито.
Зуаб жил с неграми в бараке напротив.
В нашем бараке, кроме Геббельса, собрались нормальные пацаны. Хой, как смотрящий, падлянок не допускал. «Цветных» извел как клопов и администрация не могла доебаться до нас по-серьёзному. Поэтому давила работой. Но это лучше, чем курвиться и «стучать» на ближнего, как поганых бараках с политиками и чиновниками.
Отдельно от нас, на пыльном пригорке, располагались помещения для вольнонаёмных – обслуги, стражников, прорабов и прочей братии. Кстати, там тусовался и снабженец Тухленко, привычно наёбывая строительство в поставках стройматериалов. Их возили на «убитых» ГАЗонах и ЗИЛах. Начальство гарцевало в «заряженных» «Москвичах -2141» и «Одах».
В общем, как и на грешной Земле, в загробном строительстве процветало стандартное наебалово и, конечно же, коррупция. Но тут каким-то замысловатым образом смешались разные экономические формации. Было и рабство, и вселенские планы, и инквизиция, и социалистические соревнования. Мне это сразу не понравилось и в душе моей копилась пролетарская ненависть к эксплуатации и зрело самосознание. Эта вот ненависть и сыграла с нами плохую шутку в скором времени. Ну да ладно.
Тут грели руки все, кто был ближе к администрации. А работяги получали свои трудодни и какие-то бонусы. Деньги платили через раз и с подоходным налогом в 25 %. Нахуй только он тут был нужен? Поэтому грешники пили через одного, попадались также через одного, лишались премий и получали дополнительные сроки. А сроки тут не малые – тысячелетия.
Вы спросите: что они пили? А я отвечу: «чёрную воду» они пили. Это такая как бы жидкость, но нам в руки её взять было затруднительно, она отталкивалась от наших физических тел и испарялась почти мгновенно. Да и воняла эта дрянь тухлятиной какой-то. Потому мы предпочитали контрабандный самогон.
Те бедолаги, у которых срок вышел, отправлялись в санаторий с минеральными водами, который назывался Рай. Там их заёбывали диетой, классической музыкой и вежливым обращением. Поэтому, особо уставшие от липкого комфорта ломали вентили в процедурных залах или дрались с ангелам неопределённого пола, за что получали дополнительные сроки и возвращались в Ад, в атмосферу пороков, карцеров и душевного покоя.
Но была в Аду и система различных наказаний. Обычно грешника просто пиздили ногами и дубинами. Иногда применялась экзекуция по методу Гиппократа. Это анатомическая пытка с выкалыванием глаз и последующим, обширным вскрытием. Всё, конечно, потом заживало и регенерировалось, но ощущения оставались.
Средневековые забавы тоже имели место, как-то: дыба, испанский сапожок, четвертование и даже щекотка. Крайней мерой наказания считалось утопление в чёрной реке с расплавленной смолой – после этого все данные на грешника удалялись из базы данных и тот попадал в небытиё.
Кстати, после реабилитации в Раю, грешники вроде как очищались от скверны и тоже отправлялись в небытиё. Я так толком и не понял, что это такое. Один рецидивист-философ Фейербах утверждал, что это область пространственно-временной свободы, где тебе доступны все уголки Вселенной, включая женские душевые. А ещё из небытия, после какого-то срока, пропавший гражданин вновь оказывался в реальной жизни, чтобы творить добро или, к примеру, зло какое. Как в колесе сансары. Хуй его знает, может он и прав, этот философ…
Надо всей этой системой стоял управляющий делами – Господь. Его многие уважали или побаивались. Он стоял у истоков создания Вселенной и потому обладал тотальным опытом и неограниченной мудростью. Его боялись и Сатана, и Дрочио, и даже Лев Толстой. Господь знал всё и вся про каждого, начиная от хулигана Тамерлана и кончая самогонщицей Алевтиной, удавившейся собственными чулками из-за блудника-сожителя. Он мог решить любые проблемы и ничего не забывал. Он даже иногда являлся на сходки к авторитетам и помогал советом, или же именем своим.
У него был сын, которого, естественно, звали Иисус. Это был отличный парень. Справедливый, весёлый и находчивый. Весь в папашу. Он руководил вселенским спецназом – для разных там внештатных ситуаций в мироздании.
Но, в то же время, его окружали жулики и проходимцы, именовавшие себя апостолами. Они ворочали не хорошими делами, прикрываясь именами Господа и его сына. Иногда апостолы попадались, но тут же каялись и их прощали. На мой взгляд, это было неправильно, хотя пути Господа неисповедимы.
И ещё хочу добавить кое-что для тех, кто по наивности верит, что «богатство с собой в могилу не возьмёшь». Возьмёшь, ещё как возьмёшь. Ещё при жизни можно перевести активы в соответствующие конторы сюда в Ад. Правда, этих денежек вы не увидите, а получите некие привилегии или посредством хитрых схем попадёте в Рай. Все банки от Сатаны, знайте это. Потому-то в Аду не так уж много олигархов. Видимо, богатство земное каким-то образом конвертируется в иные активы. Но здесь я, пожалуй, и остановлюсь, ибо тут сложно всё…
А узнал я это от бывалых и давно прописавшихся здесь товарищей. У меня нет оснований не доверять им. Можно, конечно, ещё рассказать о драконах, параллельных каналах, истории мироздания, но я не академик Вернадский и могу где-то что-то перепутать, за что можно получить по еблету. Для меня истина в почёте, если что.
А так, вообще, мы с честью трудились над возведением крыш бараков для будущих грешников, которые ныне усердно крутят мировые аферы с нефтью, курсами валют, захватами рынков и электрификацией северных районов Сибири. Да и обычным людишкам здесь хватит места, уж поверьте.
Наша бригада работала под управлением опытного актёра Николая Рыбникова, которого все называли просто Рыба. Мы укладывали мауэрлаты, возводили стропила и делали обрешётку. Потом крыли всё это профлистом и задорным матом.
Любая созидательная и малооплачиваемая работа укрепляет дух работника и его самосознание. Так что, дорогой читатель, если ты не вшивый сетевой задрот с халявным интернетом, возьми иногда топор в руки и поработай им во славу Господа нашего. Поколи дрова какие. Или хотя бы погрози этим топором какому-нибудь пидорасу в телевизоре. Увидишь, тебе станет легче. На этом я, пожалуй, закончу обещанные описания и перехожу опять к нашим приключениям в ином мире.
– Эй, мудила! Принимай гвозди! – заорал снизу Есеня.
– Они мне на хуй не нужны! Давай скобы, блядь! – крикнул я ему в ответ.
– Скобы Тухленко не привез, а гвоздей много!
– Вот и пусть лежат ржавеют, раз скоб нет. А меня не доёбывай!
– Я просто высоты боюсь!
– А не надо её бояться, посмотри на Якина. Видишь, как по обрешётке скачет, а ведь он журналист и тот ещё писака.
– Да ну вас к чёрту! – обиделся великий русский поэт и уныло потащил ящик с гвоздями в подсобку.
Мы ебошили на стройке уже целую вечность. Здесь ведь нет календарной стройности и какого-нибудь временного ориентира. Всё сливается в какую то серую хуйню, под названием «забытие». И если бы не производительный труд, все бы попрыгали в «чёрную реку» рано или поздно.
Рыба уверенно вёл нас к первому месту в жёстких соревнованиях бригад и нам реально светило переходящее чёрное знамя. Мы покрыли двенадцать бараков, из них пять металлочерепицей и семь б/у шифером.
Хой на стройке почти не появлялся, зато целыми днями чинил и обустраивал вверенный ему барак, а иногда на крыльце читал Кафку. При любых форс-мажорах мы были спокойны – Юра не подводил.
Доктор Боткин, словно настоящий кровельщик, учил нас заводить стропильные ноги и выравнивать обрешётку. Геббельс, как личность неуравновешенная и шустрая, месил раствор в бетономешалке и бегал за водкой для передовиков. Он хоть и был сволочью, но работал хорошо.
С нами трудился лютый чех Ярослав Гашек, а попросту Ярик. Это, я вам скажу, такой пацан, граждане! Он не только задрочил администрацию и управление феерическими подъебосами, но и возродил свою Партию умеренного прогресса в рамках закона прямо здесь, в колонии. Володю Маяковского выбрали её председателем и когда очередная проверка лезла на крышу искать брак и недочёты, поэт революции смеялся проверяющим в лицо открыто по-пролетарски и крыл все эти комиссии хуй его знает каким ямбом или хореем, я в этих стихах особо не разбираюсь.
Сегодня у нас короткий день. Ну, вроде как праздник. Подведение итогов соревнования и торжественный концерт. Будут выступать Вертинский, Армстронг, Цветаева, Кобзон и приглашенные из мира живых звезды российской и зарубежной эстрады: Галкин, Пугачева, Аллегрова, Шакира, группа «Ботаника» с Тихоном и какая-то провинциальная команда «Плеханово».
Я вот был категорически против художественной программы. Лучше бы выпустили Стаса Михайлова или эту грубую кобылу, которая мне по сей день комплект струн должна, забыл как её… Чего-то там «Снайперы», что ли? Не помню.
– Шабаш! – гаркнул Маяковский, швырнув на землю топор.
Перестали стучать молотки и звенеть пилы. Кто-то громко пёрнул в окружающую среду, выпуская дух свободы. Шабаш – великое слово, с ударением на втором слоге. Это не сборище ведьм на одноименной горе, нет. Это отмена крепостного права плюс торжество разума над религиозными предрассудками. Это предтеча свободы и заслуженного отдыха. Работу – нахуй! Вот, что такое шабаш! В этот момент мы все были шабашниками.
И мы пошли строем в свои бараки в предвкушении расслабухи и порочных деяний. Повсюду ощущалось движение вездесущих чёртовых войск. Эти твари небольшими кучками перебегали с места на место, манипулируя резиновыми дубинками. В воздухе чувствовалось напряжение, как у силовых подстанций в сырую погоду.
– Усиленные наряды полиции контролируют стихийно возникший митинг, – неизвестно к чему по-журналистски сладко пропел Якин.
– Брось ты свои журналистские штампы, – оборвал его Грохотов, пытаясь вытащить занозу из пальца.
– А он прав. Мне говорили, что праздник подведения итогов трудового соревнования очень значителен в Аду и редко обходится без массовых волнений. – встрял в разговор Есеня.
– Что значит – массовые волнения? – спросил я.
– Ну, вроде как, дележка премии, наказание и щербет.
– Какой ещё щербет?
– Веселящий. Это вам водка нужна, а нам нужен этот самый щербет, потому что «чёрная вода» – дрянь.
Есеня сделал круглые глаза и я понял, что ему как настоящему алкоголику этот щербет – источник неземных наслаждений, как минимум.
– А его всем дадут? – спросил Якин.
– Ни хуя не всем, – коротко ответил поэт и это меня насторожило. Я зачем-то подумал о массовых волнениях.
Вообще этот разговор меня особо не интересовал, так как Зуаб уже заранее затарился каким-то пойлом на последние деньги и наш вечер обещал быть не особо уж и томным.
На самом деле в последнее время мы были озадачены проблемой побега. А задумали мы его после того, как я на себе испытали некоторые виды пыток. В частности, я попал под Гиппократову экзекуцию – за оскорбление Цербера и издание, совместно с Гашеком, стенгазеты. Пса я просто обругал сукой, а в стенгазете мы нарисовали демона Дрочио в бикини и с зонтиком, поздравив при этом с восьмым мартом.
В итоге меня привели в лазарет, положили на холодный мраморный стол и острыми крючьями просто разорвали по частям света. Перед этим мне дали таблетку, чтобы не отключалось сознание. Ну, вы теперь представьте, как я оторвался, в буквальном смысле этого слова. Потом меня сшили и всё быстро заросло, но блядь, я до конца дней моих буду помнить, как рвутся сухожилия и трещат позвонки! И ещё, эту, всепроникающую боль, помню.
Якина привлекли за пиздобольство. Он подвел жуткий теоретический базис под устройство конца света, похерив библейские догматы, чем сильно обидел авторов святых писаний. Его пытали щекоткой, а уж потом принесли в барак тихим и бледным. Он мелко дрожал и ничего не говорил. Он до сих пор по ночам хихикает и порой мочится прежде, чем просыпается.
Грохотова вздёрнули на банальную дыбу вместе с Маяковским – за попытку продать металл в местную скупку. В общем, нам было чего терять. Один Зуаб был осторожен и хитёр. Он заводил нужные знакомства, поил стражу и туманно намекал нам, что съебываться нужно, но правильно; и всему своё время.
Тем не менее, мы его не послушали и уговорили залезть в пустой кузов ЗИЛа, который отправлялся за щебёнкой в карьер. Мы проехали с полкилометра и когда автомобиль притормозил, мы бросились бежать в сторону синих пещер, как тараканы. И мы почти добежали до них. Один хуй, нас поймали и даже не наказали.
Потом я узнал, что в этих пещерах живут какие-то глоты. Они пожирают всякую живность и падаль. Могли сожрать и нас. Короче, весь наш гон явился глупым и опасным мероприятием.
Но, тем не менее, побег стал для нас настоящим, светлым будущим. Мы бредили этой идеей и собирали различные сведения о местной жизни и порядках. В итоге мы выяснили, что бежать отсюда можно, но как – не ясно. И только хитрый негр Зуаб таинственно заверял нас, что задерживаться тут не стоит.
Вот и сейчас, когда мы пришли в бараки и курили возле сортира, он подсел к нам и шёпотом спросил:
– Ну, вы готовы?
– Да, блядь, мы готовы. Ты только скажи к чему? – разозлился Якин.
– Съебаться отсюда.
– Как? – насторожился Грохотов.
– Потом скажу, – ответил негр и замолчал, как индеец.
Якин сплюнул и я понял, сегодня что-то произойдет. Но вряд ли в моей башке могла уложится та неимоверная круговерть, в которую нас затянет неумолимая судьбина. То, что произойдет во время праздника и после него, войдет в историю мироздания наравне со Всемирным потопом и Вторым пришествием. Но лучше всё по порядку.
Pulsuz fraqment bitdi.