В Царском Селе были возмущены бездействием московских властей, которые позволили безобразиям случиться. Князь Феликс Феликсович Юсупов, супруг княгини Зинаиды Юсуповой, то ли не смог, то ли не захотел быстро пресечь беспорядки. В любом случае, с возложенной на него ответственностью он не справился, и был отстранен от должности главного начальника Московского военного округа.
– Ох, нажила себе императорская чета еще одного опасного врага, – поделился Елисеев с Кобылиным за обедом.
– Ты о ком? О князе? Брось! Он не слишком умен, чтобы представлять какую-то мало-мальски серьезную угрозу. Что он может сделать?
– О, я не о князе… Отнюдь. Я о княгине! Уж ей-то ни ума, ни дерзости, ни богатства не занимать. Вот увидишь, она найдет способ отомстить. Камня на камне не оставит.
– Любишь ты, Гриша, все драматизировать, – улыбнулся Александр Михайлович: – Мне казалось, ты ей благоволил раньше…
– Я до сих пор преданный поклонник ее красоты… Только слепой может остаться равнодушным к таким глазам! Но не хотел бы я оказаться в ряду ее врагов! Если б я кого-то и опасался, то не пустобрехов, типа Родзянки, а вот таких серых кардиналов, как Зинаида Николаевна!
***
Анти-германские беспорядки добрались и до Петрограда. Гулина супруга, урожденная Гаммер, не чувствовала себя в безопасности. Она подумывала забрать дочь и уехать в провинцию. Но сведения о погромах приходили уже и из глубинки.
Как-то вечером, когда Сергей возвращался домой из университета, он наткнулся на людей, которые крушили булочную. Было еще светло. Белые ночи не желали прикрывать бесчинства покровом темноты, однако погромщиков это нисколько не смущало. Хозяина-немца выволокли на улицу и жестоко избивали. Редкие зеваки наблюдали за происходящим издали. Некоторые из них, похоже, подумывали присоединиться к погрому. Но были и те, кто пытался разыскать городового или дворника на худой конец. Сергей, недолго думая, бросился на помощь бедняге. Несмотря на невысокий рост, он был вполне спортивным человеком и, хотя практически не дрался в детстве, веря, что любой конфликт можно решить словами, одно время он увлекался английским боксом. Серж пытался постичь этот вид боевого искусства не для овладения навыками нападения или защиты, а чтобы понять, как правильно принимать удары. И в переносном смысле в том числе. Знал бы он, как все это ему скоро пригодится. Молодой человек не мог стоять в стороне и просто увещевать распоясавшихся молодчиков. Он нанес несколько точных ударов, но его все же повалили навзничь. Сергей почувствовал удары ног о свои ребра. От боли искры сыпались из глаз. Вдруг откуда ни возьмись на бандитов с диким, устрашающим воплем набросился Шура. Хулиганы уже подустали и не были готовы к отражению новой атаки. К тому же, в конце концов, послышался свисток полицейского. Банда бросилась наутек.
Шура поднял Сергея с земли. Тот, превозмогая боль, отказался от вызова кареты скорой помощи, предложенной подоспевшим полицейским, и братья поковыляли домой.
– Шурка, ну и горазд ты орать! – вдруг сквозь стон рассмеялся Сережа: – Ребра у меня заживут, а вот барабанные перепонки – навряд ли!
– Ничего не понимаешь, это была психологическая атака! Видел, как они драпали? – Саша обрадовался, что брат в состоянии шутить. Значит, жить будет.
Недалеко от дома братья сели на лавочку, перевести дух. Удивительно, но при такой драке одежда практически не пострадала. Вот оно – качество! Пока старший брат пытался разогнуться и выровнять дыхание, Шура чистил его портфель.
– Знаешь, если б Николашка был умнее, он бы сослал свою немку с сестрицей в монастырь, а Распутина вздернул бы на виселице. Тогда его было бы сложнее сбросить…
– Шур, ну ты правда думаешь, что она – шпионка?
– Какая разница. Народ так думает.
– Что ж, народ вон и лавки громит… Веру Гулину вместе с царицей сошлем? Она же тоже немка, – Сергей почти перестал стонать.
– Да ты что? Верочка здесь не при чем! И муж ее на войне каждый день под пулями ходит!
– Так для Николая его Аликс, такая же Верочка… Понимаешь?
– И пусть! Больше поводов его свергнуть! – бубнил Саша.
– Шур, давай дома про наше приключение ничего не скажем. А то Верочка и так переживает… Не будем подливать масла в огонь! Моей вообще нервничать нельзя, еще родит раньше времени. А если Манефа, не дай Бог, узнает, так она этих бандитов из-под земли достанет, и тогда они пожалеют, что не к германцам в плен попали!
– Согласен, – захохотал Шура.
V
Все кровавые жертвы, принесенные погромщиками, никакого впечатления на Богов войны не возымели. В июле немцы взяли Варшаву. Дума потребовала начать расследование против военного министра Сухомлинова. Депутаты желали знать – он просто коррупционер или такой же шпион, как его друг полковник Мясоедов. Однако вполне ожидаемым выступлением против Сухомлинова они не ограничились, а замахнулись даже на императорскую семью, подняв вопрос об отставке великого князя Сергея Михайловича.
Митя, хоть и не был членом монаршей семьи, тоже переживал не лучшие времена. Последние месяцы были настолько неудачны, что он больше не мог содержать огромный дом. Ему пришлось продать свой особняк и переехать в более скромное жилье. Прислугу рассчитали, а Глаша начала вспоминать навыки домохозяйства, приобретенные в школе рукоделия.
Глафира не роптала, смиренно принимая все испытания, ни разу не проронив ни слова укора. Но Митя все равно чувствовал вину, и это страшно бесило его. Что же получается, она такая идеальная и благочестивая, а он – подонок и пьяница? Как назло, история с метательными аппаратами буксовала. Это тоже добавляло раздражения. Но самым ядовитым червем, прогрызающим дыры в сердце Мити, была ревность.
Глаше теперь приходилось самой ходить в лавки и на рынки за продуктами. Митя не мог не замечать, как на нее смотрят мужчины на улице. До сих пор он помнил слова тетки о том, что Тата не его дочь.
Как-то Митя вернулся домой в изрядном подпитии. Глаши не было. Он увидел в окно, как она подходит к дому, а ее тяжелую корзину с продуктами несет молочник из соседней лавки – молодой, крепкий парень. Митя почувствовал, как гнев разливается по его венам.
Как только Глаша зашла в прихожую, ее встретила сильнейшая оплеуха от мужа. Женщина настолько растерялась, что даже не закричала.
– Потаскуха! – крикнул ей в лицо Митя, забрызгав слюной, которой можно было дезинфицировать, настолько разило алкоголем. Он ударил жену второй раз.
Глафира упала. Она прижала руку к горящей щеке и заплакала.
– Думаешь, я не знаю? Не догадываюсь? – на мужчину было страшно смотреть. Лицо было перекошено от злости.
Глаша горько рыдала. Она решила, что Митя узнал про ночь с графом и бьет ее за это.
– Прости, – заикаясь от всхлипываний, проговорила она. Было очевидно, что она чувствует себя виноватой.
Митя жаждал крови. Его гнев рвался наружу, но жена уже лежала поверженная на полу, и он побоялся, что не сможет остановиться. Никогда раньше его так не захлестывали эмоции. Тогда ревнивец стал крушить мебель и все, то попадалось ему под руки. Разгромив прихожую и часть комнаты, Митя направился к выходу.
Глаша рыдала на том же месте. Когда женщина увидела, что муж уходит, она в панике схватила его за штанину и попыталась удержать.
– Не оставляй меня! – рыдала она: – Я люблю только тебя!
Митя вырвался и выскочил из дома. В его голове пульсом стучали ее слова. Никогда раньше он не видел от нее такого открытого проявления чувств и пылкого признания в любви.
Ревнивец посидел в трактире, выпил несколько рюмок. Но водка уже не лезла, а вот супруга не шла у него из головы. Он испытывал невероятное желание быть с ней, сам удивляясь такому приливу страсти после безумного скандала.
Митя поспешил домой. Там он схватил заплаканную жену и отвел в спальню. Супруга поразила его. Даже в их первую брачную ночь она не была столь чувственной и безудержной. А Митю в глубине души терзали сомнения – боится потерять или заглаживает вину? За что конкретно она так самозабвенно просит прощения?
Утром Митя проснулся с мерзким похмельным привкусом во рту, страшной головной болью и каким-то странным ощущением, которое посетило его впервые – ему было противно смотреть на Глафиру.
VI
Удивительно цинично устроена жизнь. Где-то идет война, гибнут солдаты, а жизнь в тылу не останавливается. Люди любят и ненавидят, женятся и разводятся, рожают детей и умирают. Человек поражает своим умением приспосабливаться даже к самым чудовищным обстоятельствам.
Как и миллионы других европейцев, Елисеевы продолжали жить своей жизнью.
После окончания университета Николай стал работать помощником присяжного поверенного. Новые семья и работа занимали почти все его время, заметно сократив визиты к братьям.
После ухода Глеба на войну, Мариэтта затихла. Братья выдохнули. Более не было эксцентричных выходок и скандалов. Девочка преданно ждала своего героя, регулярно получая письма с фронта и исправно отвечая на них.
Сергею в любом случае некогда было бы нянчиться с домочадцами. Он выдержал испытание на степень магистра японской словесности при Петроградском университете. Кроме того, они с Верочкой ждали первенца и были поглощены последними приготовлениями.
Шура, как всегда, находился в состоянии постоянного протеста и исправно посещал различные разгоняемые собрания. На одном из митингов он увидел девушку, которая поразила его воображение. Она смело выступала, призывая к решительным действиям по свержению самодержавия:
– Долой грабительскую войну! Долой кровавый царский режим! Да здравствует революция! Берите в руки оружие, конфискуйте помещичьи земли и фабрики! Да здравствует демократическая республика!
Ораторша была наэлектризована, как шаровая молния. Если б перед ней сейчас предстал какой-нибудь помещик или промышленник, она бы прожгла его насквозь одним только взглядом. Шура раньше не встречал таких девиц. Барышни, окружающие его, были скромными, милыми, стеснительными, опускающими глаза от смущения. Приглашение сестрой в дом кавалера без соблюдения всех церемоний считалось верхом авантюризма и своенравия. А тут была самая настоящая амазонка! Что особенно нравилось Шуре, в революционерке полностью отсутствовала визгливая истеричность, характерная многим суфражисткам. Ей совершенно чуждо было кокетство. Взгляд ее был суровым, но открытым и честным. Она искренне верила в то, что говорила. Саша был покорен.
Девушка закончила речь и слезла с самодельной трибуны, быстро собранной из нескольких ящиков. Неожиданно глаза Шуры и русской богини-воительницы встретились. Молодой человек не выдержал ее долгий, прямой взгляд и отвел глаза. Такое было с ним впервые.
Вдруг раздались свистки жандармов. Собравшиеся бросились врассыпную. Девушка, пробегая мимо Саши, схватила его за руку и потащила за собой.
Скрывшись в подворотне, они пробежали несколько улиц и, наконец, оторвавшись от преследователей, остановились отдышаться. За все время молодые люди не проронили ни слова. Шура судорожно подыскивал слова, но боялся ляпнуть что-то не то. Выкурив сигарету и внимательно разглядев Сашу, девушка снова взяла его за руку и повела в дом. Они поднялись на второй этаж и, пройдя через несколько помещений, оказались в крошечной коморке, в которой, похоже, Петроградская Афина и проживала.
Без всяких разговоров, девушка начала раздеваться. Шура остолбенел. Он не мог поверить такому счастью и боялся пошевелиться. Совершенно не стесняясь наготы, она легла на кровать, без всякого жеманства демонстрируя упругий молодой стан. Саша никогда раньше не видел такой золотисто-смуглой кожи.
– Чего застыл, как истукан?
Шура спешно разделся и лег рядом.
Когда все закончилось, Саша хотел обнять и поцеловать девушку, но она одарила его таким взглядом, что, если б он мог воспламениться в буквальном смысле слова, от него осталась бы только кучка пепла.
– Только без этой мещанской пошлости! Не надо придавать слишком большого значения инстинктам, – довольно холодно заявила девушка.
Шура понял, что пора убираться. Еще несколько минут назад он был на седьмом небе от счастья, а теперь он рухнул прямиком в преисподнюю. Такого фиаско в его жизни еще не случалось.
– Зоя, – представилась девушка, когда он уже выходил в дверь.
– Александр!
– Приходи завтра к семи.
Они стали встречаться почти каждый день. По большому счету, сценарий всегда был один. Зоя выступала на митингах, а потом они шли к ней. Через некоторое время молодой человек стал задаваться вопросом, который обычно скорее интересует женщин – кто они друг другу? Сам он в первый же день потерял голову, но что Зоя чувствовала к нему, он не понимал. Однако спросить девушку он боялся, не понимая, какой может быть реакция. Пока он был готов быть при ней кем угодно.
VII
1-го августа у Сергея и Верочки родился чудесный малыш, которого нарекли Никитой. Дом на Песочной набережной погрузился в приятные хлопоты. Давно уже здесь не было так солнечно. Только Григорию Григорьевичу о рождении внука не сообщили. Сергей строго настрого запретил это делать. В отличие от отца, дядя Александр Григорьевич и его супруга Елена Ивановна были дорогими гостями. Старики давно уже не нянчились с грудными детьми и с удовольствием приходили полюбоваться на беззубую улыбку Сережиного сына, способную растопить любое сердце.
Петя узнал о рождении племянника, будучи в штабе. В этот раз он действительно не мог отлучиться. В последнее время что-то происходило за кулисами, витало в воздухе, сквозило в выражении лиц офицеров высоких чинов, но было настолько призрачно и эфемерно, что младшему офицерскому составу невозможно было поймать суть происходящего. Однако это что-то загрузило Петю работой. Его бесконечно гоняли с посланиями на фронт и обратно.
Война, в конце концов, прекратила скрывать свою страшную сущность от младшего сына Елисеева. В своих поездках на линию фронта он попадал под обстрелы вражеской артиллерии, видел искалеченных и убитых солдат. Люди, которые вот еще лихо скакали рядом с ним, пришпоривая коней, вдруг падали наземь замертво. Самым большим кошмаром для него были раненые с оторванными конечностями или развороченными животами, корчащиеся в предсмертных муках. Петя физически страдал от невозможности им помочь. Ему посчастливилось не встретить жертв химических атак, словно судьба все же берегла его психическое здоровье. После вылазок на фронт, Петю мучали кошмары. До войны он не был ни глубоко верующим человеком, ни атеистом. Сказывалось противоречивое влияние отца и братьев. Теперь он стал обращаться к Богу, стал молиться и просить о быстрой и достойной смерти, если суждено погибнуть.
Назревавший в командовании армии гнойник лопнул в конце августа. Государь освободил великого князя Николая Николаевича от обязанностей главнокомандующего, отправив его наместником на Кавказ. Император принял командование на себя и выехал в ставку в Могилев. Несмотря на то, что многие посчитали это признаком личного мужества Николая II, высшие военные чины не проявили энтузиазма по этому поводу. Тут же зашептали о мести Распутина, у которого были натянутые отношения с великим князем, о влиянии на супруга Александры Федоровны и о низкой ревности царя к Николаю Николаевичу, которого любила и уважала армия. Это решение императора оказалось шоком для многих. Ждали чего угодно, но не такого поворота.
Петя растерялся. Он не мог понять, на чьей он стороне. Юноша вырос с братьями и привык к постоянной критике царя и правительства. В штабе он также был окружен командирами, которые не слишком скрывали своего презрения к безвольному, как им казалось, монарху, пляшущему под дудку немецкой шпионки и Распутина. С другой стороны, Петя не понимал восхищения в армии великим князем. Очевидно, что тот не был гениальным полководцем. Если б это были исключительно суждения отца, Петя с негодованием отверг бы их. Но он получал ежедневное подтверждение тому на фронте. Он все видел своими глазами. Не похоже, что стратегией Николая Николаевича было заманить неприятеля в тыл Российской Империи, где потом нанести сокрушительный удар. Он явно не был Барклаем де Толли. Нет, хаотичные отступления армии скорее напоминали полное отсутствие какой-либо разумной стратегии. Молодому человеку казалось странным, что офицеры были словно ослеплены обаянием великого князя, который преподносил себя сильной личностью, и не желали признавать очевидных фактов. Тем не менее, Петя стеснялся озвучить свои сомнения и старался помалкивать на данную тему, чтобы не слыть белой вороной. Для себя самого юноша нашел вполне рациональное объяснение – он просто многого не знает в силу молодости и низкого чина. Он решил, что прежде чем он окончательно придет к какому-то заключению, понаблюдает, как ситуация будет развиваться.
VIII
По улицам Петрограда элегантно вальсировала метель, а в столичных гостиных только и говорили, что о возможной помолвке великого князя Бориса Владимировича и царевны Ольги. Это было самой обсуждаемой темой и на суаре у Степана Петровича.
– Что скажешь, Гриша, отдаст государь свою дочь за Бориса Владимировича? – полюбопытствовал хозяин у Елисеева, заранее предполагая, каков будет ответ.
Мужчины сбежали от дамской трескотни в кабинет Степана, выкурить по сигаре и посплетничать без купюр. Как известно, сильный пол имеет определенную слабость к обсуждению слухов и перемыванию костей, прикрывая это интересами государственного масштаба.
– Кто же пожелает своей дочери в мужья хлыща и гуляку? Не о таком зяте, полагаю, мечтает император. Однако…, – Григорий Григорьевич многозначительно замолчал.
– Изволь объясниться, что ты имеешь в виду, – Кобылин обожал рассуждения Григория, главное было его как следует раззадорить: – Однако свадьбе быть?
– Я думаю, государь поступит, как хороший отец и брака этого не допустит… Смущает лишь одно – верное ли это решение с точки зрения империи?
– Помилуй, Гриша, – снова вступил Степан: – Борис же третий в очереди на престол после Алексея и Михаила. Или четвертый? Кирилл, по моему разумению, не в счет, он женат на кузине, к тому же разведенной. Брак с Ольгой упрочил бы позиции Бориса, да только разве же это хорошо для России? Страшно подумать о таком недалеком и блудливом императоре!
– Позвольте, а Владимировичи вообще имеют право на престол? Разве их мать приняла православие? – вдруг осенило Александра Михайловича.
– Ты безнадежно отстал от жизни, Саша! – со смехом упрекнул друга Елисеев: – она сделала это давно, если мне не изменяет память, еще перед смертью супруга. Уверен, престолонаследие сыграло в этом немаловажную роль. А это значит, что Борис все равно третий или четвертый, независимо от того, женат он на Ольге или нет.
– Позволь, и какой же тогда смысл портить княжне жизнь, если он в любом случае остается при своем? – допытывался Кобылин.
– Дабы не расширять круг врагов императорской четы, – Гриша чувствовал, как над государем сгущаются тучи: – Давай посчитаем – Юсуповы, великий князь Николай Николаевич, теперь в этот список смело добавим великую княгиню Марию Павловну. Она явно оскорбится, если сына отвергнут. Ее самолюбие уже задето из-за истории с браком Кирилла, а теперь еще это унижение.
– Да уж, не хотел бы я испытать на себе гнев этой женщины. А всех трех семейств, Боже упаси! – Степан раньше не задумывался о такой постановке вопроса и, хотя все это казалось более сюжетом из романа Дюма, чем реальной ситуацией, ему стало не по себе.
– По-твоему, государю следовало бы принять предложение Бориса, в таком случае? – не унимался Кобылин.
– Не знаю, – поморщился Григорий: – Мне неприятна сама эта мысль, но… Возможно, от него можно каким-то образом откупиться… Уверен, государь примет верное решение. В любом случае они все его подданные и должны смириться.
Гриша свернул тему. Он осекся, подумав, что в виду сложившийся ситуации в собственной семье не может раздавать советы по поводу детей. Разве сам он преуспел в этом? Он вдруг поймал себя на мысли, что начинает уподобляться тем заносчивым соотечественникам, которые с высокомерием невежд рассуждали, как правильнее управлять страной, вести себя на мировой политической арене и командовать армией. Упиваясь красноречием, они критиковали царя, хотя факты говорили за себя. До войны Российская Империя развивалась семимильными шагами, что было заслугой Николая II и Столыпина, назначенного императором в правительство. Елисеев искренне верил, что государь постепенно сможет наладить дела и на фронте. Особенно если подданные прекратят сомневаться в любом его шаге и поймут, что свой деликатностью и мягким отношением он оказывает им огромное доверие. При всем этом Григорий в глубине души сомневался, что люди готовы к такому правлению. Воспоминания об убийстве Александра II были свежи, словно это случилось не десятки лет назад, а вчера. Свобода предполагает внутреннюю ответственность. К сожалению, даже государственная дума и члены императорской семьи не демонстрировали требуемого самосознания и, хоть и прикрывались высокопарными речами о благе отечества, радели прежде всего о своих частных интересах, толкая страну к гибели. К слову, Александр III, который держал в строгости прежде всего большую семью Романовых, мог привести многочисленных родственников в чувство и заставить действовать на благо Родины. За что и был уважаем. Однако Александр III почил, и многие его племянники совершенно распустились.
Великий князь Борис Владимирович словно ставил своей целью оправдать все данные ему нелестные эпитеты. Исполняющий должность походного атамана всех казачьих войск продолжал загулы и соблазнения юных красавиц. Война не была ему помехой. Он затих лишь ненадолго, пока решался вопрос с помолвкой на дочери императора. Как только его отвергли, кутежи возобновились. Будто компенсируя отказ, Николай II в апреле пожаловал ему пернач – эмблему атаманской власти. Благодарность Бориса не заставила себя долго ждать. Через пару месяцев, ужиная в присутствии английских военных, пьяный князь настолько резко и оскорбительно раскритиковал союзников, что британский посол выступил с официальным протестом. Государь был крайне недоволен. Борису пришлось приносить извинения.
IX
В мае на юго-западном фронте начался Брусиловский прорыв, который ознаменовал начало перелома в ходе войны. Несмотря на то, что не все задачи операции были выполнены, австрийская армия уже никогда больше не оправится от нанесенного удара. Русские войска смогли сдвинуть линию фронта на десятки километров и спасти итальянцев от разгрома. После постоянных поражений и позиционной войны на протяжении многих месяцев, это наступление могло снова вселить надежду на возможную победу. Однако в стране было слишком много заинтересованных не допустить положительных оценок операции. Это могло сказаться на изменении настроения и ослабить недовольство царским правительством. Безусловно, критика во многом была заслужена. Западный фронт так и не выполнил свои задачи. Кроме того, Брусилов, словно гончая, почуявшая след, шел к цели, принося в жертву множество солдат и офицеров, не прислушиваясь к рекомендациям из Ставки. В итоге, после жесткого приказа остановиться он сам же остался недоволен результатами широкомасштабной атаки. Зато союзники, положение которых в битве на Сомме заметно облегчилось, не скупились на похвалы. Разве можно представить, чтобы англичане или французы когда-нибудь настолько принижали свои собственные достижения и стыдились успехов?
Петра часто посылали во главе группы сопровождать фельдъегерей с важными донесениями. В тот день документы вез гонец средних лет по фамилии Аркадиев, лицо которого было все в рытвинах после оспы, а губы обветрены, словно он не пил несколько дней. Уже почти подъехав к месту назначения, группа попала под обстрел вражеского разъезда. Стреляли прицельно по фельдъегерю. Петя пытался прикрыть гонца собой, загородив со стороны огня. Они скакали ноздря в ноздрю. Аркадиев крикнул молоденькому поручику, чтобы тот отъехал и не рисковал. Но Петр упорно продолжал держаться рядом. У него была задача обеспечить доставку донесения, и он собирался ее выполнить во что бы то ни стало. Они неслись на огромной скорости, и свист пуль не казался таким устрашающим, как будто пули не могли догнать лихого скакуна. Петя больше переживал, чтоб лошадь не подвела – не споткнулась, не понесла.
Они почти преодолели обстреливаемый участок, когда перед конем Елисеева взорвался снаряд. Лишь одна мысль успела пронестись в Петиной голове – это конец. Лошадь взвилась на дыбы и упала вместе с всадником.
Фельдъегерь, не останавливаясь, ускакал прочь в сопровождении двух солдат из группы.
X
Григорий Григорьевич шел по барачной больнице. Вдруг ему послышалось, что из одной из палат позвали: «Отец!». Он почувствовал приступ паники, расслышав в голосе какие-то родные нотки. Неужели Гуля? Или Петя? Младший сын хоть и был при штабе, но давно не появлялся. Объятый тревогой Гриша поспешил в палату. На каждой кровати лежал стонущий раненый. Елисеев пытался рассмотреть их лица. Но это было невозможно из-за кровавых ран или повязок через всю голову. Стоны сливались в общий гул. По Гришиной спине пробежал холодок. Где все сестры милосердия?
– Сестра! – позвал он: – Кто-нибудь!
Словно услышав его призыв, дверь в палату скрипнула, и в проеме появилась сестра, но не сестра милосердия, а покойная сестра Григория. По обычаю, Елизавета была в ажурном белом платье и фате. Но в этот раз на ней еще был передник и косынка сестры милосердия.
Гриша остолбенел от ужаса. Покойница приближалась, а он не мог двинуться. Елисеев хотел закричать, но не мог произнести ни звука. Ему уже слышался запах гниющей плоти. Сестра протянула к нему руку и почти коснулась.
– Гриша, – нежно позвала она.
Наконец, у Григория прорезался голос, и он закричал во всю мощь своих легких.
Елисеев вскрикнул и проснулся. Перед ним склонилась Вера Федоровна.
– Гриша, проснись! Ты кричал. Опять кошмар?
– Да… боюсь, что-то с Гулей или Петей…
– Это просто сон.
– Нет, не у меня.
***
Вечером за обедом Шура рассказывал популярный в то время анекдот.
– Царские придворные заметили, что наследник престола чуть не каждый день в слезах. Спрашивают его: «Что случилось, Ваше императорское Высочество? Почему вы так часто плачете?» – «Да как же иначе, – отвечает царевич. – Судите сами: когда русских на фронте бьют, папенька плачет, и я вместе с ним. Когда бьют немцев, матушка плачет, и я с нею».
В последнее время Саша летал от счастья. Он чувствовал, что его пролетарская валькирия тоже к нему неравнодушна. Они проводили вместе все больше времени. Зоя стала доверять ему написание лозунгов и речей для выступлений на стачках и забастовках. А это было для нее важнее, чем физическая близость. Абы кого к слоганам, поднимающим пролетарские массы на борьбу, она бы не допустила.
Шура был настолько упоен своей влюбленностью и революционным пылом, что не заметил, что домашние анекдот не оценили. Он будто забыл, что Гулина супруга тоже была немкой. Вера лишь покачала головой. Она не любила скандалы, всегда обходила острые углы.
– А почему матушка плачет, когда немцев бьют? – удивилась маленькая Тася.
– По-твоему, это забавно? – в отличие от жены брата Мариэтта не отличалась тихим и покладистым нравом.
– А что? Что не так? – искренне недоумевал Шура: – Она же немка! Там воюют ее родственники! Разве нет?
– Довольно, Шура! Ты забываешься! Что бы сказал Гуля? – вступил Сережа.
– Ух, охальник! – Манефа забрала грязную тарелку у Саши, сурово нахмурившись. Гуля с Сережей были ее безусловными любимцами и всякий, кто осмеливался отнестись к ним без должного уважения, был ею немедленно предан личной анафеме.
– Вы совершенно не поняли смысла! При чем здесь Гуля? Там же царицу-шпионку высмеивают, – возмутился Шура: – Больше ничего вам рассказывать не стану! Вот уж не думал, что в родном доме встречу такой пиетет перед узурпаторами!
Шура встал из-за стола и ушел к себе в комнату. Он метался из угла в угол, пытался успокоиться, но не знал, как справиться с эмоциями. Ему было страшно обидно. Так обидно, что слезы наворачивались на глаза, и в горле стоял горький комок. Он ведь только хотел поднять всем настроение. А они? Саша решил, что нужно уходить из дома, где его не понимают и не поддерживают его классовую борьбу. Он собрал вещи и решительно направился к выходу.
– Шура, ты куда? – поинтересовалась Верочка Эйхе, которая только вышла в гостиную, уложив Никиту.
Ответом ей была громко хлопнувшая дверь в прихожей.
– Оставь его! Пусть проветрится! – Сергей тоже был зол на брата. Тот становился совершенно неуправляемым.
– Напрасно ты так, Сереж. Не нужно из-за меня… Он совсем еще ребенок. Я уверена, он действительно не понял… – вступилась Гулина жена.
В комнате заплакал Никита, которого разбудил резкий звук. Вера устало вздохнула и было пошла в комнату.
– От нечестивец! – возмутилась Манефа: – напужал дитя!
– Ты поешь, Вера. Я сам его укачаю, – Сереже нужно было готовиться к завтрашнему докладу, но он не мог со спокойным сердцем смотреть на уставшую жену. Кроме того, после ссоры ему не удалось бы сосредоточиться. Ничто не помогало так находить внутреннюю гармонию, как время, проведенное с сыном.
Шура, как побитый уличный щенок, появился на пороге Зои. Он был готов к тому, что строгая подруга его выставит за нарушение режима посещения. Но любимая поразила Сашу в очередной раз. Она приняла его спокойно, не удивляясь, словно ждала.
XI
Петя с трудом открыл глаза. Картинка расплывалась. Ему потребовалось некоторое время, чтобы сфокусироваться. Стоял резкий запах спирта и лекарств. Наконец, он понял, что находится в больничном бараке. На секунду встревожила мысль – у своих или в плену? Услышав чертыханья раненого на соседней койке, от сердца отлегло – свои. Петя быстро пощупал руками ноги. Все конечности были на месте. И живот тоже был цел. Просто счастье какое-то! Как же повезло!
Трещала голова и тошнило, как будто он кутил накануне без меры. К тому же Петя не мог вспомнить, что с ним случилось, и как он оказался в госпитале. Постепенно кусочками мозаики стали всплывать воспоминания – фельдъегерь с бледными обветренными губами, обстрел, взрыв снаряда.
Вдруг в коридоре он услышал знакомый голос.
– Гуля! – Петя резко вскочил и тут же сел на кровать. Сильно кружилась голова, и ноги не держали из-за жуткой слабости.
В палату быстрым шагом зашел брат.
– Очнулся! – Гуля просиял, обнял брата и сразу же уложил его в кровать: – Не вставай! Тебе нельзя!
– Сколько я был без сознания?
– Часа три, если верить твоим кавалеристам. Как голова?
Pulsuz fraqment bitdi.