Жители деревни Скородумовка думали быстро, да делали долго. Начнет кто крышу крыть, и так присматривается и эдак, ходит вокруг избы, приглашает соседей, хочет, чтобы крыша получилась красивая, высокая. Уже отложенная солома сгниет, а хозяин никак за работу не возьмется.
Были скородумовские добродушными и приветливыми. Иной раз так ругались, что за несколько верст было слышно. Случалось это не каждый день, но на неделе непременно несколько раз.
Ближнему помочь никогда не отказывались. Если что из соседней избы в свою перетащить нужно, тут же прибегали. Скородумоские считались смекалистыми и смышлеными, на улице воздух мешками хватали и домой несли, чтоб в избе свежим дышать. Хитрыми не были, все делали по-простому. Придет одна соседка к другой:
– Дай ложку, – подумает и продолжит, – а к ложке лепешку. К лепешке пшена немножко, еще чугунок, да новый горшок, а чтоб нести было сподручней налей в него щец погуще. Как, еще не варила? И чугунок не мыла? И горшок у тебя занят, собрала в него сметану? Я тебе помогу, горшок себе заберу, назад верну старый и уже без сметаны. Соседка, чего метлу схватила, иль избу подмести решила?
Однажды по деревне проходили нищие и очень ругали скородумовских.
– В других деревнях нас привечают, за стол сажают, целую сумку кусков накидают, а у вас только кукиш в нос суют, – сказал белобородый дедушка.
– У самих мало, – надулись скородумовские.
– А чего у вас много, того и дайте. Нехорошо нищих ни с чем отправлять, не по-людски.
– Мышей много, этого добра навалом.
– Дайте с каждой избы нам по мышке, на том и сладим, – хитро прищурился старичок.
Скородумовские начали думать, зачем нищим мыши, что они с ними сделать хотят, и сколько норушек старики унесут из деревни. И додумались до того, что заморские купцы за золото скупают мышей и отправляют их в дальние страны. Нищие послушали деревенских, головами покачали:
– Много мы видели в мире странных и чудных людей, но таких как вы, еще не встречали.
Старички пошли в другую деревню, а скородумовским пожелали:
– Пусть будет у вас мышей дважды постольку.
Деревенские не обратили внимания на их слова. Весь вечер и ночь они были заняты ловлей мышей, чтобы отнести их на ярмарку. Рано утром кто с корзинкой, кто с горшком, укутанными полотном, чтобы норушки не разбежались, отправились в путь. В дороге подсчитывали, сколько денег получат и на что потратят. В мыслях скородумовские уже возвращались домой в обновах с подарками для родни. Но на ярмарке, как только они открыли корзины и горшки, торговки заверещали, принялись прятать товар, покупатели бросились врассыпную. Все кричали и ругались. Опозорились скродумовские на всю округу. С тех пор начали говорить: зачем в избе кот, если скородумец в гости придет. Деревенские долго слушали насмешки и только вздыхали: сами виноваты. А слова нищих не припали даром.
Три года в Скородумовке страдали от мышей. Пришлось в каждой избе по несколько кошек держать. Сами больше не ловили.
Жили в Скородумовке два товарища – Влас и Протас, похожие, как родные браться. Глаза голубые, носы вздернутые, конопатые, а вихры непослушные. Влас и Протас друг без друга не могли и минутки побыть, а вместе непременно дрались. Парни любили меряться силой. Соседи были недовольны, говорили, что от их драк земля трясется, посуда со стола падает и разбивается, молоко выплескивается из кувшина. Влас и Протас обещали бороться в полсилушки, но как утром встретятся, ударят друг друга в плечо, сразу забывали о своих словах. Каждый думал, что другой его сильней стукнул. Как-то раз по деревне, хромая, шла бабушка Евлаша и всем, кого встречала, рассказывала, как лежала на печке, вдруг та подпрыгнула, будто норовистая кобылица, старуха свалилась на пол и ушибла ногу. Женщины, услышав это, пришли к друзьям и так раскричались, что Влас и Протас зажали уши. Соседки стыдили парней и размахивали руками, ненароком пребольно задевая Власа и Протаса то по уху, то по носу. Когда деревенские, наконец, успокоились и разошлись, Влас, задрожав, прижался к другу и сказал:
– Сдается мне, Протас, что самое страшное на свете – встретиться с рассерженной женщиной. Ты смотри, сколько оплеух мне надавали.
– А мне больше! – вдруг завопил Протас, – меня за ухо хватали, а тебя нет! – и принялся мутузить товарища.
Но, заметив, что женщины возвращаются, причем каждая теперь держала в руках метлу, жердь или грабли, друзья убежали в лес и, облюбовав себе полянку, начали на ней бороться.
С тех пор после трудового дня и пока не темнело, Влас и Протас торопились на свое местечко, чтобы выяснить, кто сильнее. Посмотреть на них приходили девушки и парни, иногда старики.
– До чего же в нашей Скородумовке тоскливо, – сказала однажды синеглазая Феклуша. – Никаких развлечений. И на Власа с Протасом надоело смотреть. Все время одно и то же. По-другому что ль бейтесь!
– Ага, – согласился Влас, вытирая мокрый лоб, – теперь удар держать будем, чур не уклоняться.
– Не уклоняться, так не уклоняться, – пробасил Протас и огромным кулачищем стукнул Власа в грудь. Тот даже не пошатнулся, отвел руку назад и со всей мочи ударил товарища. Силачи постояли, удивленно замечая, что вершины сосен закачались, облака над головой начали играть в салки, и рухнули на землю.
– Кто? – спросил Влас.
– Победил? – закончил Протас.
Старичок Терентий, опираясь на палку и держась рукой за больную спину, доковылял до парней и дребезжащим голоском возвестил:
– А никто! Одинаково вы сильны, милки.
– Быть того не может, – Влас поднялся, – чую, я сильней.
– Нет я, – встал Протас, – давай дальше биться.
– Вы с детских лет выясняете, кто сильней, – крякнул дед Терентий, – да силушка ваша неразумная, на глупые дела направлена. Вот зачем вы в речку Дурмановку огромный камень бросили, русло перегородили, озеро разлилось, хорошую землю затопило.
Силачи переглянулись, захлопали голубыми глазками, почесали мощными руками льняные затылки, пожали широченными плечами.
– А для смеху.
– Для смеху, – передразнила парней Феклуша, – а нам от вас одно горе, жизни девичьей не видим. Чего вы в деревню чужих ребят не пускаете? Девушек у нас много, а парней раз, два и все.
– А мы чем тебе не парни?
– Вы не в счет, у вас одна забота – драться, – не унималась Феклушка. – А нам охота с парнями посмеяться, хороводы поводить, спеть и сплясать. Из-за вас Скородумовку женихи стороной обходят. Прошлой осенью ни одной свадьбы не справили-и-и.
– Чего они нас боятся, – удивились Влас и Протас – иль мы поперек дороги становимся? Только пускай сначала с нами на кулачки побьются.
– Да ты, Влас, прошлый год своим кулачком медведя напугал, – хихикнул дед Терентий.
– Не хотел я его обидеть, – оправдывался Влас, – собираю малинку, а из кустов медведь лезет, ну я ему в лоб!
– А ты, Протас, чего не хвастаешься, как быку рога обломал и самого об землю едва до смерти не зашиб.
– Это я со страху, – вытаращил бесхитростные глазки Протас. – Иду по лугу, солнышко припекает, бабочки порхают, а тут с горки мчится глыба черная, с красными глазами, из ноздрей дым как из трубы, а рога – во! Так и хотят меня пропороть, я за них и ухватил. А уж как бык в небо взлетел, да об землю шлепнулся и не знаю.
– А мы все одни да одни, – ныла Феклушка.
– Ага, ага, – подхватили девушки, – сваха к нам ехала, ехала, да не доехала. Кто лошадь вместе с телегой назад отнес, а сваху на верхушку ели посадил?
– Мы!
– А зачем?
– А просто.
– Вот что ребята, – сказал дед Терентий, – Шли бы по свету, может, где ваша силушка богатырская пригодилась бы.
Влас и Протас переглянулись.
– И, правда, будем богатырями.
– Богатыри, – хихикнула Феклушка, – босоногие. – Где доспехи богатырские, кони длинногривые?
– Нету.
– Вот как добрые дела сделаете, когда люди вас не ругать, а благодарить станут, тогда и будете богатырями называться, – сказал дед Терентий.
– А сейчас мы кто?
– Так, балбесы.
– Ох, скукотища, – зевнула Феклуша. – только время с вами потеряла. Девушка поднялась и ушла с полянки, за ней заторопились подружки. Деревенские разошлись. Последним ковылял дед Терентий.
Оставшись на полянке в одиночестве, Влас и Протас переглянулись:
– Для кого нам теперь биться?
– А может и правда нам, Протас, по свету пойти? С утречка и отправимся.
– Чего дома сидеть, давай. Мир посмотрим, небось, он пошире будет ,чем наша Скородумовка. Только сначала поесть надо хорошенько.
– И выспаться крепенько.
Влас и Протас жили в соседних избах. Влас, придя домой, сразу повалился на лавку, захрапел. И хотя не был он еще настоящим богатырем, но сном спал поистине богатырским.
Протас не успел открыть дверь, а уже закричал:
– Мамка? Каша готова?
Мать поставила на стол огромный чугун, над которым поднимался парок.
– Маменька, – уписывая за обе щеки кашу, сказал Протас, – поем, отдохну – и в путь, хочу добрым людям помочь, злых наказать, землю нашу русскую от врага защитить.
– Да на кого ты меня покидаешь, – заголосила мать, прижимая руки к груди, – ты ж еще маленький, обидят кровинушку мою, обманут.
– Хлеба напеки в дорогу, – облизнул ложку Протас, заглянул в пустой чугун, почесал затылок, – не пойму, ел, нет ли.
– Щец, родимый, похлебаешь?
– А то.
Пока Протас наворачивал щи, а Влас видел безмятежные сны, в бедной маленькой избенке закрыв лицо руками, плакала девочка Фотинья.
–Ты чего, Фотиньюшка, ревешь, – гладил ее по худенькому плечу младший брат Егорша, – если тебя кто обидел, скажи, я заступлюсь.
Фотинья вытерла глаза.
– Утром сходи к Власу, Егорша, узнай, неужто, правда он из Скородумовки уйти хочет.
Егорша вприпрыжку пустился к избе Власа, мощный храп слышался еще снаружи. Дверь приоткрывалась и опять захлопывалась.
– Влас, а Влас, – мальчик принялся будить парня, теребил его за нос, потянул за ухо, подпрыгнул разок другой на животе, почесал пятки, подобрал на полу перышко и пощекотал в носу. Влас бормотал что-то, отмахивался, чихал, но не просыпался.
– Пойду к Протасу, у него узнаю, – решил Егорша и побежал в соседнюю избу.
В ней было тихо и пусто, только на лавке лежал мешок, от него исходил такой запах, что у Егорши слюнки потекли. Мальчик подошел к мешку, жадно понюхал.
– Хлеб, – прошептал Егорша, – белый, пшеничный, а у нас, что ни день – похлебка из щавеля и крапивы, тем и сыты.
Голова мальчика сладко закружилась.
– Сяду я на лавку, хоть надышусь вволю, – решил Егорша, пристраиваясь рядом с мешком.
Но скоро ему показалось, что уже не так сильно пахнет хлебом, он сунул голову в мешок, потом залез сам. Тепло и хорошо было около теплой ковриги, Егорша блаженно закрыл глаза и сам не заметил, как задремал. Снилось ему, что он еще маленький, сидит на коленях покойной матери, она качает его и ласково говорит:
– Покушай, Егорушка, хлебушка пшеничного, мягонького.
Взял Егорша кусок из маминых рук и принялся жевать.
– Отчего у тебя, мамка, хлебушек такой вкусный?
– С любовью пеку, сыночек, с любовью, – голос матери растаял, послышался грозный окрик:
– А ты здесь откуда?
Егорша испуганно распахнул глаза. Он сидел в мешке, в густой тени дерева, росшего на краю лужайки.
Влас и Протас, собравшиеся было перекусить, озадаченно смотрели на паренька.
– Ведьмовство это, Влас, – хлопнул себя по лбу Протас, – мы, когда уходили, свинью у крайней избы видели.
– Евлашкина свинья, – кивнул Протас.
– Эх, голова еловая, это сама Евлашка свиньей оборотилась, чтобы нам удачу в пути сбить.
– Есть что будем? – Влас двумя пальцами подхватил Егоршу за край рубашонки, выкинул его из мешка.
– Мамка по соседям ходила, – едва не плакал от обиды Протас, – мучки просила, кто горстку выделил, кто мисочку, а Феклушка уговорила отца четверть меры дать. Как ты, Егорша, такой маленький целую ковригу уплел, хоть бы кусочек оставил. Голодными придется спать ложиться.
– Правильно, – кивнул Влас и вытянулся на травке, – темнеет, пора на боковую. – Парень зевнул, широко раскрыв рот, подложил под щеку ладонь и тут же захрапел.
– Эх, Егорша, Егорша, – укоризненно бормотал Протас, – и зачем ты в мой мешок влез. Как я теперь, не евши?
– Сестричка Фотинья посылала узнать, правда ли вы в мир уходите?
– Это такая тощая, белобрысая?
– Ага.
– Ей что за дело?
Протас долго ворочался, жаловался на голод, но, наконец, тоже уснул. Егорша, прижавшись к широкой спине парня, смотрел в темное сияющее яркими звездами небо и думал, что Протас большой и сильный, но не сообразительный.
***
Наступило утро.
–Ух, кашей пахнет, – потянул Протас носом. – Вон оттуда запах доносится, слышь, Влас. Вла-а-а-с!
– Хр-хр.
– Экая ты, сплюшка, открывай глаза скорей, нам уже покушать приготовили.
– Кто?
– Сейчас узнаем.
– Так с вами и под-д-д-елились, – буркнул Егорша. От утреннего свежего воздуха мальчонка озяб и стучал зубами.
– Кто ж таким дюжим молодцам откажет, – хохотнул Протас и повел плечами, – а не дадут, отнимем. С тобой что делать, Егорша? Надобно тебя домой отправить.
– Сами занесли невесть куда, а теперь д-д-домой, где он дом-то?
– Много мы верст вчера отшагали, – вздохнул Протас, – ты, поди, назад дороги не найдешь, и нам не след ворочаться, придется тебе, Егорша, с нами по свету ходить.
– Оно может и лучше, – тятеньке с Фетюшкой полегче будет, а то работник из меня еще неважный, а едок знатный.
– Ага, – укоризненно согласился Протас, – сам тщедушный и куда столько хлеба вместилось?
Протас разбудил товарища, и все трое направились в сторону, откуда доносился запах съестного. Туман клубами поднимался из низины. Спустившись вниз по тропинке, друзья вышли к говорливой бойкой речке. Над водой поднимались белые струйки, тяжело всплескивала рыба. На другом берегу, на взгорке горел костерок.
– Влас, Протас, вы вдвоем зараз на мостик не становитесь, – предостерег парней Егорша.
– Почему это?
– Хлипкий мостик, не выдержит.
– Ты, малец, еще указывать нам будешь, – хохотнули парни.
Егорша предусмотрительно опередил молодцов и переправился через речушку. Влас и Протас взошли на мостик, он затрещал, зашатался и рухнул.
– Вот так да, – удивились богатыри, оказавшись по горло в воде. Раскрасневшиеся от досады, мокрые насквозь, Влас и Протас выскочили из речки. Они резво зашлепали к огню, сели перед ним на корточки.
– Хорошо, – сказал Влас,
– Славненько, – согласился Протас.
У костерка сидел маленький старичок, согнутый годами, высушенный ветрами. Длинная седая борода обернута вокруг пояса.
– Искупались с утречка пораньше, – усмехнулся старичок, поблескивая молодыми васильковыми глазами, – как водичка?
– Насмехаешься, дед, – обиженно сказал Влас, а Протас резво протянул руку к чугунку, стоявшему на камешках, откинул горячую крышку и с наслаждением вдохнул в себя ароматный парок.
– Ух, как пахнет, – глаза парня загорелись, – маслица-то положил, не запамятовал? Знаю я вас, стариков, вечно все забываете.
Егорше стало стыдно за старших товарищей.
– Здравствуй, дедушка, – сказал он, – разреши у огонька погреться.
– Надо же, трое пришли, а человек один, – усмехнулся старик.
– Егорша, что ль человек, – удивились парни, – ты на нас посмотри, какие мы ладные удальцы-молодцы. У тебя, дед, видать глаза слабы стали.
– Глаза мои зоркие и видят двух невежд. Добрые люди при встрече здоровья друг другу желают, спинку приветливо сгибают, хозяйского приглашения дожидаются.
– Недосуг нам каждому кланяться, разрешеньице спрашивать. Нас, дед, знаешь, какие дела ждут, ты про такие лишь в сказках слышал. Богатыри мы. – Парни приосанились.
– Богатыри честных людей защищают, врагов побивают, а у стариков кашу не отнимают. Раз вы богатыри, давайте биться.
Влас и Протас ухватились за бока, расхохотались. Старичок засучил рукава, поплевал на ладони.
– Кто первый?
Бабах, – Влас оказался на земле, – бух, – рядом с ним примостился Протас.
– Что это? Как это? – не могли прийти в себя молодцы, – он нас побил что ль? – И мы такую силушку хотим.
– Не, милые, вам такую силу иметь не положено. Садитесь, ребятки, к костру, подходи и ты, малец, не стесняйся, черпайте ложками кашу. Но сначала скажите, как вас звать.
– Влас, Протас.
– А тебя, паренек.
– Егорша.
– А меня – дед Малой Ум Большой. Некоторые зовут Дед Ведун. Как станет невмоготу и не будете знать, что делать, позовите: «Дед Малой, дай ум большой», я и помогу.
– Сами справимся, – пробурчали парни, щедро угощаясь кашей, – еще нам, богатырям, не хватало у стариков совета спрашивать.
Дед Малой мудро усмехнулся.
– Послушайте, что я вам скажу: – земля наша русская любит тех, кто сердцем чист, кто душу свою за товарища положит. Поняли?
– Ага.
– А теперь прощайте, ваша дорожка ведет в лес, говорят, там разбойники злые дела творят.
– Поспать бы, – потянулся Влас, – я у мамки всегда после сытного кушанья подремывал.
– Пирожка бы куснуть, – мечтательно проговорил Протас, – мне мамка всегда пекла.
– Ох, ребята, – покачал головой дед Малой, – один ест, другой спит, не доведет вас это до добра. Богатырь о себе забывать должен.
***
– Скажет тоже, – бурчали наши силачи, подходя к лесу, – о себе забывать разве можно, кто еще о нас позаботится, коли не мы сами?
Егорша только вздыхал и стучал пятками по нагретой солнцем тропинке. Припекало, становилось душно. Лес поначалу был весел, но чем дальше двигались путники, тем становилось мрачней, темней, глуше. Деревья росли кривые с уродливыми наростами, словно чудища. По земле стелился мох, парни шли осторожно, иной раз ноги по щиколотку оказывались в гнилой воде.
– Без обувки плохо, – боязливо вздыхал Влас, – так и кажется, змеюка за пятку тяпнет.
– Куда мы зашли? – присвистнул Протас, – странное место, ели лысые, кривобокие, вон дерево обугленное, черное, как головешка. Не по себе что-то, – парень завертел головой и вдруг провалился под землю.
– Ты к-куд-да, друг мой любезный? – начал заикаться от страха Влас.
– Гля-ко, нора какая-то или ход вглубь ведет, – Егорша подскочил к месту, где только что стоял Протас.
– На кого ты нас покинул, остались мы одни-одинешеньки, не увидим твоих ясных глазонек, не услышим твоего голоса! – вдруг горестно затянул Влас.
– Ты чего, как на поминках, – осадил его Егорша, – прыгай.
– Куда?
– Туда.
– Ага, умный нашелся. Неизвестно, куда ведет этот ход. Вдруг расшибусь, кости переломаю, Влас с опаской заглядывал в нору, из которой тянуло затхлой сыростью.
Из-под земли высунулась грязная рука, жилистые пальцы с черными загнутыми ногтями пошарили по земле, ухватили молодца за ногу и дернули. Влас, ухнув филином, исчез в темном проходе.
Егорша остался в лесу один. Где-то кричала птица. Деревья шелестели, небо над головой темнело, наступал вечер. Паренек заглядывал в нору, прислушивался, стараясь уловить хоть один звук. Было тихо. Егорша несколько раз хотел было прыгнуть в нору, но ему становилось так страшно, что мальчик отскакивал от нее на пару шагов.
– Влас и Протас большие и сильные, – говорил Егорша, – без меня справятся.
Время шло, парни не появлялись. Кто-то тяжело ходил по лесу, шуршала трава, скрипели деревья. Мальчик зажмурился и, глубоко вздохнув, шагнул в нору.
Он кубарем скатился вниз и шлепнулся на что-то твердое. Открыл глаза и увидел, что сидит на столе в избушке. Лучина в светце давала слабый свет. Почерневшие бревенчатые стены покрывала плесень, паутина оплетала углы. На лавке теснились странные люди, одетые в грязные лохмотья, нечесаные длинные космы падали в миски с едой. Один неимоверно худ, другой заплыл жиром, третий настолько мал, что его нос едва доставал до стола и видны были только длинные руки, шарящие в поисках пищи, следующий был согнут в три погибели и упирался худой спиной в матицу. Во главе стола сидело и гадко ухмылялось непонятно кто. Егорша, склонил голову набок, рассматривая чудное создание, но так и не смог понять, мужик перед ним или женщина. Лицо существа было худое, злое, нос загибался крючком к впалому рту, волосы стояли дыбом, будто с перепугу, но одежда – вышитая рубаха и платье – точно принадлежали женщине. Глаз у существа был только один и сидел на переносице.
– Кто к нам пожаловал! – тонким голосом заверещало чудо одноглазое и потерло руки.
Егорша не понял, к кому относился возглас, но решил, что самое время спрятаться. Он спрыгнул со стола и полез за печку. Одноглазое неизвестно кто повернуло голову в сторону мальчугана и проговорило сквозь сжатые зубы:
– Прячься там до поры до времени, ишь, в уголок забрался, да от меня и темной ноченькой никто не укроется.
Влас и Протас тесно прижались к друг дружке на краю лавки и дрожали.
– Что ж вы, с детства боретесь, безобразничаете, а здесь струхнули? Встали бы, да раскидали этих чудищ по сторонам, выбрались бы из избы, – прошептал Егорша. Ему было странно, что друзья выглядели испуганными, клацали зубами и шмыгали носами.
– Ишь какой, – проговорило одноглазое. – Одну минуточку у нас провел, а уже с хозяевами драться хочешь. Эх, не дело. Мы тебя не звали, сам пришел, потому и место у тебя не почетное. А товарищам твоим мы ох, как рады. Напрасно сидят они у стены битый час и нас побаиваются. Но ничего, сейчас поедят, попьют и станут нам лучшими друзьями. Давно мы таких парней ждем, молодых, сильных, чтоб сначала били, а потом думали.
Сидевшие за столом согласно загалдели. Влас и Протас перестали дрожать и заулыбались.
– Пора бы поесть, живот подвело, – сказал один. – Потом поспать, – добавил второй.
Одноглазое существо уставилось на них.
– Простаки, – усмехнулось оно. – Эй, ребята, чего ждете? Подкрепимся хорошенько, поспим славненько. Согласны?
– Ага, – закивали парни.
– Вы кто такие?
– Влас и Протас, богатыри.
– Босоногие! В домотканых рубахах! Ох, смехота! А мы, – лихачи, а я – Лихо одноглазое.
Егорша затрясся в уголке. Старая Евлашка, знавшая множество сказок, частенько пугала детишек: – Не ходите далеко в лес, а то встретится Лихо одноглазое. Кто с ним поведется, тот горя не оберется.
Но Влас и Протас обрадовались приглашению, для них мигом освободили местечко за столом, один из лихачей встал, прошел в уголок, где сидел Егорша, принес ковш вина, и блюдо с запеченной кабаньей ногой.
– С пылу-с жару, – облизнулся Протас, жадно принимаясь за угощение.
– Да где он это взял? – недоумевал Егорша, – вроде бы здесь едой не пахнет, и печка холодная, будто ее год не топили, даже на ощупь сырая, вон, на ней и грибы выросли. А надо мной коряга на крюке висела, спину царапала, а теперь ее нет.
Лихо одноглазое зыркнуло на парнишку, погрозило пальцем с длинным ногтем.
– Болтай меньше, а не то сам на крюке окажешься.
Егорша испугался и вжался в угол, темнота укрыла его от глаза Лиха.
–То-то, – довольно пропело Лихо, – иди за стол, станешь одним из нас, мне такие смышленые нужны. Товарищи твои умом не богаты, мои лихачи – пни трухлявые, а мы с тобой на пару сколько дел сотворим.
Егорша молчал. За столом творилось безобразие. Лихачи рвали друг у друга из рук мясо, дрались, хлестали вино из ковша, который, наверное, был бездонным, пели гадкие песни.
Влас и Протас раскрасневшиеся, довольные кидали в рот куски, щедро заливали их вином. Простодушные бесхитростные глазки парней потемнели, лица нахмурились.
Лихо сунуло грязные пальцы в рот, свистнуло.
– Хватит, лихой народ, утробы набивать, пора за дело приниматься. Купчишка в темноте с дороги сбился, прямо ко мне в руки спешит. Слышите?
Лихо замолчало и в избушке все затихли. Лихачи перестали жевать и глотать вино.
– Ничего не слышу, – наконец сказал согнутый человек и все тут же загалдели. Маленький лихач, едва достававший до стола носом, но с невероятно длинными руками, ухитрялся отнимать еду у соседей и даже отвешивать им оплеухи.
– Глупые вы и глухие. Вода болотная под ногами чавкает, колеса телеги веточки упавшие ломают и камушки в землю вдавливают. Купец на слугу ругается и еще чей-то голос слышу, тонкий, жалобный. Плачет кто-то от страха.
Лихо расхохоталось, его глаз засверкал в глазнице.
– Мои лихачи уже не раз доказывали свою верность. Теперь вы беритесь за дело, Влас и Протас.
Но Протас так вцепился в стол, не желая бросать кабанью ногу, что четверо лихачей не могли его приподнять, а Влас, свалился с лавки и храпел на полу.
– Пускай остаются, – разрешило Лихо, – мы их позже к делу пристроим.
Лихо дернуло за веревочку, привязанную к матице, в потолке открылось что-то вроде небольшого окошечка, лихачи становились грязными сапогами на стол, за которым только что пировали, подпрыгивали и исчезали в отверстии. Последним, придирчиво обведя избу глазом, выскочило Лихо.
Егорша выполз из уголка.
– Влас, очнись, открой глаза, беда с нами приключилась, уходить надо. – Но Влас хрюкал, мычал, отмахивался огромной ручищей, и просыпаться не желал.
– Протас, – Егорша подошел к другому парню, – хватит есть эту ногу, заколдованная она что ли, все грызешь, а сгрызть не можешь. Но Протас зарычал и с такой злобой посмотрел на мальчика, что тот дрогнул.
– Что делать-то, что делать? – в отчаянии крикнул Егорша и, вспомнив деда Малого, попросил: – Дед Малой, дай ум большой.
Ничего не произошло и дельных мыслей в голове не появилось. Разбойники возвращались, горохом сыпались на лавку и стол. Егорша пополз за печку, на земляном полу он увидел, как что-то блеснуло. Иголка. Егорша подковырнул ее, обтер об рубашонку.
– И откуда она взялась, – пробормотал паренек, – вроде не похоже, чтоб здешние жильцы чинили свою одежду.
Лихо брякнулось на стол, охнуло и скривилось. Сразу вскочило, заплясало, затопало ногами, пару раз заехало по носу Протасу, тот продолжал, жадно урча, обгладывать кость, не замечая нанесенной обиды.
Лихо спрыгнуло со стола прямо на живот Власа, богатырь крякнул, но не пошевелился.
– Радуются, – мерзко хихикнуло Лихо, – думают, что мы про них забыли. Сначала они вроде не испугались, решили, что на пути лежат вывороченные бурей пни и протягивают к ним корни. Но потом корни зашевелились, как змеи, и пни поползли к повозкам. Вот тут слуги и раскричались, один на ель залез, другой в кусты спрятался. Бросили купца с сыночком. Луна из-за туч вышла, лес осветила, даже мне боязно стало.
Лихо вытянуло длиннющую руку в дыру в потолке, кого-то ухватило, дернуло, и на стол покатились мужчина и худенький мальчик, постарше Егорши.
– Ах, гости невежливые, хозяевам обиду, нанесли, – заверещало Лихо, – по столу сапогами топчетесь, грязи ошметки оставляете. Где мы едим, там вы пачкаете.
Мужчина слез со стола, снял мальчика, который тут же к нему прижался. Одет мужчина был богато, в красный расшитый кафтан, юфтевые сапоги. На мальчике были ладные сапожки, новенькие штаны, расшитая рубаха и красная шапка.
–Я купец, – дрожащим голосом заговорил мужчина, – откуплюсь от вас богатыми дарами, только отпустите.
– Все твое и так наше, – залилось смехом Лихо, лихачи тоже захохотали, застучали кулаками по столу. Лихо одноглазое кувыркнулось на пол, встало на голову, но тут же вскочило на ноги, как ни в чем не бывало.
– Нам над тобой покуражиться охота. Дороже денег честного человека опозорить, на смех выставить, чтоб каждый пальцем указывал, в след плевал.
– Все состояние отдам, – взмолился купец. – Не хотите меня освободить, сыночка моего пожалейте. Я жизнь повидал и смерть встречу не поморщусь, а он дитя совсем, позвольте ему уйти.
– Глупый ты, – Лихо затрясло черным пальцем, – ты, стало быть, богатый, а я, думаешь, по миру с сумой хожу? Да у князя таких сокровищ нет, как у меня. Знаешь, сколько у меня гостей перебывало, и каждый откупиться хотел. Но я на откуп не зарилось, до последней ниточки обирало. Взгляни, в углу бочки стоят, одна с серебром, другая с золотом, третья с драгоценными камнями. Захочу, всех своих лихачей в шелка и бархат одену. Да вот беда, они, пни трухлявые, до нарядов не охочи. Одно любят, когда перед ними на коленях елозят и слезы льют. Так ты говоришь, сынка отпустить надобно.
Pulsuz fraqment bitdi.