Папа увидел, что мне это неинтересно, и прервал сам себя печальным вздохом.
– Одна страница у тебя осталась, верно? Доставай ежедневник.
Я прошлёпала в коридор босыми ногами. Долго копалась в сумке, дёргала молнии, перетряхивала карманы. Отец пил кофе, прислонившись плечом к косяку.
– Забыла у Андрея, кажется. Чёрт. Что, если он прочитает?
– Подумает, что ты ведёшь дневник, – папа наклонил чашку, вглядываясь в кофейную гущу. – Вот тебе и повод вернуться… Подумай пока, что ты настолько сильно хочешь спросить.
Я долго ехала на тряском автобусе, в котором не работал кондиционер. Потом шла пешком, иногда останавливаясь, чтобы выбить из босоножек песок. Сарафан у меня взмок на спине. Лучи закатного солнца жарили плечи и слепили взгляд. Я перебирала в голове один вопрос за другим, отбрасывая неважные, недостаточно точные или очевидные.
«Он любит меня сейчас?»
«Он сможет любить меня когда-нибудь?»
«Будет ли он без меня счастливее?»
«Что мы друг с другом делаем?»
Я проскользнула во двор тихо, даже калитка не скрипнула. Андрей дал мне ключи, и дверь поддалась легко. Судя по долетающим изнутри звукам стало понятно, что он где-то на втором этаже мучает гитару. Я не хотела пересекаться с ним, только забрать мой ежедневник. Накануне я ведь исписала несколько листов… Где-то здесь, в прихожей, у трюмо…
Потрепанная книжка лежала там, где я ее и оставила, раскрытая в самом конце. Только последней, единственной чистой страницы не было. Я перелистала подарок отца несколько раз, натыкаясь на старые записи, размазанные и перечеркнутые, не понимая, как это возможно.
Чуда не случилось. Последний чистый лист, аккуратно вырванный, я заметила здесь же, на магнит пришпиленный к холодильнику. Андрей сложил из него аккуратное сердце и что-то написал внутри. Слова я разобрать не могла, потому что в глазах всё поплыло от слёз. Мой последний шанс на ответ исчез. Окошко в будущее для меня захлопнулось.
– Можешь не читать. Я оставил записку, потому что думал, что ты придёшь, когда меня здесь не будет. Ты не брала телефон.
Андрей уже спускался по лестнице. Слишком занятая поисками, я упустила момент, когда замолчала гитара и раздались его шаги. Он не понимал, что натворил с моим будущим, и не знал, отчего я сейчас реву.
– Можешь не читать, – повторил Андрей. – Просто спроси. Я тебе так скажу.
Лучи закатного солнца били из окна ему в спину. Андрей остановился рядом со мной. Высокий, тонкий и золотисто-светлый, как пшеничный колос.
– Я что, снова что-то не так сделал?
Я плакала, сминая в руках бумажное сердечко, и ничего не могла сказать.
Мы встречаемся у выхода из Лабиринта. Гек приходит первым и зажигает керосиновую лампу. В этом коридоре электричество давно уже не включают, чтобы поберечь наш бедный старенький генератор, благодаря которому в теплицах зреют яблоки, а фильтры в баках с утробным хрипом очищают воду. Ма и Па говорят, что скоро световой день в Лабиринте сократят, иначе энергии не хватит на ещё один урожай. Каждый выращенный здесь кустик картошки – это победа, очередная маленькая отсрочка. Пока еды хватает, мы можем оставаться под землёй, сколько угодно.
Я часто думаю о том дне, когда генератор отключится. Иногда в тревожном мигании электрических ламп на потолке мне чудится пульс. Вот оно, механическое сердце Лабиринта! Что будет, если оно остановится? Растения в теплицах погибнут в кромешной темноте. Я больше никогда не услышу хрипа фильтров, сколько бы ни прижимала щёку к холодной стенке водяного бака. А нам всем, наверное, придётся навсегда покинуть дома. Мне будет ужасно грустно!
С другой стороны, в этот день люди, наконец, выйдут на поверхность. Разобьют грядки под настоящим солнцем, наберут воды в реке, построят новый дом среди зелёного леса. А нам не придётся больше скрывать свои вылазки от взрослых.
Итак, Гек всегда приходит первым. Он жжёт лампу для меня, потому что я ненавижу ходить по Лабиринту в темноте. Для Инго и Лоры-Лин это не проблема: они ориентируются в запутанных переходах, как мыши в собственных норах. Иногда, когда мы гуляем по заброшенным коридорам, кому-то из них приходится взять меня за руку, чтобы я не потерялась. На тощих плечах Инго болтается рюкзак, Лора-Лин шагает налегке. Издалека увидев тёплый огонёк лампы, я благодарно улыбаюсь.
– Зачем ты взял сумку? – ворчит Гек на Инго. – Нам сегодня далеко идти, ты устанешь и будешь ныть.
Тот обижается. Подтягивая лямку рюкзака, он надувает губы и смотрит себе под ноги.
– Я никогда не ною, – бурчит Инго. – Скорее уж Кейди, как обычно, разревётся.
Это он про меня. Неприятно, на правдиво: довести меня до слёз – раз плюнуть. До смеха, впрочем, тоже. Я не плакса, просто эмоций во мне бывает так много, что я готова взорваться, как газовый баллон.
– И я не собираюсь пить воду на поверхности, – добавляет Инго. – Я взял фляжку очищенной.
– Ну, ладно, ладно! – успокаивает его Лора-Лин. – Пригодится нам твой рюкзак.
А Гек уже цепляет лампу на крюк в стене и гремит цепью. Этот выход распечатали ещё до нашего рождения, навесной замок насквозь проржавел. На металлической двери видны потускневшие картинки, оставленные старшим поколением: восклицательный знак в жёлтом треугольнике, кричащий уродливый человечек и несколько непонятных нам цифр. Вокруг нацарапаны перочинными ножами имена детей, приходивших сюда в разные годы. Моё здесь тоже есть.
Гек ослабляет цепь, но не снимает полностью, чтобы никто не знал, что мы выходим на поверхность. Вдвоём с Инго они толкают тяжёлую створку дверей.
Сквозь щель бьёт свет, такой яркий, что слепит глаза. Это солнце.
С солнцем у меня вышла смешная история. Мы тогда только начинали наши вылазки и, конечно, боялись всего подряд. Страшно было впервые сделать шаг с твёрдого бетонного пола Лабиринта на мягкую чёрную землю. Нас пугали крики птиц в ветвях и стрекотание насекомых в траве. Гек сначала подумал, что это растения на поверхности стали хищными и готовы броситься на нас. Лора-Лин однажды наступила на жгучий побег с резными листочками и визжала так, будто умирает. А я была осторожна. Пока мои друзья лазали по деревьям или продирались через кусты, я сидела на бетонных плитах у входа в Лабиринт и грелась на солнышке.
К вечеру моя кожа покрылась странной аллергией. Покраснели руки, щиколотки, шея и даже лицо. Я сразу же разревелась, поэтому стала совсем малиновой. Я решила, что теперь, наверное, умру. Лора-Лин едва смогла меня успокоить и кое-как уболтала ничего не говорить взрослым. Отец запер бы её навсегда, если бы узнал, что его принцесса, закатав брюки до колен, лазает по лесу на поверхности и ловит в траве скользких пятнистых зверьков.
Так что я просто забралась в постель, забилась в спальник с головой и сказала, что плохо себя чувствую. Всю ночь я не могла сомкнуть глаз. Я ощупывала лицо и руки, проверяя, не покрылась ли волдырями. Утром, посмотрев в зеркало, я удивилась, не найдя на щеках и шее гноящихся язв. Но моя кожа вместо этого всего лишь немного потемнела и стала золотистой.
– Это загар, – объяснил дедушка Бенни, когда я помогала ему в теплицах.
– Я заболела?
– Нет, это не вредно. Так бывает от яркого света. От солнца, например. Но я никогда бы не подумал, что можно получить загар под лампами в теплице.
Он хитро улыбнулся. Я смущённо потупилась и стала вдвое усерднее поливать помидорную рассаду из тяжёлой лейки. Я была рада, что, по крайней мере, не умираю, и стыдилась собственного страха. А Гек-то несколько дней подряд отдавал мне свою порцию яблок, как будто я болела!
Иногда мне казалось, что дедушка Бенни и другие взрослые давно знают о наших вылазках, но закрывают на это глаза. Всем известно, что генератору отпущено, в лучшем случае, ещё несколько лет. Нашему поколению рано или поздно предстоит выйти на поверхность и жить вне защищенных стен родного Лабиринта. А пока мы играем со взрослыми в странную игру, когда они притворяются, что не знают, куда мы пропадаем на несколько часов.
Снаружи дверь в Лабиринт бурая от разводов ржавчины, а замка вовсе нет. Гек подкладывает камешек, чтобы мы легко смогли вернуться, и маскирует вход густым ковром мха. Отсюда виден только небольшой холмик неправильной формы, но под землёй Лабиринт огромен. Нужны целые сутки, чтобы обойти хотя бы один из его уровней. Прощаясь, мы по очереди кладём ладони на холодную железную дверь. Это наша традиция: обещание, что с нами всё будет в порядке и мы скоро вернёмся домой. С нами никогда не происходит плохого.
– Может, как обычно, просто погуляем по лесу? – робко предлагает Инго. – Что мы не видели на “коробках”?
Около “коробок” ему всегда не по себе. Когда мы забредаем туда, чтобы погулять и порыться в мусоре, Инго обычно ждёт нас у кромки луга, не заходя на асфальт.
– Ты такой трус! – Лора-Лин морщит нос. – Кейди и то не боится!
Я смущённо улыбаюсь. Приятно в чём-то быть не хуже всех! Я самая маленькая и слабая из них, при рождении моя капсула инкубатора дозрела последней. Но это не значит, что я самая трусливая.
– Я покажу кое-что интересное, – говорит Гек. – И там уже ВСЕ побывали.
Он выделяет это “все” голосом и округляет глаза. Значит, три десятка подростков из нашего поколения сходили туда, и с ними ничего не случилось. Чем мы хуже других?
Мы идём через светлый лесок. Небо сегодня ярко-синее, как ткань моего спального мешка, а в кронах оглушительно кричат птицы. Я люблю птиц. Мы в Лабиринте держим волнистых попугайчиков и канареек, потому что они чувствуют, какие коридоры безопасны, а какие наполнены вредным газом. Я знаю, что люди на поверхности держали в домах разных зверей просто веселья ради. Одни были им друзьями и компаньонами, другие приносили пользу. У нас есть только немного кормовых животных и птицы. Иногда из отдалённых коридоров приходят кошки: Ма считает, что они лезут с поверхности. Это добрый знак. Когда первая кошка пробралась в птичник и передушила почти всех канареек, в Лабиринте устроили праздник. Значит, наружность стала безопасна, там есть хищники и травоядные, а природа жива.
Все праздновали, а я горевала. Сидя на полу птичника, я плакала над безжизненными жёлтыми тушками, свёрнутыми хрупкими шейками, раскрытыми в немом крике клювами. Я не радовалась приходу кошек. Я жалела канареек.
У попугайчиков, которых мы держим в клетках, цветные перья и мелодичное пение. На поверхности же у всех птиц серые, тёмно-коричневые или чёрные крылья. У одних голоса тонкие, будто мышиным писк, а у других хриплые и грубые, как у работающих с углём стариков. Я однажды видела, как чёрные птицы клюют мохнатого зверя гораздо больше них самих. Он был уже мёртвый, и на жаре от его тушки исходил сладковатый запах. Скорее всего, он не был убит клювами, а лежал тут уже давно, но меня всё равно затошнило от ужаса. С тех пор я всегда вздрагиваю, если слышу над головой птичьи крики, похожие на смех простуженного человека.
Мы выходим на луг. Тень леса больше не защищает нас, солнце печёт затылки и плечи. Здесь трава доходит нам почти до пояса, а над незнакомыми цветами, звеня, вьются насекомые с длинными блестящими телами и прозрачными крылышками. Я срываю с шеи платок и повязываю на голову.
Инго предлагает всем воды, и мы с радостью соглашаемся. Теперь мы понимаем, что он был прав, прихватив сумку. Мы благодарим его, хвалим, хлопаем по плечам. Вода в фляге невкусная и отдаёт металлом, но от неё становится свежее.
Инго то и дело поправляет лямку неудобного потрепанного рюкзака, который сшили для него родители. Ему, по-хорошему, не стоит шататься с нами. Его мама и папа – “помнящие”. Они должны беречь знания о старом мире и передавать их потомкам. Инго, то есть. Он и сам станет “помнящим” и будет рассказывать детям важные неинтересные вещи, а ещё будет следить за генератором, если тот не выключится раньше. Мне жалко, что эту скучную, но необходимую работу придётся взять на себя Инго. Друг достаёт нас правилами, но мы всё равно его любим. Он – нянька и наседка, наш дорогой зануда, который следит, чтобы мы не пили из ручьёв и не брали в руки незнакомые ягоды.
Лора-Лин срывает цветок с синими лепестками и вплетает в волосы. Ей очень идёт, потому что глаза у неё как раз голубые. Я тоже хочу цветок, но в моих жидких рыжих косичках он не удержится. Лора-Лин набирает целую охапку растений, с лепестками и без, и мы на ходу плетём венок.
Среди трав попадается жгучая, я шиплю от боли и трясу рукой в воздухе. Ай! Инго ворчит, а Гек дует на мои пальцы.
Гек старше всех нас на два года, поэтому чувствует себя главным и частенько командует. До рождения его не растили в капсуле инкубатора, как нас, а вынашивала в животе мама. Мне всегда становится не по себе, когда я думаю об этом. Человек не должен появляться на свет, как кормовое животное, разве нет?
Гек огрызается: мол, вырасти из эмбриона, замороженного семьдесят лет назад, тоже жутковато. Я могла бы быть его бабушкой. На этом моменте я каждый раз прекращаю спор и начинаю хохотать. Я – бабушка Гека? Он просто огромный, а кожа у него тёмная, как у спелой сливы. Я же маленькая, бледная, с рыжими косичками. Мы – два самых непохожих человека на свете!
Луг кончается, а за ним бежит дорога. Асфальт весь изломан, будто стекло, по которому лупили молотком. Из трещин пучками торчит свежая трава. Иногда на обочине встречаются ржавые остовы машин, похожие на скелеты. Я знаю, что такое автомобиль, хотя никогда не видела настоящих. Я даже марки смогу различить: у деда хранится журнал с цветными наклейками. Это единственное, что он смог взять с собой в убежище, когда начался Грибной дождь, поэтому он очень дорожит журналом. Я всегда мою руки, если хочу его полистать.
– Кейди, что это была за машина? – спрашивает Лора-Лин, ткнув пальцем в груду металла, обросшую ржавчиной.
Я прищуриваюсь. Я в этом эксперт! Кабина квадратная, колёса большие – я не смогу обхватить их, даже если широко разведу руки.
– Грузовик! – говорю я с видом знатока.
Марок всего пять: Грузовик, Гоночная, Легковушка, Тачка и Супер-пупер-тачка. Все они бережно подписаны печатными буквами в дедовом журнале. Судя по наклейкам, Супер-пупер-тачек было больше всего, но на дороге я их не вижу.
В следующей машине нет стёкол. Лора-Лин просит Гека её подсадить и забирается внутрь, но тут же выкатывается наружу с визгом. Обивка автомобильного кресла пищит и пучится. Внутри свили гнездо мыши. Мы вчетвером так хохочем, что чуть не падаем на землю.
Я чувствую, что устала, а ремешок сандалий натёр мне ногу. Как и предсказывал Инго, скоро я начинаю ныть. Тогда Гек со вздохом садится на корточки, чтобы я смогла забраться к нему на спину, и подхватывает меня под коленки. Теперь я, довольная, еду верхом.
– Как он тебя только терпит, – ворчит Инго.
Но я знаю, что Гек не терпит, а даже рад меня катать. Я слышу, как учащённо бьётся в широкой груди сердце, когда обхватываю его торс, чтобы удобнее было держаться. Пока мы идём, я то пою ему в ухо дурацкие песни, то издаю смешные звуки губами, чтобы поразвлечься. Гек несколько раз грозится скинуть меня в кусты, но всё равно несёт очень бережно. Я знаю, что он меня обожает.
Мы приходим к “коробкам”. Многие из них разрушены, но встречаются и целые. Со столбов гигантской паутиной свисают оборванные провода. Асфальт здесь совсем дрянной, под ногами хрустят обломки кирпича и битые стёкла. Инго снова нервно подёргивает рюкзак за лямки.
Среди “коробок” я чувствую себя чужой и странной. Прежний мир мёртв, а мы ползаем по его костям и изучаем строение скелета. Жутковато!
Гек ссаживает меня на землю. Он почти не запыхался. Он сильнее любого из нас, потому что старше и потому что помогает родителям в их деле. Его мама растит кормовых животных, а отец рубит туши и относит на ледник. Гек тоже таскает мешки с мясом на нижние уровни Лабиринта, где всегда холодно и не портится пища. От работы мускулы у него сделались крепкими, как сталь. Удивительно, что такими грубыми большими руками он может ловить насекомых с цветными крылышками и отпускать, не навредив им.
Гек ведёт нас к одной из “коробок”. Дерево под ней так разрослось, что крупные ветви оплетают козырёк над металлической дверью и заглядывают в окна.
– Внутрь полезем? – неуверенно спрашивает Инго, закатывая рукава.
– Ага. Туда уже ходили, пол внутри крепкий, – успокаивает нас Гек.
Мне радостно и тревожно. Мы не раз гуляли рядом с "коробками", но ещё никогда не забирались внутрь. Лора-Лин карабкается первой, а Гек подсаживает нас одного за другим. Подпрыгнув, он хватается за нижнюю ветку и подтягивается на руках. Хорошо, что ему приходилось столько упражняться в перетаскивании туш на ледник!
Кора у дерева шершавая, чёрная и морщинистая, а листья резные. Я срываю один, чтобы забрать с собой. Иногда я приношу трофеи с поверхности домой и прячу во внутреннем кармане спального мешка. Жаль, что цветы быстро скукоживаются, а ягоды легко раздавить.
На некоторых окнах, мимо которых мы карабкаемся, видны лотки с остатками земли. Наши предки растили здесь овощи, чтобы не спускаться в огород? Когда я неосторожно ставлю ногу на такой лоток, решётка под ним ломается. Геку приходится схватить меня за ремень на брюках и усадить на крупную ветку. Я с любопытством смотрю вниз. Лоток треснул, земля рассыпалась по асфальту.
– Вот так может разбиться твоя башка, – упрекает меня Инго.
Дальше я карабкаюсь осторожнее.
Мы забираемся на одну из огороженных смотровых площадок, которую наши предки, похоже, использовали как склад. В углу стоит ржавое сооружение с двумя колёсами, двумя педалями и цепью. Я вижу несколько пластиковых кресел, поставленных одно на другое: в верхнем свила гнездо какая-то птица.
Лора-Лин забирается на перила и болтает ногами. Ветер треплет её длинные светлые волосы, вырывает из косички цветок и уносит прочь. Инго вытирает со лба пот. Я сажусь на корточки перед ржавым уродом и пытаюсь покрутить педали. Верхнее колесо начинает вращаться, жутко лязгая.
– Что это такое? – спрашиваю я у Инго.
– Не знаю, – неохотно признаётся он. Ему нравится казаться всезнайкой.
– Может, спортивный тренажёр? – Гек тоже садится на корточки рядом со мной.
– Крутишь за эти рычаги и качаешь руки?
– Нет же, – вмешивается Лора-Лин. – Я знаю! Это такие колёса, в которых бегали ручные мышки.
Я с сомнением смотрю на ржавые спицы. Мне кажется, они могут перемолоть мышку в один миг. Тем более, ручную!
Со смотровой площадки в комнаты ведёт дверь, верхняя часть которой сделана из плексигласа, как в теплицах. Гек просит мой платок и, обернув кулак, разбивает стекло в один миг, а потом поворачивает ручку изнутри.
Внутри пыльно и сумрачно. Пускай во время Грибного дождя этот дом почти не пострадал, сразу заметно, что хозяева собирались в спешке. На полу застыли развороченные чемоданы. Ящики стола выпотрошены: внутри в беспорядке видны какие-то пожелтевшие бумаги и фотокарточки. Шкафы растворены, одежда внутри изъедена молью.
Я смотрю на это с благоговением. Мне кажется, тени людей ещё бродят здесь. Что случилось с хозяевами? Смогли они спастись? Может, на дороге мы видели в том числе их брошенную машину? Или у них не было транспорта, поэтому они оставили уже собранные чемоданы и побежали налегке?
Лора-Лин, беспечно насвистывая песенку, стягивает с вешалки длинный пыльный шарф и наматывает на шею. Целое облако насекомых с белыми крылышками вырывается из шкафа. Моль я ни с чем не спутаю: в Лабиринте она тоже водится. Лора-Лин ладонью стирает пыль с мутного зеркала и долго рассматривает себя, вздёрнув носик.
Гек подходит к ящику с кнопками, одну стенку которого украшает огромная линза. Он так и эдак стучит по нему и даже переворачивает набок, но ничего не происходит.
– Что это, Инго? – спрашивает он требовательно.
– Откуда мне знать? – бурчит наш умник, уже раздражённый.
– Может, ультрафиолетовая лампа? – неуверенно предполагаю я. – Как в теплице.
Мы перебираем одну вещь за другой, вслух рассуждая, зачем они могли потребоваться людям. Какие-то легко узнать: часы есть и в Лабиринте, только те, что здесь, навсегда застыли на четырёх тридцати. Назначение других остаётся секретом. Я долго изучаю громадный металлический шкаф с двумя дверцами. К верхней части прилеплено несколько магнитов с выцветшими картинками. На обратной стороне решётка. К розетке, как длинный голый хвост, тянется шнур.
– Что это? – спрашиваю я, ни к кому не обращаясь.
– Книжный шкаф, – сердито говорит Инго. Ему надоели наши вопросы.
На шкаф действительно похоже. В библиотеке “помнящих” самые важные книги, которые описывают устройство мира, карту Лабиринта и схему работы генератора, тоже хранятся в металлических сейфах. На найдя замок, я тяну на себя верхнюю дверцу. После небольшого усилия она поддаётся.
Внутри всего лишь два отделения, верхняя полка представляет из себя обычную решётку. Книг здесь нет – да вообще ничего нет. Друзья с любопытством заглядывают мне через плечо. Запах неприятный, затхлый. Я кашляю, ком тошноты подкатывает к горлу. Инго протягивает мне флягу, но я качаю головой – нам же ещё идти обратно по жаре.
– Наверное, хозяева увезли книги с собой, – говорит Гек.
Мы открываем нижнюю дверцу. На верхней полке в стеклянном блюде лежат кости. Вскрикнув от ужаса, я инстинктивно отступаю и налетаю спиной на Лору-Лин. Гек тем временем бесстрашно достаёт маленький трупик. Его рука всё ещё обмотана моим платком, и я сразу решаю, что больше никогда не повяжу эту тряпицу на шею.
Сначала мне кажется, что в блюде, свернувшись в клубочек, лежит мёртвый младенец. Гек, брезгливо держа находку двумя пальцами, выносит её на свет, и я понимаю, что это всего лишь безголовая тушка крупного попугая. Я вспоминаю птичник и мёртвых канареек на полу. Слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Ну, вот, опять разнылась! Этот попугай умер лет семьдесят назад, поздно о нём сожалеть. Я быстро тру щёки и улыбаюсь.
– Ему голову отрубили, – шёпотом говорит Лора-Лин и озирается, будто её могли услышать. Ветер гремит металлическими пластинами на крыше, заставляя нас четверых испуганно вздрогнуть.
– Может, его просто хотели съесть? – предполагает Инго. – Люди тогда ели всякое. Лизали подслащённый лёд. Пили сок испорченных фруктов, чтобы затуманить разум. Втягивали горький дым высушенных трав.
– Съесть попугая?! – изумляется Гек. – Кормовые животные должны быть большими. Сколько семей накормит попугай?
– А, может, он просто там спрятался и сам умер? – с надеждой говорю я.
– Ага, сам себя ощипал, сам себе голову снёс, – язвит Лора-Лин.
– Наверное, это что-то ритуальное, – голос Инго звучит неуверенно. – Шаманы убили птицу особым образом, чтобы получить её способность летать.
Гек аккуратно крутит тельце попугая, держа его за одну лапку. С некоторых костей подчистую срезано мясо, на других осталось немного плоти, но, конечно, тушка давно ссохлась и превратилась в мумию. Не придумав ничего лучше, мы возвращаем несчастную жертву в ритуальное блюдо и ставим обратно в книжный шкаф.
– Айда смотреть другие дома внутри этой “коробки”? – предлагает Гек.
Друзья уходят, а я медлю, чтобы подтянуть ремешки на сандалиях. Вдруг мне приходит в голову по-настоящему здоровская мысль. Я могу спрятаться в шкафу и, когда ребята вернутся, выпрыгнуть из него с ужасающим воем. Тогда они подумают, что это скелет попугая ожил. Или вернулся призрак шамана, недовольного, что его дух потревожили. Лора-Лин будет так визжать, что у всех заболят уши!
Сияя улыбкой, я открываю нижнюю створку шкафа, достаю из него несколько полочек-решёток, чтобы мне хватило места, и забираюсь внутрь. Я зажимаю нос и, уже не чувствуя противный запах затхлости, тяну дверь на себя. Шкаф захлопывается мгновенно.
Точное назначение всех вещей, оставшихся от прежнего мира, знало только самое старшее поколение. Мы называем их Сильными. Они построили Лабиринт, запустили генератор, разбили теплицы и оставили чёткие инструкции для нас. Когда начался Грибной дождь, они взяли с собой столько детей, сколько смогли, и запечатали выходы наружу. Это был великий подвиг, и мы помним имена каждого. На самом деле, это не сложно, ведь Сильных всего-то десять человек.
Вторым поколением стали Напуганные. Деда Бенни из них. Они были достаточно взрослыми, чтобы помнить Грибной дождь, но слишком маленькими, чтобы осознать, что происходит. Но и того, что они тогда поняли, оказалось достаточно: страх навсегда поселился в их душах. Всю жизнь Напуганные тяжело трудились и много болели. Когда пришло время, они запустили инкубатор, чтобы воспитать новое поколение. Так появились
Ответственные: мои любимые Ма и Па, родители Гека, Инго и Лоры-Лин и другие взрослые Лабиринта. Когда Ответственные повзрослели, генератор начал барахлить. Одна за другой отключались теплицы. Но инструкции Сильных предписывали ни за что не выходить на поверхность, пока не пройдёт оговоренный срок. Я не знаю, какой именно. Нам не говорят, чтобы, наверное, не пугать нас зря. Тогда было решено перевести генератор в экономный режим. Ответственным пришлось научиться обогревать дома без электричества и готовить на огне. Но и этого оказалось мало.
Шестнадцать лет назад, вопреки последней воле Сильных, выход из Лабиринта был распечатан раньше срока. Два десятка взрослых из поколения Ответственных вышли наружу с одной на всех бумажной картой и отчаянным желанием: найти другое убежище, людей, запасной генератор и помощь.
Через месяц они вернулись. Ближайшее убежище – единственное убежище, кроме нашего, которое было отмечено на карте! – пустовало. Под землёй, за железной дверью, запечатанной, как полагается, Ответственные нашли только иссохшие мумии, которые от прикосновения сразу рассыпались в прах. Этим людям не повезло. Их генератор вовсе не запустился, Лабиринт не ожил, так и не забилось его механическое сердце. Бежавшие туда умерли от голода и жажды, в темноте прижимаясь друг к другу.
Бумаги, которые вынесли из того, другого, мёртвого Лабиринта, хранятся у “помнящих” в сейфах. Там чьи-то документы с именами, дневники, рисунки, фотокарточки и журналы с наклейками. Мы всегда будем их помнить, как помним своих Сильных. Это меньшее, что можно сделать.
Тогда Ответственные решили, пока есть время, воспитать новое поколение. Пожертвовав несколькими годами бесперебойной работы генератора, они снова запустили инкубатор. Так появились мы, Беспечные. Нас всего лишь тридцать шесть, если считать тех, кто, как Гек, не выращен в капсуле, а рождён матерью. Нам предстоит выйти из Лабиринта и жить на поверхности. Нас растили так, чтобы мы этого не боялись.
Я точно знаю, как всё было, потому что мои Ма и Па – одни из тех двадцати Ответственных, выходивших на поверхность. Как награду и величайшую честь им позволили вырастить ребёнка. Мало у кого из этого поколения есть дети. Так появилась я. Наклейка на пробирке гласила: “Эмбрион мужского пола. Раса негроидная. 2 положительная группа крови”. Ма и Па хотели мальчишку, похожего на них: у них обоих курчавые волосы и карие глаза, а кожа почти такая же тёмная, как у Гека. Но, как оказалось, наклейки давным-давно перепутались. И появилась я.
Ма частенько рассказывает, как приходила к инкубатору, сидела около моей капсулы, положив руку на стекло, пела колыбельные и рассказывала сказки.
Генератор барахлил, свет то и дело мигал, а вместе с ним гасла ломаная линия моего сердцебиения на мониторе. Ма боялась, что энергия закончится раньше, чем дозреет моя капсула. Но всё обошлось. Наше поколение вообще ужасно везучее!
Па не любит рассказывать, что они видели под землёй в том, другом, убежище. А Ма, вспоминая, даже может заплакать. Но от деда Бенни я знаю, что имя “Кейди” было детской рукой написано на одном из дневников, который Па вынес из мёртвой копии нашего Лабиринта и не захотел отдавать “помнящим”. Он сказал, что будет помнить сам.
Не будь я из поколения Беспечных, я никогда бы не застряла в книжном шкафу! Я слишком поздно понимаю, что открыть дверцу изнутри невозможно. Друзья гуляют далеко по коридорам и лестницам “коробки” и не слышат, как я кричу и бьюсь в стенки. От затхлого запаха мне трудно дышать. Кромешная темнота давит на глаза. Я ненавижу темноту! Я колочу кулаками в железный бок кошмарного книжного шкафа, пока костяшки не становятся мокрыми от крови, и ору так, что садится голос.
Горячие слёзы катятся по щекам. Сейчас я реву не от горя, а от страха. Почему-то я представляю себя на месте другой девочки – маленькой Кейди, которая умирала в темноте, прижимая к груди свой дневник. Почему меня не вырастили Испуганной? Лучше бы я сидела в Лабиринте и никогда не выходила наружу!
Чудовищный мёртвый попугай на ритуальном блюде лежит у меня на коленях. Я держала его под мышкой, чтобы вовремя выскочить с жутким воем и кинуть обезглавленную тушку прямо в Лору-Лин. Это глупая и жестокая шутка, теперь я понимаю. Наверное, я навсегда застряла в шкафу, потому что собиралась поступить плохо с лучшей подругой. Теперь меня ждёт ужасная участь, совсем как эту птицу.
Я вдруг отчётливо понимаю, что случилось с бедным попугаем. Ну, конечно! Это специальная пыточная камера для птиц, которую построили люди из “коробок”! Они оказались достаточно безумны, чтобы взорвать мир, так почему бы им не придумать ещё одно ужасное устройство?
Мой собственный крик, отражаясь от металлических стенок шкафа, эхом звенит в ушах. Выбившись из сил, я подтягиваю колени к подбородку и плачу навзрыд. Воздуха становится всё меньше, но я не могу заставить себя выровнять дыхание.
Я отчего-то вспоминаю единственные похороны ребёнка, которые происходили на моих глазах. Мне тогда было лет семь. Он был “живорождённым”, как Гек, очень много болел, плохо ходил и никогда не играл с нами. Вся община Лабиринта оплакивала его. Ма и Па даже не дружили с его семьёй, но выглядели совсем потерянными. Когда людей осталось так мало, любая утрата невосполнима, но смерть ребёнка – горе вдвойне.
“Вместе с каждым Беспечным гибнет надежда, – говорил дедушка Бенни, предостерегая меня. – Береги себя, Кейди. Будь осторожна и живи долго ради всех нас!”
Мне так жаль, что я не следовала его советам!
Всё, конечно, заканчивается хорошо. С Беспечными никогда не происходит дурного. Тем более, я пообещала вернуться, положив ладонь на двери Лабиринта. Даже если бывает страшно, я знаю, что ничего по-настоящему ужасного со мной произойти не может.
Через четверть часа, не дождавшись меня, друзья возвращаются, и Гек, услышав странные всхлипы из белого металлического шкафа, распахивает дверцу. Ему стоило немалой смелости сделать это! Звучало так, будто внутри стенает призрак. Я так напугана, что даже не слышу шагов друзей. Теперь уже не бедного попугая, а меня достают на свет. Инго брызжет мне в лицо из фляжки и заставляет попить. Вода невкусная и тёплая. От обиды я начинаю плакать ещё громче, стыжусь себя и смущённо смеюсь, размазывая слёзы по щекам.
Pulsuz fraqment bitdi.