– О! Молодец! А теперь ответь – разве тишина может звенеть? И, вообще, как-то звучать? Она же тишина…
– Не может. Но…
– Вот. Это и есть оксимюрон. Словосочетание «звенящая тишина» содержит в себе противоречие. И это противоречие называется греческим словом оксимюрон. Таким же противоречием будут – оглушительная тишина, живой труп, жаркий лед, горячий снег и так далее…. Понял?
Костик облегченно вздохнул.
– Понял. А мы тут причем? Ну, почему она про нас так сказала? И почему это правильно?
– Сам подумай. Наш стиль жизни – ничего личного. Потому что это бизнес. Но это же наш бизнес, нет?
– Ну… да.
– Но мы же – личности! И потом, наш бизнес на чем построен? Косметология, прически, ногти, массаж – для кого это все?
– Ну… для клиента.
– А клиент – это кто?
Костик молчал.
– Клиент, Костенька, это – личность. Понимаешь? А у личности не может быть неличного, у нее все – личное. И то, что в задних комнатах случается – тоже случается между личностями. И согласись, несмотря на камеры и зрителей – это ведь все равно очень… личное. Поэтому и стоит таких денег. Правильно? Или нет?
– Ну… да.
– Ну вот. То есть другими словами, мы про наш бизнес, который насквозь личный, и построен на личностях, на их интересах и желаниях, заявляем, что это просто бизнес, в котором нет ничего личного. И требуем, чтобы все личное у работников салона оставалось за порогом. А лучше, чтобы его вообще не было. А если оно появляется – мы этих работников наказываем. За нарушение правил. То есть, мы требуем, чтобы не было ничего личного там, где это невозможно в принципе. Там, где бизнес построен на самом глубоко личном, интимном. Поэтому она так про нас и сказала.
– А что, мы не так что-то делаем?
– Нет, Костенька, мы все правильно делаем. Потому что мы не хотим навредить ни личным делам клиентов, ни лично себе. И если мы не будем так делать, то может случиться что-нибудь неприятное – падение доходов, например. И наших, и там, повыше, – она ткнула пальцем в потолок. – А если упадут доходы, или, упаси Боже, информация какая-то уйдет, куда не надо, тогда…
– Мы будем списаны в расходы, – в тон ей промурлыкал зашедший в кабинет мужчина в белом медицинском халате и шапочке, – выйди, Костик, сделай милость.
Бритоголовый насупился, покосился на собеседницу. Та повела глазами в сторону двери, как бы подтверждая приказ, и атлет покорно вышел из кабинета. Мужчина проследил за ним взглядом и повернулся к женщине.
– Вы уж не пугайте так парня, Зоечка. Эта дама для Глаши – нечто вроде тетки, родственница ее по мужу, если можно так выразиться; она замужем за бывшим супругом Глашиной мамы. Живет в другом городе. Здесь и впрямь случайно, нам уже пробили номерок. И машинный, и телефонный. Приезжала в гости, одним днем. Может, им и что-то обсудить нужно было, у матери со здоровьем, сами знаете…
– Знаю, – женщина помрачнела, словно вспомнила что-то нехорошее.
– Ну вот, – вошедший взял со стола чашку, повертел в руках, поставил. На безымянном пальце сверкнул тяжелый золотой перстень. – Вы Глашу тогда поддержали, когда она первый раз нарушила правила. И она отделалась только разговором. Да, неприятным, но ее и пальцем не тронули. Вы настояли. Но сейчас ей вклеить – обязательно. За самоуправство. Потому что а – рецидив, и бэ – распоследнее китайское, на будущее. Я не сторонник тяжких последствий, но надо, чтобы дошло, что «вэ» уже не будет. Она тут любимица общая – поэтому ее и заносит… иногда. Но мы ведь все такие, разве нет?
Он прищурился. Женщина помрачнела.
– Спасибо, что напомнил. Поговорю с ней, если позволишь. Надеюсь, это я заслужила?
Она встала, резко отшвырнула стул и направилась к двери.
– Не злись, девочка, – усмехнулся ей в спину вошедший. – Это ты заслужила. Ты ведь выучила свой урок с первого раза. Просто помоги ей остановиться.
Когда Леля вошла в кофейню на первом этаже, налево от ресепшн, Глаша уже сидела у окна, за маленьким круглым столиком на толстой витой ноге-треноге. Столешница была сделана под оникс, кремово-коричневый, как пенка от каппуччино, с ржаво-золотистыми прожилками. Окно с непрозрачными толстыми стеклами ярко-голубого оттенка, удивительным образом гармонировало с основными цветами – белым, оранжевым и шоколадным. Но если белый не имел переходов, а шоколад был, однозначно, темным, то оранжевый варьировался от цвета сочной хурмы и вырви-глаз-апельсинового, до багряно-охряных оттенков опавшей листвы. Даже и в эту рань несколько столов были накрыты, словно для банкета. Салфетки около приборов были льняными, и не белыми, а природного оттенка – серовато-золотистыми; тот же оттенок сохранялся в ложках, ножах и вилках – цвет полустершейся позолоты. Стаканы для воды походили на сталактиты и казались выточенными из камня, потому что сделаны были из стекла, схожего с оконным – такие же голубые и непрозрачные; бокалы под вино и стопки под водку, напротив, были словно слеплены из снежинок. Их стекло было обычным, но резьба покрывала его так густо, что казалось, узоры просто висят в воздухе, как паутина.
«На заказ делали, – мелькнуло у Лели. – Все на заказ. Явно. Здесь кто-то очень от души потрудился. Не просто за бабки, а именно душу вложил. Классно. Узнать бы кто. Я бы к себе такого человечка взяла с наслаждением. Мне такого умельца очень не хватает».
Завтрак ждал ее на столе. Глаша взяла себе только кофе.
– Возьми рогалик, – предложила Леля, садясь напротив. – Голодная ведь.
– Переживу, – отмахнулась девушка. – Лучше поговорим. Время не ждет. Вы хотели меня видеть? Зачем? И причем тут мама?
– Я поклялась ей позаботиться о тебе. Если что.
– Что – если что?
– Не знаю. Она не сказала. Сказала – если что, позаботься. Не отец, не Вадик. Ты. То есть, я. Я поклялась. Вот на этом.
Она вытащила крестик из-за воротника. Глаша расширила глаза.
– Какой странный.
– Он очень старый, Гланя. Очень. Он уж стертый весь. Но …работает…
Глаша подалась вперед, стараясь разглядеть крест поближе. Леля тут же убрала его под свитер.
– Боитесь, что руками хватать буду? – вспылила девушка. – Даже и не собиралась.
Леля виновато наклонила голову.
– Прости, Глань. Я его никому близко не показываю. Он свет не любит. И глаз не любит. Но – работает, как я уже сказала. Согревает иногда. В прямом смысле. И если на нем поклясться – все получается. Ну, если, конечно, ты делаешь то, что обещано.
– А если не делаешь?
– Тогда тебе прилетает, да так, что мама не горюй. Мне одного раза хватило, еще в молодости. И надела я его тогда из понтов, и пообещала – тоже, для блезиру. Ну, и получила. До сих пор вспоминать жутко. Мурашки по спине.
– Расскажете как-нибудь?
– Как-нибудь расскажу. Как получится. – Леля усмехнулась, а за ней заулыбалась и Глаша, оценивая игру слов. – А теперь давай мне свой телефон, в смысле номер, и обещай, что будешь звонить – хотя бы раз в месяц. Контрольно. И если что-то случится с мамой – наберешь меня незамедлительно. И если с тобой – тоже.
– Все будет хорошо, теть Леля. Не переживайте. Мама хандрит просто.
– За тебя переживает, если точнее.
– А я – за нее. Теть Лель, мне надо идти. Вы мне вот здесь адрес почтовый напишите. Я вам лучше письмо пришлю. Словами долго. Здесь – нельзя, а выйти мне сейчас никак, да и вам ехать надо. Я вам напишу лучше. И адрес дайте такой, чтобы ни отцу, ни брату письмо на глаза не попалось. Не хочу.
– Вот и Аля туда же. Ты позаботься, а им – ни слова. Тогда пиши мне до востребования.
Леля взяла протянутый ей крошечный блокнотик, написала свой номер телефона, адрес почты. Потом вырвала чистый листочек, нацелилась ручкой:
– Слушаю. Твой номер.
Глаша продиктовала семь цифр. Леля подняла глаза изумленно. Глаша ткнула ноготком в номер Лели.
– Тот же? – переспросила Леля, имея в виду код сотового оператора.
Глаша кивнула.
– Теть Лель, я хочу попросить вас. Поклянитесь и мне. На крестике вашем. Если что – вы маму не оставите. Вы ей помогать будете. И никогда ни отцу, ни Вадиму слова не скажете. Если только сами вспомнят и спросят. Или предложат помочь. Но и тогда – не подпускайте их к ней, пожалуйста! Обещайте мне.
– Что… что это значит, Глаша?
– Не спрашивайте. Просто пообещайте. Так надо. Все под Богом ходим – так мама сказала. Так и есть. Обещайте мне.
– Но…
– Если письмо получится написать – вы все узнаете. Я напишу.
Леля хотела еще что-то спросить, но кожу на груди начало жечь вдруг, как огнем. Это крестик давал о себе знать. Он не хотел расспросов, он просто хотел дать слово. И она покорно потянула его наверх.
И так же, как несколько часов назад, вытащив, приблизила его к губам и выдохом-шепотом произнесла:
– Клянусь рабе Божьей Глафире, что не оставлю ее мать, рабу Божью, Алевтину, без помощи и призора. Всем, чем смогу помогу. Все, что смогу – сделаю. Даю в том слово. Клянусь.
Глаша легко поднялась из-за стола, сжала руку Лели:
– Помните, вы обещали. Я очень хочу вам верить.
– Это взаимно, девочка. Иди. Я допью кофе и тоже пойду. Пора ехать.
Глаша повернулась, чтобы уйти, но тут Леля остановила ее
– Один вопрос. Ты не знаешь, кто у вас здесь все это делал? Я имею в виду дизайн кафе.
– Я не могу ответить на ваш вопрос.
– Не можешь или не знаешь?
– Я не могу…
– Я могу.
Леля вскинула глаза, Глаша сильно вздрогнув, обернулась. У нее за спиной стояла дорого и со вкусом одетая женщина. Ровная спина, горделиво посаженная голова, красивые руки. И ледяная улыбка.
– Глаша, иди в мой кабинет. Подожди там.
– Но у меня сейчас…
– В кабинет. Сейчас. И жди. Понятно?
Глаша скользнула к выходу. Леля пристально смотрела на незнакомку.
– Кто вы?
– А вы?
– Я тетя Глаши.
– Разве?
– Ну, на самом деле, это псевдоним. Я не помню, как называется новая жена бывшего мужа в отношении дочери. Я была представлена ей как тетя Леля. И намерена ею оставаться. Тем более, что в определенном отношении, это правда. Мы с ее матерью действительно сестры.
Женщина вопросительно вздернула бровь.
– По несчастью, – со смешком пояснила Леля. – Муж один и тот же, брак – фуфло. Обе спохватились слишком поздно. Но она тянула дольше, и плюс отягчающие обстоятельства – дети есть, хватки нет. У меня случилось наоборот. Поэтому я здесь, она – на съемной квартире, а дочь ее – здесь, у вас. А вы, кстати, кто?
– А я директор этого салона.
– Ах!
Леля скорчила очень выразительную гримасу.
– Не обижайте Глашу из-за меня. Я не планировала никаких дворцовых переворотов. Я просто искала место подремать чуток перед дорогой. Но когда меня тут за углом чуть не снес «Чероки», я подумала, что стою у частного дома, и решила отъехать. Проехала вперед и увидела вывеску. Название салона я знала, знала, что Глаша тут работает. Решила заехать – совместить приятное с полезным. О вас в интернете отличные отзывы. И о кофе, и о массаже, и о мастерах.
– Глаша должна была стать приятным или полезным?
– Полезным должна была стать информация о том, где можно в радиусе пары километров поспать до утра и нельзя ли прямо здесь. Глаша была лишь возможным бонусом, очень неверным, к слову. Мне повезло трижды. Я получила место для ночлега, встречу с Глашей, и массаж. Если вы скажете, кто вам делал дизайн этого кафе – мне повезет четырежды. Ах, нет, больше. Четырежды, это ночлег, Глаша, массаж и дизайн кафе. Мне бы еще имя дизайнера…
– Это я. Теперь у вас пять звезд.
– Одна из них – безымянная. Вы.
– Зоя Михайловна. Можно просто Зоя.
– Мне приятно наше знакомство, но вы меня расстроили.
– Чем?
– У меня нет шансов соблазнить вас хорошей зарплатой.
– В данный момент – да.
– Но мир меняется….
– … и все возможно. Уезжайте. Скоро семь, народ поедет на работу, опять начнутся пробки.
– Вы правы, Зоя. Не обижайте Глашу.
– Почему вы это сказали?
– Потому что слышала, КАК вы ее в кабинет отправили. Я дала слово ее матери присматривать за ней. На кресте поклялась. Мне бы не хотелось начинать это прямо сейчас. Потому что прямо сейчас мне очень нужно домой.
– Поезжайте. Мне нравится Глаша. И я не причиню ей зла больше необходимого. Ровной вам дороги.
Она развернулась и в мгновение ока исчезла за дверью невдалеке от столика, на которой висела табличка «STUFF ONLY» – «Только для персонала».
Леля постояла, сосредоточенно глядя в окно, за которым не было ничего, кроме нежно-голубого сияния, подхватила сумку и пошагала к выходу. Она все равно ничего больше сделать сейчас не могла. Надо было ехать. Еще час – и Олег начнет трезвонить. Нет, ей и в самом деле пора.
Она расплатилась на ресепшн за дополнительное время. Девица, уже другая, рыжая в веснушках, но в таком же халатике и с шарфиком на груди, улыбаясь, проводила ее до двери. Увидев «Чероки» на том же месте, рядом со своей машиной, Леля дернула девицу за рукав.
– Простите, а чья это машина?
Легенда была наготове. Если что – скажу, что купить хочу. Желала бы поговорить с хозяином.
Но девица даже глазом не моргнула.
– Это Зои Михайловны машина, – и пояснила, – она директор салона.
– Спасибо, – церемонно подняла ладошку Леля. – Хорошего дня.
– Взаимно. Приезжайте еще. Мы всегда вам рады.
И девица захлопнула тяжелую дверь, оставив Лельку в утренней морозной темноте, подсвеченной вывеской, и огнями фонарей.
«Рай на Окраине» подмигивал ей на прощанье. Леля подмигнула ему в ответ, отъезжая.
– Мы еще встретимся… мы обязательно встретимся, – процитировала она любимый с детства фильм, лихо разворачиваясь на парковке. Ворота открылись, она была на свободе и вольна ехать куда хотела.
Ей хотелось домой. Там ждало ее чудесное платье, туфли и шарфик. Теплый дом, нервный Олег, меланхоличный Вадик. Куча гостей, суета, и память о тех, кто остался здесь. И тяжесть данных ею обещаний, которые следует исполнять.
Зоя Михайловна в действительности не была Зоей Михайловной. Она была Зои Мехлебовна, имя ее не склонялось по падежам. Но поскольку жила ее семья не в Аравии, Египте, или Израиле, а здесь, в России, то сначала она из Зои (не склоняется) стала привычной всем Зоей, а потом из Мехлебовны – Михайловной. В паспорте, разумеется, оставалось так, как назвали при рождении, и как было записано в метрике, но паспорт – это одно, а жизнь – совсем другое, и скоро она сама, протягивая ладошку, заученно произносила «Очень приятно, я – Зоя Михайловна!». Может быть, где-то поближе к столице, этого не потребовалось бы, но тут, в провинции, лучше было никого не шокировать. От ближневосточных предков Зое перепали бесконечное терпение, наблюдательность, вдумчивость, и чувство стиля – лаконично-строгое, но при этом все равно слегка вычурное и витиеватое. Она пришла в салон как дизайнер, кафе как раз и было частью того заказа, после которого поступило предложение остаться.
Зоя прошла хорошую школу. Окончив институт, она долго неприкаянно слонялась по агентствам. Там она сидела на телефонах, обзванивая клиентов, носилась по типографиям, и готовила реквизит для съемок. Она искала натуру, варила всем кофе и раскладывала «очень нужные всем» бумажки по папкам, куда в итоге лазила потом одна она, потому что остальные предпочитали не усваивать заведенный ею порядок сортировки и распределения, а просто требовать у нее то, что им было необходимо в данный момент.
Потом она попала в группу рекламщиков, которые занимались полиграфическими дизайн-макетами и тут осела надолго. Тут было сложно, нервно, но очень интересно. А главное, здесь Зоя нашла себе наставника, точнее, наставницу – сорокалетнюю Алису, маленькую, пухлую, круглолицую женщину с вечно припухшими глазами-щелочками. Алиса жила с одним из айтишников, любила выпить, курила, ругалась заковыристо матом, и делала офигенные макеты. Она ненавидела свое имя, потому что не походила ни на одну из классических Алис – ни на Лису из «Буратино», ни на Селезневу, из романов Кира Булычева. И с Алисой из песни группы «Аквариум» у нее тоже не было ничего общего. Но вариант Алиска ей нравился, может быть, потому что в детстве ее дразнили Алиска-Ириска, а свое детство она любила, и часто говорила, что это были самые лучшие годы ее жизни. Потом пришли лихие 90-ые и счастье кончилось.
Макеты Алиски были просты как пять копеек, контрастны по цветам, лаконичны – и раздражающе привлекательны. Она, в отличие от коллег, никогда не сердилась, если ей говорили, что, мол, не устраивает. Она только просила сказать что именно, и уходила в свой закуток. Проходил час, и на стол критикам ложились пять-шесть новых версий. Парадоксально, но факт – в итоге, чаще всего, выбирался первый, зарубленный было вариант.
Зоя долго пыталась разгадать секрет Алискиных шедевров. Они противоречили всему, чему ее учили в институте, но давали ровно тот эффект, который был необходим, эффект вовлеченности. Ты хотел стать участником того, что происходит. Тебе было нужно туда, сейчас, здесь, сразу. Все было лишним, кроме этого желания. Только оно одно и было важно. Как у Алисы так выходило, Зоя не понимала. Она долго считала это мистикой – вслед за всеми прочими – пока Алиса не открыла ей тайну.
Оказалось, что в самом начале своей карьеры дизайнера печатной продукции, в те самые девяностые, Алиса какое-то время проработала в подпольной конторе, выпускавшей порнографические журналы. Там креативной команде представлялась полная свобода – но с двумя условиями: а – результат, и бэ – быстро. При этом результат должен был сшибать с ног. Безоговорочно. И не через пять минут, а сразу. И делать тоже нужно было сразу. И быть готовым немедленно все поменять, если что-то вдруг шло не так. Никаких стилей, правил, подборок цветовых гамм, рассуждений о психологии – только результат, как удар под дых, неоспоримый и незамедлительный.
Школа, с точки зрения морали, была более чем спорной, но учила всерьез, и Алиса часто повторяла, что благодарна своим учителям. А Зоя, усердно перенимавшая все фишки и секреты, испытывала те же чувства по отношению к Алиске и была внимательной ученицей, очень талантливой и вдумчивой. А еще Зоя была великолепным организатором. Она была человеком, который думает «с конца», и это был редкий дар. Люди специально учатся этому – на тренингах, на коучингах, поглощая кучу литературы, а у нее он был врожденным. И открыла ей глаза на саму себя именно Алиска.
– Ты – человек-бритва, – сказала она ей. – Отсекаешь ненужное, выявляешь неправильное. Ты не знаешь как надо, но видишь как не надо. И у тебя нет рук. Понимаешь?
Зоя посмотрела на свои руки. Алиска засмеялась.
– Люди делятся на творцов, ремесленников, и бездарей. Ты – творец. Но не ремесленник. Иногда это совпадает, но чаще – нет. Микеланджело говорил, что создавая статую, он просто берет глыбу и отсекает лишнее. Вот у него – совпадало. Он видел, и он же и отсекал. А у тебя – ты видишь, а отсечь не можешь, потому что руки тебе не даны. И не потому что ты не можешь научиться, а потому что тебе неинтересна вся эта мелкая моторика, я же вижу. Тебе скучно. В современном мире дизайн это скорее сопромат, чем колористика. Это математика и компьютер. А тебе это неинтересно. Ты все время норовишь через эту кропотливую мелочевку перепрыгнуть. Ты – сокол, а не жук-ползун. В твоем варианте Микеланджело видит статую, но чтобы отсечь лишнее, он должен протелепатировать другим, тем, которые с лобзиком. Вот они – придут и отпилят, а он проконтролирует глубину отреза, скорость исполнения работы и начислит зарплату. В нашей сфере такой человек называется креативным директором. Он придумывает проекты, распределяет задания, и проверяет выполнение. Вот здесь твой талант видеть, как не надо, очень в жилу. Ибо это упорядочивание хаоса. Администрирование, другими словами. Дар редкий, но в обычной жизни приводит к успеху еще реже, чем встречается. Потому что в обычной жизни делать карьеру можно, только совершенствуя и демонстрируя как раз то, чего ты не умеешь – технические навыки.
– Кажется, я понимаю. Нельзя сразу прийти и стать директором.
– Точняк. Поэтому стандартный путь к успеху – не для тебя.
– И что мне делать?
– Ждать своего часа. А пока ждешь, делать все то, что тебя интересует – другими словами, просто жить и просто работать. И учиться. Всему, что попадается тебе на пути, всему, что судьба выкинет тебе на берег. Впитывать этот мир в себя и ждать, пока придет час, и ты сможешь начать отдавать долг. И если ты будешь последовательна, и не будешь роптать, он обязательно придет.
– А как я узнаю его, этот час?
– С ним придет тот, кто тебе поможет. Не переживай. Ты обязательно поймешь, когда это случится. Ты, главное, прими то, что придет. Не отказывайся. Помни, что прямые пути – большая редкость в нашей жизни. Наши дороги гораздо чаще лежат в тени, чем греются на солнце.
И Зоя успокоилась. Просто работала, просто училась, просто жила. Вышла замуж, родила сына. Постепенно осваивала технические премудрости дизайна, и когда хотелось что-то изменить – меняла одно рекламное агентство на другое. С Алиской связи не теряла, они очень сдружились – к счастью, ибо характер у Зои был жесткий, язык – острый, и потому с подружками ей катастрофически не везло.
Первый заказ на самостоятельную работу пришел к ней как раз через Алиску, и пришел очень вовремя. Зоя собиралась рожать второго. Ее муж, Николай, сидел временно без работы. Автомастерская, куда его должны были взять, все никак не могла открыться, что-то там было с арендой, какая-то волокита, идти в другое место не хотелось, да и не отпускали его, уговаривали, просили посидеть еще, подождать, сейчас, мол, вот-вот. Он и сидел, ждал. Изредка подхалтуривал, когда срасталось, но срасталось нечасто. Все деньги, которые зарабатывала Зоя, шли только на хозяйство, на себя у нее денег не было совсем. А так хотелось – и новые туфли, и шляпку. И еще в салон – прическа, макияж, массаж. Губы, ногти, брови. И кофе. А еще сауну, или хамам. И чтобы целый день нежиться. Всех послать к дьяволу, и нежиться лениво, отдавая себя чужим рукам. И вернуться домой обновленной. А еще лучше, тут же в этом салоне, чтобы были небольшие номера, где можно было бы просто поспать. Без мужа, без детей. Одной, самой, в тишине и покое.
Господи, где же найти такое место, где это все было бы в одном флаконе?! Но такого места не было, и она тщательно выдумывала его для себя.
Она буквально грезила им. Она видела его перед собой. Его стены, драпировки на окнах, убранство кафе, кушетки в массажных кабинетах, мраморные полы в хамаме, и причудливые вазы с цветами в коридорах. Место, где можно было остаться наедине с собой, а утром позавтракать плотно, и поехать на работу. Или, если наутро выходной, то не спеша выпить кофе с круассанами, вызвать такси и отправиться в центр города. Прошвырнуться по большим торговым центрам и маленьким магазинчикам, купить что-нибудь очаровательно-ненужное, или, наоборот, найти то, чего давно хотелось, и вернуться домой к вечеру. Переодеться в уютный халат и сесть у телевизора с бокалом вина и горсткой изюма с орехами.
Она была уверена, что нечто вроде этого придуманного ею «Рая» категорически необходимо здесь, в этом мире, где, чтобы сохранить рассудок, люди должны хоть иногда оставаться наедине с собой. Ведь именно ради этого, в действительности, мы и планируем отпуск каждый год. Но, если мы не одиноки, то мы вынуждены брать с собой семью. А как иначе? Попробуй, предложи им поехать раздельно – такое начнется! Не свои, так чужие съедят – коллеги, друзья, родственники, соседи. Впрочем, даже такая смена обстановки – это раз в год только. А по-хорошему, нужно чаще. Хотя бы раз в месяц, ну хорошо, в два, в три. Но раз в полгода – точно, вот кровь из носу, надо. У человека должно быть личное пространство, оно ему необходимо. Иначе психика начинает ломаться. Нужно отрешаться – и от людей, и от проблем. И от дальних, и от близких. Иначе – никак.
Действительно, парадокс! В мире, где градус виртуальности нарастает так стремительно, что молодые люди разучились знакомиться, а скоро разучатся и друг с другом разговаривать; где давнее «Спаси тебя Бог» превратилось в безликое незнамо что, именуемое «спс»; в мире соцсетей, где в постах и комментах можно прийти – оплевать, нагнуть, натянуть, оскорбить, обгадить, обхамить самым грязным и мерзким способом – и уйти, не получив по морде, уйти безнаказанным; в этом мире, кричащем истерически о правах личности – личного у людей ничего практически не осталось. Личное стало мифом, недостижимой целью. Лозунгом и легендой. Личные отношения с появлением интернета перестали быть личными, стали публичными; появилось даже такое полноабсурдное словосочетание как «публичная личность». Короче, все случилось ровно, как в анекдоте: «А мой папа держал при царе-батюшке публичный дом! Но не такой большой как сейчас, а ма-аленький-маленький». С появлением интернета публичный дом человечества разросся до размеров планеты, и все, что осталось на долю каждой отдельной личности – так это вселенская тоска и мечта по уединению. И может быть, именно это, а вовсе не лень или что-то еще, лежало теперь в основе восходящей моды на интровертность, виртуальность и чайлд-фри, как знать? Кроме того, тоска тоской, но одиночество требует мужества, давно утерянного изнеженными детьми прогресса, и потому, вращаясь средь собственных отражений в кривых зеркалах соцсетей, они встречались с мечтой совершенно к ней не готовыми, и она разрушала их, как волна – песчаные замки на морском берегу.
Зое одиночество не светило – ни при каком раскладе. Даже если бы куда-то делся муж, от детей далеко не денешься. И потому, тоскуя по личному пространству и покою, Зоя конструировала в уме свой маленький дворец, отделывала, обставляла его, искала персонал и разбирала воображаемые ссоры и трудовые споры. Она даже название ему придумала «Рай на Окраине». Окраина была с большой буквы, потому что Зое она виделась огромным пустырем, заснеженным или заросшим сухой травой, и он был, как позабытая всеми страна, изрезанная рвами и промоинами, страна, где человек исчезал, растворялся, и терял себя, если только не находил для себя убежища. И этим убежищем был придуманный ею «Рай».
Тем временем их маленькая двушка, полученная Зоей от родителей, ветшала, денег становилось все меньше, повседневность вызывала изжогу, а муж, сидя дома, ждал у моря погоды. Она, измученная тяжелой беременностью, опухшая, отекшая, с черными кругами у глаз, хотела одного – чтобы все это побыстрее закончилось. Она не давала определения тому, что есть «это» – беременность, нищета, брак, жизнь сама по себе? – она просто хотела, чтобы закончилось все плохое и началось хоть что-то хорошее, а оно все никак не приходило. До родов оставался месяц. Николай, так и не вышедший на работу, запил, даже ночевать не приходил, звонил только. Заплетающимся языком молол в трубку какую-то околесицу, жирно чмокал воздух и пропадал с радаров. В обычное время Зоя уже закатила бы истерику, но теперь она лишь крестилась и приговаривала: «И слава Богу! Вернется, никуда не денется, а не вернется, так одним нахлебником меньше. Может хоть белье себе новое куплю. И колготки! Пять пар! Пять!» И растопыривала пальцы перед носом, веером. И трясла рукой, словно давая себе какой-то зарок.
В один из таких вечеров пришла вдруг Алиска. Принесла пирожных, банку кофе и яблоки. И еще большой волейбольный мяч, новешенький. Мяч всучила Пете, сыну Зои, и отправила его на улицу.
Сели пить кофе с пирожными. Алиска явно пришла с каким-то предложением, но почему-то отмалчивалась, а Зое спрашивать не хотелось, Наверное, работа какая-то, подумала Зоя. Ничего не хочу, и работать не хочу. Деньги нужны, до зарезу, но делать сейчас ничего не хочу. Совсем. Хочу только доходить и родить. Вес скинется сразу, отеки спадут, начну шустрить, полегчает. И Кольке скажу – вот, нас теперь и без тебя уже трое. Хочешь с нами жить – ищи работу, а нет – уматывай. И разведусь, ей-Богу, разведусь. Пацанам одна комната – мне другая. И будет у меня свой рай. И буду раз в месяц закрываться от всех. И спать. Целый день. Вставать только поесть и в туалет. И все. Не читать, не писать, не петь, не рисовать. Ничего не смотреть – просто спать. Или лежать, как амеба, раскинув ложноножки. Звездочкой. Медузой. Морской звездой.
Отсюда ее мысль плавно перекинулась к «звездной» теме, к знаменитостям, макияжу и массажам, и неожиданно для себя самой она начала рассказывать Алиске про свою мечту, про «Рай на Окраине».
Сбивчивая речь ее продлилась часа полтора. Алиска не перебила ни разу. Слушала, как завороженная.
Потом спросила:
– Ты уже кому-то про это рассказывала?
Зоя помотала головой.
– Не рассказывай пока никому, – попросила Алиска. – И вот, возьми.
Она выложила на стол несколько купюр. Зоя дернулась было отодвинуть их прочь, но Алиска хлопнула ее по руке.
– Не смей! Это от чистого сердца. Потом отдашь, если для тебя это принципиально. Тебе сейчас нужны деньги. У тебя их нет, у меня есть. В долг даю. Потом вернешь. Бери, иначе дружбе конец. Поняла?
Поняла – ответила Зоя. – Спасибо тебе. Про «Рай» – не переживай, не расскажу. Да и некому мне это рассказывать.
Алиска и впрямь пришла тогда с работой. Собственно, работу эту дали ей, но зная положение Зои, она решила перенаправить заказ. Зоины макеты теперь были немногим хуже, а порой и лучше, только времени ей требовалось больше, и этот параметр, к сожалению, было не поменять. В этот раз сроки не жали, а у Алиски дебет вполне сходился с кредитом, так что она могла позволить себе побыть «рукой дающего». Но, услышав про «Рай», она перерешила, теперь следовало все грамотно обдумать. Потому что если Марку Матвеевичу приглянутся Зоины идеи – то все макеты из папки «Кафе. Бар. В разработку», включая тот, который она хотела отдать Зое, можно будет отправить в мусорное ведро. Только идти с этими идеями напрямую было бессмысленно – как все мужчины, Марк Матвеевич признавал годными исключительно идеи собственные, ну, или те, которые предлагались ему проверенными и доверенными людьми. Алиска и Зоины идеи были не тот случай, и следовало действовать в обход, и лучше всего – через Катерину, его сестру.
Катерина – она, конечно же, была Екатерина, но не любила это имя, – была одним из очень немногих в мире существ, имевших влияние на Марка Матвеевича, мужчину средних лет из семьи потомственных коллекционеров-антикваров, когда-то давно пошедшего по кривой дорожке. Алиска познакомилась с братом и сестрой, в тот период своей жизни когда рисовала макеты для упомянутого выше порнографического журнала, который – вскладчину и втихаря – выпускали Марк и два его приятеля. Приятели, впрочем, довольно быстро отправились в мир иной – один погиб по дури, в пьяной перестрелке, а второго хватил удар во время полового акта с одной из ночных бабочек, снимавшихся для журнала, то есть буквально на рабочем месте. Марк Матвеевич остался единоличным владельцем грешного издания и тут же столкнулся с проблемой – два дружка его приятелей, заподозрив Марка в нечестной игре, решили забрать у него бизнес. Угрозами и подкупом они начали лишать его персонала и вытаскивать со счетов деньги через оставшихся родственников покойных. Деньги же в деле были процентов на девяносто пять не Марковы, он вкладывал, в основном, свое усердие и энергию, но это вещи нематериальные, а сейчас требовались вполне осязаемые доллары и рубли. И, первым делом, Марку пришлось решать, кому платить и кого сохранять – техперсонал или исполнителей. Он выбрал первый вариант, решив, что с действом пока может справиться и сам, а нет – так позовет друзей на помощь. Но его лишили не только мальчиков, но и девочек, и вот тогда Катерина буквально спасла бизнес брата, став в нем «примой». Говорили, что она в ту пору стала еще и его любовницей, говорили много разного – грязного и злого, но, тем не менее, знали все – никого так не уважал, не любил и не жалел Марк Матвеевич, как свою сестру Катю, и ни на какие ее просьбы отказа у него не было. Во всяком случае, так это выглядело со стороны, а как там было на самом деле – не было известно никому, кроме них самих. Жертва Кати не прошла незамеченной. Правая рука тогдашнего «хозяина города», Иван Ильич Бланшар, в жизни бело-официальной, занимавший высокий пост в Н-ской администрации, как-то убедил нападавших оставить брата и сестру в покое. Более того, выждав некоторое время, он сам явился к Марку и Кате, и, переговорив с ними, взял журнал под личное «крыло». И хотя журнал потом загнулся, но сам бизнес остался, и вот теперь Марк Матвеевич искал вывеску и оболочку для своего нового проекта в той же, нынче уже хорошо освоенной и знакомой ему сфере. Зоина идея с «Раем на Окраине» подходила на все сто, и в случае успеха Зое могли бы поручить сделать проект целиком. Алиска отдавала себе отчет, что полностью все технические тонкости Зое одной не вытянуть, но и сама Алиска, и ее любовник с радостью впряглись бы в работу. Это был проект с будущим, так что дело было за малым – правильно представить план обеим сторонам. И вдохновленная перспективой Алиска отправилась к Катерине на поклон.
Pulsuz fraqment bitdi.