Возможно, оттого, что Билли видела Сирила так редко, именно его-то она и хотела увидеть сильнее всего. Уильям, Бертрам, Калдервелл – все остальные ее друзья часто появлялись в маленьком домике на холме, а вот Сирил держался в стороне, и поэтому Сирила она все время ждала.
Билли говорила, что дело в музыке, что она хочет послушать его игру и поиграть ему. Девушка грустила и злилась. Ни разу со дня ее возвращения он не проявил никакого интереса, настоящего интереса – к ее музыке. Да, он небрежно спросил ее, что она делала и у кого училась. Но, отвечая, она чувствовала, что Сирил не слушает и что ему нет дела до ее ответов.
А она так волновалась! Она поняла теперь, что долгие месяцы обучения предназначались исключительно для Сирила. Каждую гамму она отшлифовывала для его ушей, каждую фразу играла так, чтобы он одобрил ее. За океаном его лицо сияло, как звезда, вело ее к неизвестным высотам…
А теперь она оказалась здесь, в Бостоне, но не могла сыграть ни единой ноты для того, ради кого так старалась. А лицо Сирила, живого Сирила, вовсе не было сияющей путеводной звездой, оно стало холодным и безучастным, как океан, который раньше лежал между ними.
Билли не понимала этого. Она, конечно, знала о пресловутой нелюбви Сирила к женщинам и к шуму, но она не была ни женщиной в полном смысле этого слова, ни источником шума. Она была все той же юной девушкой (только ставшей старше всего на три года), которая когда-то сидела у его ног на верхнем этаже Страты и восхищенно внимала его словам. «И тогда он был добр к ней, очень добр», – с горечью думала Билли. Тогда он был терпелив и интересовался ее делами, не только соглашался, но и радовался быть ее учителем, а теперь же…
Иногда Билли думала, что стоит прямо спросить у него, что случилось.
Но так думала былая откровенная Билли, импульсивная Билли, которая ворвалась в комнату Сирила много лет назад и радостно объявила, что пришла познакомиться. Благоразумная осмотрительная Билли, которую три года воспитывала и шлифовала тетя Ханна, никогда бы так не поступила. Но даже эта Билли рассерженно хмурилась и думала, что стоит все же сказать ему что-то и дать шанс объясниться.
За все то время, что прошло с момента покупки Гнезда, Сирил навещал ее всего два раза, а уже почти наступил День благодарения. Билли раз или два видела его в доме на Бекон-стрит, когда их с тетей Ханной приглашали туда обедать, но в таких случаях он представал либо замкнутым, молчаливым гостем, либо болезненно педантичным хозяином. Поговорить с ним у нее не было никакой возможности.
«Он обращается со мной так же, как с бедным маленьким Спунком в самый первый вечер», – мрачно думала Билли про себя.
Всего раз после своего приезда Билли слышала, как Сирил играет, и то вместе с ней его слушали еще несколько сотен человек на концерте. Она сидела совершенно очарованная, устремив взгляд на четкий профиль. Сирил играл с невероятным мастерством и мощью без всяких нот. После Билли встретилась с ним и попыталась сказать ему, насколько она тронута, но из-за охватившего ее волнения и внезапного стеснения она смогла только промямлить какую-то банальность, в ответ на которую он вымученно улыбнулся.
Дважды она просила его поиграть ей, но каждый раз он отказывался, вежливо, но решительно.
– Нет нужды просить, – однажды вмешался Бертрам, размахивая руками, – этот лев всегда отказывался реветь по приказу. Если вы хотите его услышать, вам стоило бы прокрасться наверх и встать лагерем под его дверями, терпеливо ожидая крошек, которые могли бы упасть с его стола.
– Мне кажется, твоя метафора несколько притянута за уши, – раздраженно сказал Сирил.
– Да, сэр, – признал Бертрам, нимало не смутившись. – Но не думаю, что Билли это волнует. Я просто хочу убедить ее, что, если она хочет тебя послушать, ей опять придется сидеть у тебя под дверью, как и раньше.
Билли покраснела.
– Но этого я делать не стану, – решительно сказала она. – И более того, я все еще надеюсь, что однажды он мне поиграет.
– Может быть, – с сомнением согласился Бертрам, – если табурет, пианино, педали, погода, его пальцы, ваши уши и мои часы будут вести себя как полагается, тогда и поиграет.
– Ерунда! – вспыхнул Сирил. – Когда-нибудь я, конечно, сыграю. Но не сегодня.
На этом разговор был закончен. Больше Билли не просила его сыграть.
День благодарения должен был стать великим днем для семьи Хеншоу. Братья Хеншоу собирались поразвлечься. Билли и тетя Ханна были приглашены на обед, и приглашение Уильяма было столь сердечным, что распространилось бы даже на нового котенка и канарейку, если бы Билли взбрело в голову принести их.
Пит в очередной раз подмел и отдраил весь дом, Дон Линг снова извел несчетное количество шоколада, пытаясь приготовить ириски. Бертрам заявил, что вся Страта дрожит. Билли с тетей Ханной и раньше приходили с визитами, но сейчас был особый случай. Они придут к полудню. Это не будет мучительный полуторачасовой напряженный разговор. Они весело и дружно проведут вместе целых полдня, почти как в старые времена. Так что розы снова украсили комнаты, а на толстой шее Спунки оказался пышный розовый бант. Снова Бертрам повесил свое последнее «Лицо девушки» на самое видно место. Были и отличия: на этот раз Сирил не принес вниз ни нот, ни своей последней книги.
Обед планировали подавать в три часа, но гостей просили пожаловать к двенадцати. Точно в назначенный час они прибыли.
– Это уже на что-то похоже! – воскликнул Бертрам, когда дамы, раздевшись, протянули ноги к открытому огню.
– Конечно. Потому что сейчас я собираюсь увидеть все, что вы делали во время моего отсутствия, – отозвалась Билли, жадно оглядываясь.
– Хм, вообще-то я не это имел в виду. – Бертрам пожал плечами.
– Конечно, нет. А я имела в виду именно это, – возразила Билли, – и не только. Я полагаю, что еще я должна увидеть не меньше полудюжины новых чайников и обломков черного базальта, правда, дядя Уильям? – закончила она, обращаясь к Уильяму, который уже пять минут смотрел на нее с тихой гордостью.
– Уилла больше не интересуют чайники, – вставил Бертрам, не дав брату шанса ответить. – Можно размахивать перед ним самым старым чайником в мире, но он не обратит на него никакого внимания, если рядом окажется старая оловянная цепь с зеленым камнем.
Билли рассмеялась, но при виде искреннего расстройства на лице Уильяма стала серьезной.
– Не позволяйте им себя дразнить, дядя Уильям, – быстро сказала она. – Я уверена, что оловянные цепи с зелеными камнями ужасно интересные. Я хочу увидеть их немедленно. – Она поднялась на ноги. – Пойдемте наверх, покажете мне все.
Уильям покачал головой и стал отнекиваться, утверждая, что его коллекция едва ли достойна ее внимания, но говоря это, он встал и пошел к двери, пусть и нехотя.
– Чепуха, – весело сказала Билли и взяла его за руку, – я прекрасно знаю, что они очень даже стоят внимания. Пойдем! – И с этими словами она вышла из комнаты.
– Ой! – воскликнула она пару минут спустя, стоя перед маленьким шкафчиком в комнате Уильяма. – Какая прелесть!
– Тебе нравится? Я так и подумал! – торжествовал Уильям, и страх в его глазах сменился радостью. – Понимаешь, я думал о тебе, когда покупал их, все до единого. Я думал, что они тебе понравятся. Но у меня их, конечно, немного. Это последнее приобретение. – Он осторожно поднял с черного бархата серебряное ожерелье, составленное из маленьких плоских дисков, скрепленных цепочками и через равные интервалы украшенных странными сине-зелеными камнями.
Билли была очарована.
– Какая красота! Видимо, это и есть «оловянные цепи» Бертрама? Оловянные! – фыркнула она. – Дядя Уильям, где вы их нашли?
Дядя Уильям радостно и торопливо рассказывал, упиваясь восторгом Билли. Помимо ожерелья, здесь были причудливо украшенное кольцо и брошь с кошачьим глазом, и к каждому из украшений прилагалась история, которую Уильям с удовольствием излагал. Были у него другие сокровища: пряжки, кольца, брошки, ожерелья из потемневшего золота и такого же потемневшего серебра, все до единого странного вида и удивительной работы, утыканные тут и там красными, зелеными, желтыми, синими и самых диких цветов камнями. Он с ученым видом произносил новые слова, которые узнал, охотясь за новыми сокровищами: хризопраз, сердолик, огненный опал, оникс, халцедон, сардоникс, лазурит, турмалин, хризолит, гиацинт, карбункул.
– Они чудесны, просто чудесны, – выдохнула Билли, когда последняя цепочка перешла из ее руки в руку Уильяма. – Это лучшее, что вы когда-либо коллекционировали!
– Мне тоже так кажется, – радостно согласился он. – Они все разные!
– Они очень разные, – сказала Билли. Но она смотрела не на украшения. Взгляд ее был прикован к маленькой черепаховой шпильке и обтянутой коричневым шелком пуговице, которые прятались за чайником лоустофтского фарфора.
По пути вниз Уильям на мгновение остановился перед старой комнатой Билли.
– Я бы очень хотел, чтобы ты жила здесь, – тоскливо сказал он, – твои комнаты тебя ждут.
– Разве вы их не используете? Такие милые комнаты, – быстро спросила Билли.
Уильям махнул рукой.
– Нам они не нужны. К тому же, они принадлежат тебе и тете Ханне. Там навсегда остался отпечаток тебя, моя милая. Мы не можем ими пользоваться.
– Но вы должны! Не надо ничего придумывать, – возразила Билли, торопливо открывая окно, чтобы скрыть охватившую ее нервозность. – А вот и мое пианино, и оно открыто, – весело закончила она, плюхаясь на табурет и немедленно начиная наигрывать великолепную мазурку.
Билли, как и Сирил, умела передавать музыкой свое настроение. Звенящие ноты и сокрушительные аккорды рассказывали об охватившем ее волнении, и волнении вовсе не радостном. Уильям смотрел на ее порхающие пальцы с гордостью, очень неохотно откликнулся на зов Пита и спустился, чтобы разрешить сложный вопрос о сервировке стола.
Билли, оставшись одна, продолжила играть, но уже по-другому. Звенящие ноты замедлились и превратились в странную мелодию, которая взлетала и падала, а потом терялась в изощренной гармонии. Билли импровизировала, и в ее музыку вкралось что-то из былых времен, когда она, одинокая сирота, появилась здесь в поисках дома. Она все играла и играла, а потом, резко оборвав мелодию, встала. Она думала о Кейт. Если бы Кейт не взяла дело в свои руки, могла бы эта маленькая комната до сих пор быть ее домом?
Билли так внезапно распахнула дверь, что человек, стоявший снаружи, не успел спрятаться. Впрочем, Билли не увидела его лица, только ноги в серых брюках, исчезающие за поворотом лестницы. Она не думала об этом, пока не позвали к обеду и Сирил не спустился вниз. Сегодня только на нем были брюки такого оттенка серого.
Обед имел большой успех. Даже шоколадные ириски в маленьких розетках удались, и нельзя было сказать, кто больше старался угодить гостям – Пит или Дон Линг.
После обеда вся семья собралась в гостиной и принялась болтать. Бертрам демонстрировал свои новые картины, а Билли играла и пела веселые, легкие мелодии, которые любили тетя Ханна и дядя Уильям. Нравились ли они Сирилу или нет, он никак этого не показывал. Но Билли больше не играла для Сирила. Она сказала самой себе, что ей нет до него дела. И все же она пыталась понять, стоял ли на лестнице именно Сирил, и если да, то что он там делал?
Через два дня после Дня благодарения Сирил навестил Гнездо.
– Я хочу послушать, как вы играете, – внезапно заявил он.
Сердце Билли запело, но она тут же разозлилась. Что же он думает, что ему достаточно слово сказать, и она послушается? К тому же уже поздно. Вслух она сказала:
– Как я играю? Но это так неожиданно… К тому же вы меня уже слышали.
Он взмахнул руками.
– Я не про это. Я имею в виду настоящую музыку. Билли, почему вы раньше мне не играли?
Билли гордо задрала подбородок.
– А почему вы меня об этом не просили? – парировала она.
К удивлению Билли, он ответил прямо.
– Потому что Калдервелл говорит, что вы первоклассно играете, а я не выношу первоклассных музыкантов.
Тут Билли засмеялась.
– А откуда вам знать, что я не такая, нахал вы этакий? – спросила она.
– Потому что я вас слышал, когда вы были другой.
– Спасибо, – прошептала Билли.
Сирил пожал плечами.
– Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, – сказал он. – Я вас слышал, и дело с концом.
– Когда?
– Это не имеет значения.
Билли молчала, внимательно глядя на него, потом спросила:
– Вы долго стояли на лестнице?
– Что? Ох. – Лицо Сирила вдруг порозовело. – Ну и что? – закончил он довольно зло.
– Ничего, – улыбнулась девушка, – только людям, которые живут в стеклянных домах, не стоит бросать камни.
– Хорошо. Я слушал, – признался он. – Мне понравилось то, что вы играли. Я надеялся, что потом вы сыграете для всех то же самое, но вы не сыграли. Поэтому я пришел послушать вас сегодня.
И снова сердце Билли запело, и опять она разозлилась.
– Думаю, что не сегодня, – сладко сказала она, качнув головой. – Я не в настроении.
Мгновение Сирил хмурился, а потом вдруг лицо его осветила редкая улыбка.
– Я сражен, – сказал он, поднимаясь и проходя к пианино.
Он играл долго, переходя от одной чудесной вещи к другой, и закончил «прекрасной и великолепной» музыкой, которая все звала и звала вперед, музыкой, которую Билли слушала когда-то давно, сидя на лестнице.
– Вот! Теперь вы поиграете для меня? – спросил он, вставая и вопросительно глядя на Билли.
Билли тоже встала. Лицо ее горело, глаза сияли, а губы дрожали. Как всегда, когда музыка Сирила глубоко ее затрагивала.
– Спасибо вам, спасибо, – выдохнула она. – Вы не представляете, сколько это значит для меня.
– Спасибо. Теперь вы точно мне поиграете, – ответил он.
На лице Билли показалась настоящая тревога.
– Но я не могу. Только не то, что вы слышали позавчера! – воскликнула она. – Это была всего лишь импровизация.
Сирил резко развернулся.
– Импровизация? Билли, вы записываете свои импровизации? Хотя бы иногда?
Лицо Билли залила краска.
– Ну… это громко сказано. Разве что иногда, – тихо сказала она.
– Позвольте мне на них посмотреть.
– Нет-нет, я не могу! Только не вы!
И снова лицо Сирила тронула улыбка.
– Билли, пожалуйста, покажите мне свои записи.
Девушка очень медленно подошла к шкафчику, остановившись, умоляюще посмотрела на Сирила, а затем торопливо открыла маленькую дверцу красного дерева и вытащила с полки несколько листов рукописных нот. Она подошла к пианино, держа их за спиной, как застенчивый ребенок – свою первую тетрадь.
– Спасибо, – сказал Сирил, дотянувшись до нот.
Потом он снова сел за пианино и дважды медленно и тщательно сыграл песенку.
– А теперь пойте, – велел он.
Неуверенно, очень тихо, все время делая паузы не в тех местах, где нужно, Билли подчинилась.
– Когда мы захотим продемонстрировать вашу песню, Билли, мы не будем просить вас ее петь, – сухо сказал Сирил, закончив играть.
Билли засмеялась и немедленно залилась краской.
– Когда я захочу продемонстрировать свою песню, я не стану первый раз петь ее вам, – сказала она.
Сирил не ответил. Он снова и снова повторял некоторые пассажи из лежавших перед ним нот.
– Судя по всему, вы зачем-то изучали контрапункт 5, – снисходительно заметил он и спросил: – А где вы взяли слова?
Билли помедлила и покраснела еще сильнее.
– Ну я… – она замолчала и смущенно рассмеялась, – я как маленький мальчик, который сам мастерит себе игрушки. Слова я взяла из головы, там есть материал и на другие песни.
– Интересно, – заметил Сирил. – И много вы уже сочинили?
– Одну… или две.
– Позвольте посмотреть.
– Мне кажется, на сегодня хватит, – смутилась она.
– Нет, если у вас есть еще несколько песенок, мы сможем составить из них очень милый сборник.
– Сборник? О чем вы?
– Об издании, разумеется.
– Об издании!
– Конечно. А вы что, хотели оставить эти песни себе?
– Но разве они годятся? Они не так уж хороши! – В голосе Билли слышалась недоверчивая радость.
– Правда? Позволим судить об этом другим людям, – пожал плечами Сирил. – В любом случае, если у вас есть еще материал, я советую вам немедленно взяться за его обработку.
– Но у меня уже есть песни! – взволнованно воскликнула девушка. – Много маленьких вещиц. Ну то есть… несколько, – торопливо поправилась она, посмотрев на Сирила.
– Ах вот как, – засмеялся Сирил. – Посмотрим…
Но он ничего не посмотрел и даже не закончил фразу. Роза, горничная Билли, появилась с визитной карточкой.
– Проводи мистера Калдервелла сюда, – велела Билли.
Сирил ничего не сказал, и это было очень мило с его стороны. Его мысли лучше было не озвучивать.
– Меня воспитывали именно для этого. Вы же знаете, что когда-то у нас были деньги, много денег, – вздохнула Мари, жалуясь на неудачи, – мама хотела, чтобы я училась музыке. Но даже когда я была совсем крошкой, я любила печь пудинги. Когда дни пирогов из песка и грязи для меня миновали, я умоляла маму пустить меня на кухню готовить. Но она ни разу этого не позволила, нанимала самых дорогих учителей и отправляла меня заниматься. Мне просто пришлось учиться музыке, и я играю теперь, как счетная машина.
А когда отец умер, а потом умерла и мама, денег не стало, и мне пришлось как-то зарабатывать, я, естественно, занялась музыкой. Больше я ничего не умела делать. Но вы, дорогая, знаете, что такое музыка. Я даю уроки, и это неплохие уроки, если говорить о технике, но на самом деле я просто мечтаю об уютном уголке с корзинкой чулок, которые нужно заштопать, или о кухне, где ждет меня пудинг.
– Бедняжка! – воскликнула Билли. – У меня есть пара чулок, которые требуют внимания, и я мечтаю попробовать одно из ваших желе, янтарных и рубиновых на просвет, с тех самых пор, как о них услышала. Могу ли я что-то сделать, чтобы вам помочь?
– Нет, спасибо, – вздохнула Мари, устало поднимаясь на ноги и на мгновение закрывая глаза рукой. – У меня страшно болит голова, но мне придется отправляться к маленькой Дженни Ноулз и учить ее играть гамму соль-мажор. Кроме того, вы мне уже помогли и все время помогаете, милая, – растроганно добавила она, – и это я виновата, мне не стоило вам жаловаться. Пожалуйста, не думайте обо мне больше, – она всхлипнула и выбежала из комнаты, а Билли удивленно и грустно посмотрела ей вслед.
Почти все друзья Билли узнали, что Бертрам Хеншоу влюбился в Билли Нельсон, задолго до того, как это поняла сама Билли. Не то чтобы они считали это чувство серьезным – про него до сих пор говорили, что «это же Бертрам». Но для самого Бертрама все было очень серьезно.
Мир предстал перед Бертрамом совсем другим, чем был раньше. Раньше он был игрушкой, чем-то вроде блестящего шарика, который жонглер перебрасывает из руки в руку. Теперь мир перестал быть сверкающей побрякушкой. Он сделался огромным, серьезным и великолепным, потому что в этом мире была Билли. Жизнь в этом мире требовала от Бертрама множества усилий, потому что Билли смотрела на него. Мир мог стать подземным царством, пыткой, адом или благословенными небесами, в зависимости от того, что ответила бы Билли – «да» или «нет».
В День благодарения Бертрам понял, что сжигающее его пламя – это любовь. И тогда же он узнал ревность и страшно возненавидел Калдервелла. Ему было стыдно за эту ревность. Он говорил себе, что это не по-мужски, что это зло и неразумно, и думал, что сможет справиться с этим чувством. Иногда он даже полагал, что уже с ним справился, но при виде Калдервелла в маленькой гостиной Билли или его карточки на ее серебряном подносе он понимал, что до этого еще далеко.
Были и другие, которые тоже тревожили Бертрама, и в первую очередь – его собственные братья. Он твердил себе, что не очень беспокоится насчет Уильяма и Сирила, потому что Уильям не из тех, кто женится, ну а Сирил… все знали, что Сирил – женоненавистник.
Несомненно, его привлекала исключительно музыка Билли. Бояться соперничества со стороны Уильяма и Сирила не стоило. Но оставался еще Калдервелл, и Калдервелл был серьезным соперником. Несколько недель проведя в лихорадочной тревоге, Бертрам решил, что единственный способ успокоиться – это открыто признаться в своих чувствах и предоставить решение Билли. И тут Бертрам столкнулся с неожиданными трудностями. Он не мог найти слов для своего признания и просьб.
Он удивился и встревожился. Раньше Бертрам никогда не испытывал проблем с выбором слов – обычных слов. У Бертрама не раз была возможность заговорить с Билли: они гуляли, катались, и она всегда вела себя дружелюбно и внимательно его слушала, никогда не становилась холодной или сдержанной, всегда радостно улыбалась ему.
Через некоторое время Бертрам решил, что она слишком радостна и дружелюбна. Он предпочел бы, чтобы она стеснялась, краснела и проявляла робость. Он хотел бы, чтобы она удивилась или хотя бы встревожилась, чтобы перестала относиться к нему как к брату. Однажды январским днем, в ранних сумерках, он вдруг неожиданно решился.
– Билли, я хотел бы, чтобы вы не были такой дружелюбной! – воскликнул он почти резко.
Билли засмеялась, но через мгновение веселье на ее лице сменили стыд и тревога.
– Вы хотите сказать, что мы… не друзья? – спросила она. – Что вы боитесь, что я опять начну вас… преследовать? – Это был первый раз с того памятного вечера, когда Билли в присутствии Бертрама вспомнила, как охраняла его. Теперь она вдруг поняла, что только что давала этому мужчине «братские советы», и щеки ее покраснели.
Бертрам немедленно исправился:
– Билли, это была самая милая и чудесная вещь, которую когда-либо делала любая девушка, просто я был глупцом и не смог этого оценить, – голос не слушался Бертрама.
– Спасибо, – улыбнулась Билли, успокаиваясь, – но боюсь, я не могу до конца с этим согласиться.
Через мгновение она лукаво воскликнула:
– А почему тогда вы теперь возражаете против моей дружелюбности? Это не очень приятно!
– Потому что я не хочу быть вам другом или братом, или родственником! – внезапно со страстью ответил Бертрам. – Я хочу, чтобы вы стали моей женой! Билли, вы выйдете за меня замуж?
Билли засмеялась и смеялась до тех пор, пока не увидела боль и гнев в серых глазах напротив, тогда она мигом стала серьезной.
– Простите меня, Бертрам. Я не думала, что вы всерьез.
– Тем не менее это так.
Билли покачала головой.
– Но вы меня не любите, Бертрам. Просто вам хочется рисовать мой подбородок или мои уши, – возразила она, неосознанно повторяя слова, которые несколько недель назад произнес Калдервелл, – я всего лишь еще одно «Лицо девушки».
– Билли, вы единственное для меня «Лицо девушки», – с неожиданной нежностью ответил она.
– Нет-нет, – встревожилась Билли, – на самом деле это не так. Вы просто это воображаете. Этого не может быть!
– Но это так, моя милая. Мне кажется, я полюбил вас в тот вечер, когда увидел ваше очаровательное испуганное лицо рядом с мерзкой улыбочкой Сивера. Билли, я больше никогда нигде не бывал с Сивером, вы это знали?
– Нет, но я очень рада!
– И я рад. Вот видите, я уже тогда вас любил, хотя и не осознавал, а теперь я понял, что люблю вас.
– Пожалуйста, не говорите так. Это неправда. Это невозможно. И я… я не люблю вас в этом смысле, Бертрам.
Мужчина побледнел.
– Билли, простите меня за этот вопрос, но это очень много для меня значит. Есть… кто-то другой? – его голос дрожал.
– Нет-нет! Никакого другого.
– Это не Калдервелл?
Билли порозовела и нервно засмеялась.
– Нет, ни за что!
– Но есть и другие, и их много.
– Чепуха, Бертрам, нет никого, уверяю вас.
– Это, конечно же, не Уильям, и не Сирил. Сирил ненавидит женщин.
Билли покраснела еще сильнее и приподняла подбородок. Ее глаза странно блеснули, но она тут же стала прежней и медленно улыбнулась.
– Да, я знаю. Все говорят, что Сирил ненавидит женщин, – спокойно сказала она.
– Билли, я не сдамся, – тихо пообещал Бертрам. – Однажды вы полюбите меня.
– Нет-нет, я не смогу. Я не собираюсь выходить замуж, – запинаясь, ответила Билли.
– Не собираетесь замуж?!
– Нет. У меня есть музыка. Вы знаете, как я ее люблю и сколько она для меня значит. Я не думаю, что когда-нибудь появится мужчина, которого я полюблю больше.
Бертрам поднял голову, очень медленно поднялся во весь рост – шесть футов 6 силы и красоты – и отошел от низкого кресла, в котором сидела Билли. В углах его рта появились новые морщины. Он очень нежно смотрел на девушку, но голос его прозвучал странно и обманул даже Билли.
– Значит, музыка. Холодная, бесчувственная музыка, черные значки на белой бумаге – мой единственный соперник. Предупреждаю вас, Билли. Я собираюсь его одолеть, – с этими словами он ушел.