– На самом деле всё не так просто, Алиса. Ведь я хорошо знаю его. Боюсь, он не захочет начинать всё сначала. И… он никогда не простит меня.
– За Горского?
– Да не только. Тут много всего. А измена… здесь уж, я думаю, мы оба хороши. В последнее время, уверена, он тоже изменял мне.
– Почему ты так думаешь? – удивилась Алиса.
– Я слишком хорошо изучила его, – вздохнула Анна. – Полагаю, таким способом он лечился от меня. Так легче было закончить отношения. Понимаешь, ведь я совсем чуть-чуть опередила его, это был вопрос дней. И я сделала это первой, иначе могла бы не успеть – не хватало мне позора оказаться брошенкой. Я почувствовала, что он уже готов к этому, вот и сделала первый шаг. И знаешь, это уязвило его мужское самолюбие. Он был не против, но, уверена, ему хотелось сделать это самому. Вовремя я тогда Горского подцепила. А то, что удержать не удалось, так, может, это и к лучшему. С его характером, боюсь, я бы долго не выдержала. Тут коса на камень.
Здесь Анна кривила душой. Она шла ва-банк и в своей победе нисколько не сомневалась. И никак не ожидала, что рыбка так ловко соскочит с крючка. Будучи прекрасно осведомленной об отвратительном характере своего нового избранника, она с лёгкостью научилась лавировать и подстраиваться под его капризы, поэтому за своё будущее была относительно спокойна. По крайней мере, игра стоила свеч. Горский был пропуском в тот сияющий огнями мир, ради которого она готова была вытерпеть любые неудобства.
– Не знаю, Анют, может, ты и вправду поспешила? – покачала головой Алиса. – На самом деле, Коновалов – неплохой мужик. Надёжный. И опять же, муж всё-таки. Что называется, постельная принадлежность из трёх букв.
– Это как раз меня заботило меньше всего. Таких принадлежностей мне и в миру хватало.
– Так то любовники, – тяжело вздохнула Алиса. – Это пшик один. Сегодня есть, а завтра поминай как звали. А тут свой. Без фокусов, терпеливый, порядочный, да и не бедный вроде.
– Да уж. Порядочный до тошноты, а не бедный… это, знаешь, кому как. Если сравнивать с Горским, то извините. – Анна досадливо щёлкнула зажигалкой и бросила её на скатерть.
– Ну сказала – с Горским! – развела руками Алиса. – Коновалов не олигарх, конечно, но шубками и цацками ты обижена не была, и хорошела с каждой шубой, да и на тачках нормальных вы ездили.
– Что тачки? – поморщилась Анна. – Россия – не Европа. У нас свои причуды: каждый третий ездит на «мерсе», даже если жрать нечего.
– Только не говори, что вам нечего было есть.
Анна пожала плечами.
– Да я условно. Просто эта сторона его особенно никогда не заботила. Что есть, то и спасибо.
– Ну, вероятно, это потому, что он человек с принципами, – пожав плечами, протянула Алиса. Ей не хотелось при Анне особенно нахваливать ее бывшего мужа, но в глубине души она и раньше завидовала подруге. Коновалов ей втайне сильно нравился, и она всегда с сожалением думала, что, достанься он ей, уж она бы сумела любыми путями удержать такого мужчину.
– Ну знаешь, принципами не пообедаешь, – раздражённо махнула рукой Анна. – Да будет тебе известно, человек с принципами – это всего лишь щадящий синоним к слову «неудачник». Амбиций у него недоставало, понимаешь? Нормальных здоровых мужицких амбиций. Он никогда сильно вперёд не рвался и к карьерному росту не стремился. С его папашей-академиком я была уверена, – он моментально клинику возглавит, а он к администрированию интереса никогда не проявлял. Я – хирург, и всё тут, а всё остальное только отвлекает от дела. Дни и ночи на работе. Тоже мне – кандидат околоплодных наук! Мне было скучно с ним, понимаешь? Мы слишком разные. Если что-то нравится мне, значит – ему плевать. А то, что нравится ему, уж извини, – плевать мне, – жёстко сказала Анна. – Как говорится, у него были все раздражающие меня достоинства и ни одного восхищающего меня недостатка.
– Красиво сказано, чёрт побери! – тряхнула тёмными кудрями Алиса, тут же подумав, что достоинствами Коновалова она бы распорядилась с большим удовольствием. – Ну и зачем тогда затеваться с его возвращением? Ты ведь и раньше ему изменяла, у тебя же всегда кто-то был. В конце концов, я уверена, ты это делала просто от скуки. Вот скажи честно, разве ты не можешь не изменять ему?
– Не знаю, не пробовала, – сухо заметила Анна.
– Ну тогда, может, лучше сразу поискать другого? – засмеялась Алиса. – Что зря время тратить? Оно у нас и так подпирает. Всё равно с ним ничего нормального уже не получится, это же ясно. Надо было тебе раньше об этом думать…
– Вот только не каркай, – передёрнула плечом Анна. – Я всё это прекрасно знаю. Но не могу тебе этого объяснить. Я думала – забуду сразу и вспоминать не стану. А вот не получается. Что-то необъяснимое меня к нему тянет. Не знаю, что это такое. Вот не люблю его, а тянет. Просто чувствую – я должна попробовать. Не уверена, что получится, но попытаться надо.
– Думаешь, удастся? – скривила губы Алиса, снова подумав про себя, что такого мужика точно бы из постели не выпустила. В этом смысле она просто не понимала подругу.
– Я же тебе сказала: не знаю, – снова потянулась к сигарете Анна. – Надо хорошо подумать. Не торопиться, всё взвесить и только тогда действовать.
– Ну не знаю. Смотри сама. А что не любишь, так это не ново. Жила же ты с Горским. Можно подумать, его ты любила, – фыркнула Алиса.
– Это другое. Тут был чистый расчёт, а любви никакой и не требовалось. Я знала, на что иду, и мне это даже импонировало. А ему нравилось, что все вокруг завидуют. Это, если хочешь, была просто сделка.
– А Коновалов не сделка?
Анна пожала загорелыми плечами.
– Какая же тут выгода? Скорее, просто придурь. Честно говоря, не вижу логики в собственных поступках. Люблю я себя, понимаешь? Ведь мужиков-то много, а я у себя одна. Не могу себе ни в чём отказывать.
– Не сомневаюсь, – засмеялась Алиса, вдруг ясно представив себе однажды увиденные на пляже широченные плечи Коновалова, его мощный загорелый торс и чёрную гриву. – Ну не знаю, может быть, так и лучше – без любви-то? Потому что, когда женщина ищет любви, она её, как правило, не находит. Ты вот лучше скажи мне по секрету: оно хоть стоит того? Как он в постели-то? Я ещё раньше всё хотела спросить, да как-то…
Анна усмехнулась, вынула из пачки вишнёвую сигарету и, прикурив, выпустила вверх длинную изящную струйку дыма.
– Как тебе сказать… Он изумительный любовник… когда хочет. А если не хочет – настоящее бревно.
– Проблемы, что ли? – округлила глаза Алиса, нервно заёрзав на стуле.
– Всем бы такие проблемы. – Анна сделала глоток и поставила стакан на стол. – Ты не поняла. Ему любовь подавай. А без любви он – бревно.
Алиса пожала плечами и слегка поморщилась, разгоняя ладошкой дым от сигареты Анны, лезущий в ноздри. Она никогда не курила и с трудом выносила табачный запах.
– Если честно, вас трудно понять. Зачем он тебе тогда вообще нужен? – Она была абсолютно уверена, что подруга затевает всю эту авантюру из чистого упрямства.
– Сама хотела бы знать. Считай – прихоть. Не люблю поражений. Мне тридцать пять. А я не могу справиться с собственным мужем. В конце концов, чем женщина старше, тем больше она может себе позволить. У неё весь мир на ладони, понимаешь?
Что бы ни говорила Анна, она отлично понимала, что подруга права, и из этого вряд ли что получится, но она ничего не могла с собой поделать. Утрата власти над Коноваловым непонятным образом заводила её.
Когда-то он был необычайно предан ей, и эта преданность наводила на неё скуку, но, вместе с тем, льстила и удовлетворяла самолюбие охотницы. Ей нравилось подчинять себе мужчин, это ненадолго развлекало её, после чего моментально теряла к ним интерес.
Сделав ставку на Горского, Анна просчиталась и прекрасно понимала это. Статус замужней женщины прибавлял ей очков в глазах докучливой светской тусовки, которую она презирала, но от которой, к собственному неудовольствию, была зависима.
Фактурной внешностью Коновалова, выгодно оттеняющей её собственную идеальную красоту, она втайне гордилась. Правда, вытаскивать его на светские мероприятия удавалось крайне редко, и это тоже очень сильно раздражало Анну. Зачем ей тогда вообще сдалось это замужество, если в нужный момент она не может воспользоваться тем, что ей принадлежит? А пресловутые семейные ценности, которыми он так дорожил, её не привлекали вовсе.
Она не понимала, где ошиблась в своих расчётах. Ей казалось, что Горский непременно женится на ней. Во всяком случае, он впрямую намекал на это. Но только пока она была замужем. Её удивляло, почему он так быстро охладел к ней. Дальше ловить было просто нечего.
В результате всё кончилось тем, что она потеряла обоих. И это бесило её чрезвычайно. Несмотря на то, что и того и другого она оставила первой.
Алиса покачала головой.
– Вы сколько уже в разводе?
– Всего три месяца. Для таких, как он, это вообще не срок. У него чувства на первом месте. Сама же говоришь – романтик. А он действительно романтик. Во всём. И в работе тоже. Раньше я этого не понимала, поначалу казалось – карьеру делает. А у него чувства. Всё по максимуму. И с женщиной и в работе.
– Слушай, а если он уже влюбился… ну, в эту… как её? – отодвинула кофейную чашечку Алиса, искренне сожалея, что не может сейчас оказаться на месте той девицы.
– Вряд ли, – поморщилась Анна. – Он вообще-то долго запрягает. Если б не я, год бы за ручку ходили. Он с этим не торопится, чувства проверяет.
Алиса вздохнула.
– С ума сойдёшь с мужиками. У каждого свои тараканы. Воистину найти мужа – искусство, а удержать – профессия.
– А ты думаешь, с женщинами иначе? В таком случае, чтобы завоевать женщину, нужна сила, а чтобы удержать, нужны деньги.
– Это правда, – немедленно согласилась Алиса, – деньги нужны обязательно. Иначе точно не удержишь. Хорошо ещё детей у тебя от него нет, только норковая шуба. А то бы куковала сейчас на его больничные алименты.
– Ну вот уж это нет, – помолчав, отозвалась Анна. – Детей бы он как раз никогда не бросил. Он очень хотел ребёнка. Ты даже не представляешь, как он хотел ребёнка… Слу-ушай, – протянула она задумчиво, – а может… да нет, не получится. Четыре месяца у нас уж точно ничего не было. Алис, а если всё-таки попробовать, как ты думаешь?
– Сказать, что беременна? – вытаращилась Алиса. – Да как же! Ты всё это время с другим мужчиной жила. И потом он же врач всё-таки, его так просто не надуришь.
– Не знаю, не знаю… – задумчиво протянула Анна. – Я должна подумать… чем его можно ущучить. Да и, честно говоря, мне не очень верится, что у него уж совсем не осталось ко мне никаких чувств. Вдруг что-нибудь да ещё теплится? Так что можно попытаться, чем чёрт не шутит… А если всё-таки получится?..
– А если получится, – веско заметила Алиса, – ты всё равно через неделю заноешь, что он снова не обращает на тебя внимание.
– Наверное, уже не заною, – жёстко сказала Анна. – Всё это суета сует. Да и кого, в конце концов, после сорока интересуют собственные жёны?
Коновалов не имел привычки носить зонтик. Считал, это не по-мужски. И всякий раз жалел об этом, когда небо разверзалось над его головой.
Застегнув молнию кожаной куртки до самого носа, он храбро шагнул из-под козырька супермаркета на залитую мостовую и понёсся по асфальту, перепрыгивая через мутные от уличной грязи потоки дождевой воды. Ледяные струи заливались за шиворот, тоненько сползая по спине. Руки были заняты пакетами, и мокрое лицо с отросшей со вчерашнего дня щетиной утереть было нечем.
Выйдя из лифта, он позвонил в дверь, которая тотчас распахнулась, явив его взору улыбающегося Глотова. Поставив пакеты на резиновый коврик, Коновалов по-собачьи отряхнулся, помотав кудлатой головой, и только после этого шагнул в квартиру.
– Ну и видок у тебя! – изумился Глотов. – Ты что, без машины?
– Ну разумеется, без машины, – пожал плечами Коновалов и для подтверждения собственной мысли приподнял с пола пакет, в котором тотчас звякнули бутылки.
– Ну да, всё забываю – ты ж у нас праведник, – притворно развёл руками Глотов. – А известно ли тебе, что, каждый раз садясь трезвым за руль, ты отнимаешь деньги у государства? Подумай об этом, друг мой. Ладно, давай сюда свою куртку и тащи всё это в кухню. – Он показал на пакеты.
Коновалов, поморщившись, скинул насквозь мокрые ботинки и сунул ноги в предложенные сланцы.
– Ну и собачья погодка! Такая обложная безнадёга, что еле выволок себя из дома. Можно сказать, подвиг совершил.
– Ценю, – разулыбался Глотов, протягивая широкую пятерню. – Зато в такую непогоду пьётся знатно.
– Ну как, обустроились? – Коновалов огляделся. У стены всё ещё громоздились коробки и стояли скатанные в рулоны ковры. В углу примостились лыжи и детский трёхколёсный велосипед.
– О, вешалка, смотрю, уже на месте. Он стащил с себя куртку и, приоткрыв дверь, шумно стряхнул её за порогом, потом аккуратно пристроил на крючок.
– Стараемся. У меня сплошные дежурства, и Лида вторую неделю в две смены. У них процедурная сестра в декрете. Так что вся надежда на тёщу. Ничего, разберёмся, – махнул рукой Глотов.
– Ладно, давай проходи.
Из кухни ароматно тянуло домашним борщом и ещё чем-то уютным, напоминающим детство, милым и теплым, к чему прикасаются женские руки. Коновалов любил бывать в этом доме, воплощающем в себе всё то, что вызывало у него улыбку.
В кухне уже был порядок, и всё стояло на своих местах.
– Да тут и выкладывать некуда. – Коновалов обвёл глазами стол, уставленный снедью.
– Я же тебе говорил – ничего не бери, – отозвался Глотов. – Мои наготовили, словно на месяц уехали. Тёща борща наварила на роту, и солений всех этих у нас, сам знаешь, не переводится.
– Так шашлыка же хотели, вот я и привёз, – протянул пакет Коновалов.
– Ну давай сюда.
Глотов выложил на блюдо ещё не успевшее остыть завёрнутое в лаваш мясо и сверху пристроил зелень.
– М-м, как пахнет! Вот они, вечные ценности! – Он поставил блюдо на стол и достал из холодильника запотевшую бутылку.
– Водку же будем? Под такую закуску коньяк – извращение. Ты ведь тоже водку принёс? Давай-ка её пока в морозилку. – Он вернулся к столу и разлил ледяную жидкость по стаканам. Один протянул Коновалову. – Ну извини, печень, придётся тебе, старушка, маленько напрячься!
…Глотов вытер руки о салфетку и задумчиво покачал стриженой головой.
– Да-а, доложу я вам, безумная история. Просто аншлаговая. По ней кинопрокат плачет. Только вот финал пока туманен. Не знаю я, Олегыч, как ты всё это расхлёбывать будешь. Хотя, надо сказать, мизансцены совершенно в твоём духе, уверен, со мной ничего подобного приключиться не могло бы. Не тот персонаж.
Коновалов кивнул. Игорь Глотов во всём предпочитал основательность, определённость, и авантюрные сюжеты обходили его стороной, не имея шансов на развитие. Его собственный брак был незыблем и надёжен, как скала. В жизни он предпочитал устойчивую мебель, прогулки на свежем воздухе, баню, зимнюю рыбалку и пышнотелых женщин. Бледные, перегруженные интеллектом особи вызывали у него недоумение как плохо сочетающиеся со здоровым бытом.
– Дай-ка сигарету. – Он протянул руку к коноваловской пачке. – Я же всё бросаю, но после таких откровений не могу удержаться. Последнее время что-то кашель замучил, даже спать стал плохо. Надо лёгкие посмотреть, но, как всегда, некогда.
– Как врач врача не могу не предостеречь тебя от возможных последствий, но, к сожалению, личным примером подтвердить правоту своих слов пока не имею возможности, – щёлкнул зажигалкой Коновалов.
– Вот и помалкивай, – с наслаждением затянулся Глотов. – Мы с тобой, чай, не пульмонологи, наше дело – кости клеить да животы резать, а костям никотин не помеха.
– Напрасно ты так думаешь.
– Ладно, не начинай, – отмахнулся Игорь, – лекций мне в институте хватило. Скажи лучше, что ты делать собираешься?
– Пока не знаю, – пожал плечами Коновалов. – Кстати, ты с нашим мужем успел уже познакомиться?
– Да так, столкнулся пару раз на лестнице, – поморщился Глотов. – Мутный тип. Какой-то верченый. И девица с ним та ещё, – такие вокруг шеста извиваются.
– Шлюха, что ли?
– Ну не то чтобы совсем… но что-то вроде этого. Мне ещё показалось – они мало сочетаются. Такие с быками хорошо монтируются, а этот какой-то чересчур правильный, в плащике и с портфелем. Одним словом, додик. Худой и сутулый. Ну ты ж его видел.
– Да уж видел, – скривился Коновалов. – Хотя, признаюсь, со всех дел я его не очень внимательно рассмотрел, но впечатление осталось отвратительное.
– Ну ещё бы, после такого-то приёма! – мотнул головой Глотов. – Кстати, похоже, девица эта тут у него постоянно обретается. Периодически слышу, как дверь хлопает и каблучки стучат. И ещё, бывает, гремят чем-то, бухают. Как будто мебель переставляют. Видно, новая метла по-новому метёт. Нет, вот объясни мне, Коновалов, как ты умудряешься в такие истории вляпываться? Ведь не первый раз уже.
– Ну не каждый день всё-таки…
– Не каждый, так через день. Вспомни лучше, как ты со своей женой познакомился. Ту и вовсе из воды выудил. Есть в графском парке старый пруд, там лилии цветут. Русалка, мать её. Уму непостижимо.
– Ладно, теперь ты не начинай, – поморщился Коновалов. – Что бы там ни было, я всё-таки с этой женщиной семь лет прожил.
– Ох, благородный ты наш, – отмахнулся Глотов. – Кто бы, кроме тебя, ещё такое выдержал? Это ж Колыма в чистом виде. Как говорится, она последовала за ним в Сибирь и отравила ему всю каторгу.
– В Сибирь, говоришь? – засмеялся Коновалов.
– Ага, в Сибирь, – тоже заржал Глотов. – А знаешь ли ты, братец, что настоящая каторга у декабристов началась только после приезда их жён? Сколько она тебе крови попортила, ты хоть помнишь?
– Помню.
– Тавра ей на плече не хватает. А ведь я тебя сразу предупреждал, – от таких добра не жди.
– Да, с борщами была напряжёнка, – усмехнулся Коновалов, – это факт.
– Да при чём тут борщи? Про них я уж вообще молчу. – Глотов стукнул себя в грудь кулаком. – Она прежде всего – стерва. И в грош тебя не ставила. Это же за версту видно было. Я как мужик тебя просто понять не мог, если честно.
– Знаешь, Игорь, она невероятная… – вдруг задумчиво произнёс Коновалов.
– Кто, Анна? – вытаращился Глотов, едва не выронив вилку, но вовремя подхватил ее и кинул на клеёнку.
– Да нет же. Лена, – вздохнул Коновалов, проведя ладонью по небритому подбородку.
– Ну начинается! Принцесса была прекрасна и лежала в хрустальном гробу. Её требовалось всего лишь поцеловать. Так что вперёд, идальго! Знаешь, – перебил самого себя Глотов, – мне иногда за тебя просто страшно становится. Ну не может же человек без конца наступать на одни и те же грабли! Ты вообще хоть иногда в зеркало смотришься? От тебя же бабы челюсти по пыльной дороге собирают. Только мизинцем шевельни, и они за тобой хоть на край света. Вот скажи мне, у тебя сейчас есть кто-нибудь?
Коновалов снова поморщился.
– Игорёк, вся моя жизнь у тебя как на ладони.
– Это ясно. И всё-таки ответь, – перегнулся через стол Глотов, внимательно вглядываясь в лицо товарища.
Тот равнодушно пожал плечами.
– Ладно, раз просишь, отвечу. Что ты понимаешь под словом «кто-нибудь»?
– Под словом «кто-нибудь», Олегыч, – прошипел Глотов, – я понимаю бабу, а больше ровным счётом ничего. И ты это отлично знаешь. Три месяца уже в бобылях кукуешь, это как вообще? Про одноразовых я не спрашиваю, хотя как доктор усиленно рекомендую.
– Это потому, что ты не венеролог, – хмыкнул Коновалов.
Глотов подпрыгнул на стуле и возмущённо засопел.
– Это потому, что ты придурок. А что ты предлагаешь – правую руку на досуге разрабатывать? Так для этого ловчее эспандер.
– Ну, это уже схоластический спор, Глотов.
– Не дури ты мне голову своей бессмысленной философией! Ответь лучше просто и ясно: одноразовые у тебя хоть есть?
– Есть, – равнодушно кивнул Коновалов и подцепил вилкой грибок.
– Это уже обнадёживает, – расплылся Глотов, откидываясь на спинку стула.
– …но именно одноразовые, – добавил Коновалов, обмакнув хлебную корочку в подливку. – Двухразовые грозят перерасти в многоразовых. А это в мои планы пока не входит.
Глотов изобразил на лице восторг.
– Браво. Ответ, достойный истинного арийца. Тут я как женатый человек с тобой совершенно согласен. Пакт о ненападении должен быть заключен сразу. Праздничный оздоровительный секс не помеха семейному счастью. – Он подложил в свою тарелку мяса и принялся усердно жевать.
Коновалов налил себе водки и выпил.
Игорь был его лучшим другом, с ним всегда было о чём пить, и за все годы они наверняка уже выпили маленькое море. Они могли позвонить друг другу ночью или ранним утром, не рискуя нарваться на недоумение принимающей стороны. И то, что они были устроены абсолютно по-разному, никогда не мешало отлично понимать друг друга.
С первого дня Игорь не выносил Анну, и, надо сказать, взаимно, но и это не являлось помехой их дружбе, все рифы и мели удавалось обходить искусно, не раня друг друга и не переходя грани разумного.
И Анна Кельми, красотка и язва, учитывала это и, не желая утратить влияние на собственного мужа, придерживала язычок в относительных рамках и давала ему волю только в кругу своих близких подруг.
Неразлучные с первого курса, Коновалов и Глотов были гордостью и грозой факультета. Они чудили и бузили на славу, но когда касалось дела, им не было равных. Их любили, восхищались, побаивались и завидовали.
После института оба сильно не рвались к карьерному росту, хотя кандидатские защитили в разумный срок, но оба тянули с докторскими и всячески отбояривались от руководящих постов. Они работали в разных отделениях, Коновалов в травме, а Глотов в общей хирургии, но всегда были в курсе проблем друг друга, как профессиональных, так и личных, и могли рассчитывать на поддержку и помощь в любую минуту.
Глотов тоже был верзила и косая сажень в плечах, но не обладал убийственным шармом Коновалова, отчего нисколько не страдал, потому что вообще не имел привычки заморачиваться по пустяшным поводам. А этот повод он считал именно пустяшным. Собственная жена не сводила с него глаз, сформировав тем самым его самооценку в правильном ключе, а остальных женщин он по большей части не замечал, и если и позволял себе нечастые заходы налево, то ценил их не выше хорошей лыжной прогулки.
– Да-а-а… – протянул Глотов, закончив жевать и сделав изрядный глоток сока. – Очень мне интересно, чем же это она тебя так зацепила? Не одними же ресницами? Ресниц вокруг хоть пруд пруди.
Коновалов провёл ладонью по лбу.
– Понимаешь, она не такая, как все. Веласкес на твоём месте не задал бы мне подобного вопроса. И Байрон тоже. Потому что она просится на холст. Или в поэму.
– Что за хрень? – изумился Глотов. – Да ты, братец, и вправду сбрендил. Здоровый лось, и такую чушь городишь. В нашем возрасте пора уже о душе задуматься.
– Вот о ней я как раз и думаю. А ресницы у неё не те что вокруг. Не как у пошлых Барби. Они просто невероятные, я таких ещё не видел, – тряхнул гривой Коновалов. – Да она и косметикой почти не пользуется, а лицо прозрачное, словно из фарфора. И волосы цвета шоколада. Таких не бывает.
– У-у-у… это уже серьёзно. Экзитус леталис. Ты знаешь, друг мой, что незнание диагноза не освобождает от лечения? Да тебе впору уже санитаров заказывать – и в палату. И сиделку приставить с большими сиськами, чтоб отвлекала от грустных мыслей.
Коновалов не улыбнулся, он сидел, задумчиво глядя перед собой. Было видно, что реплика друга не произвела на него ни малейшего впечатления. Заметил это и Глотов, и его лицо приняло обеспокоенное выражение.
– Да, похоже, судьба – это не дело случая, а вопрос выбора. Тебя снова затягивает в воронку, и ещё неизвестно, чем всё это кончится. Помяни моё слово… а, ладно, – махнул он рукой, – не хочу каркать… – Он налил себе водки и опрокинул в горло одним махом.
Коновалов продолжал сидеть, машинально покачивая ногой.
– «Мама, ваш сын прекрасно болен… у него пожар сердца…» – пробормотал он и криво усмехнулся.
– Это ещё что за бред? – поднял брови Глотов.
– Игорь Андреевич, это Маяковский, – равнодушно заметил Коновалов.
Глотов страдальчески повёл бровями, а потом долго сидел молча, курил и хмурился, думая о чём-то своём. Наконец он снова взглянул на друга.
– Что ж за чертовщина такая? Ну вот почему у тебя от баб одни проблемы и ничего, кроме проблем? Нет бы нашёл чего попроще, а то, чувствую, и эта опять с вывертом будет. Да ещё с каким! Вот не люблю я этих дел до ужаса. По мне, знаешь, лучше синица в руке, чем утка под кроватью. Ну ты же светлая голова, умница, железный мужик, зачем тебе вся эта муть? Только от одного ярма избавился, и на тебе – новое нашёл. И что главное – прямо, можно сказать, под моей дверью! А теперь выясняется: она, видите ли, не обращает на него внимания. Да где это видано? Если хочешь знать моё мнение, так я скажу: это тянет на «Оскар». Или она первостатейная артистка или ненормальная. Другая бы уже вся слюнями истекла.
– Вот именно поэтому мне нравится она, а не другая, – устало заметил Коновалов.
– А, так ты и мазохист к тому же? – притворно восхитился Глотов. – Ну, брат, тогда не знаю. Смотри сам. Тогда я умываю руки. И вот тебе мой совет от всей души: завязывай с этой петрушкой, пока не поздно. А кстати, сегодня-то она где, наша принцесса Грёза? А то принц Очарованье весь в томлении.
– Глотов, ты осёл, – со вздохом сказал Коновалов. – Да как ты не понимаешь, её некому защитить.
– Робин Гуд, ядрёна корень! – вытаращил глаза Игорь, отшвырнув тарелку на угол стола. – Ты, блин, неисправим. Поэтому бабы будут всю жизнь помыкать тобой, удобно сидеть на твоей лохматой башке и болтать ногами. Вот где она сегодня, скажи мне, пожалуйста?
– Поехала к маме.
– Отлично. А ты говоришь – защитить некому. Сам же рассказывал: у неё отчим и братья. Не сирота ведь. Ты ж так угробишь себя. Лучший способ продлить жизнь, Коновалов, – не укорачивать её!
– Слушай ты, любитель афоризмов, – разозлился наконец Коновалов, – воистину у оптимистов сбываются мечты, а у пессимистов – кошмары. Зато, знаешь… поговорив с тобой, я точно понял одно: я женюсь на ней. Обязательно женюсь, Глотов, и ты напьёшься у меня на свадьбе как свинья.
Глотов заржал так, что у Коновалова заложило уши.
– Как же я люблю тебя, скотина! Ну куда я от тебя денусь? Буду делать всё, что скажешь. Любой каприз за ваши деньги. Хочешь, завтра принесу ей в зубах букетик фиалок? Растоплю её ледяное сердце, и она сбросит тебе с балкона кружевной платочек. В конце концов, мы же тоже не хухры-мухры, Олегыч, и кое-что умеем, знаем, как растапливать девичьи сердца.
Коновалов хмыкнул и показал ему свой пудовый кулак.
– Ты настоящий придурок.
– Да-а, – задумчиво заключил Глотов, – а ведь, знаешь, мы с тобой стареем, брат. Даже вторую бутылку не добили.
В пятницу Лена выбралась наконец к маме.
У них в квартире было непривычно пусто и тихо. Плиточник отпросился до понедельника, а мальчишки с отчимом вырвались на свою любимую «Горбушку», и теперь их скоро не жди. А им с мамой, впервые за много месяцев, удалось наговориться всласть. И это было такое счастье, что даже глаза щипало. Тишина, вкусный обед, мамины глаза и горячий чай необыкновенно располагают к откровениям, и Лена сама не заметила, как выложила маме абсолютно всё: и про мужа, и про Коновалова, и про всё остальное, хотя в первоначальном замысле делать этого не собиралась – хотела ограничиться версией «для всех». Всем, кроме Светки, она озвучивала дежурный вариант «ушла от мужа и снимаю комнату».
Лена, ожидавшая нравоучений и упрёков, была так удивлена реакцией мамы, что не знала, что и думать. Мама сказала: отлично; мама сказала: умница; мама сказала: всё правильно. И ещё мама сказала: ничего страшного. И Лена, пребывающая всю эту неделю в постоянном напряжении, впервые расслабилась. Потому что с поддержкой мамы всё стало совсем по-другому, проще и легче. Потому что с поддержкой мамы она всегда ощущала свою абсолютную и безоговорочную правоту. Так было всегда – с самого детства, а потом в школе и в институте.
Мама внимательно слушала, склонив голову набок, а Лена всё рассказывала, рассказывала. Мама кивала, то хмурясь, то улыбаясь, и время от времени задавала вопросы. Лена отвечала и от этого успокаивалась, а в голове у неё постепенно всё раскладывалось по полочкам. Они сидели на диване, тесно обнявшись, и мама гладила её по голове, перебирая пальцами волосы. Так у них было раньше, в детстве, когда Лена доверяла ей свои секреты, а мама кивала и гладила, гладила по волосам.
– Может, всё же переберёшься к нам, детка? Уж как-нибудь да разместимся, а? Так мне будет намного спокойнее. Всё-таки совершенно незнакомый мужчина…
– Пока нет, мамочка, ладно? – Лена потёрлась носом о мамину щёку. – Он правда ужасно добрый. Да мы почти и не сталкиваемся, он всё время на работе, и вечерами тоже не всегда бывает, вот сегодня, например, поехал к другу. За неделю мы всего два раза ужинали вместе.
Мама вздохнула.
– Не так-то ты ещё хорошо разбираешься в людях. Тебе ничего не стоит ошибиться. Нет, я не хочу сказать, что он плохой. Просто как-то это всё… не очень правильно, что ли.
– Мамочка, – откликнулась Лена после некоторой паузы, – я почти пять лет жила очень правильно. Но тебе это тоже не нравилось, правда ведь?
Лена с грустью заметила, что вокруг глаз у мамы прибавилось морщинок и седины стало чуть больше. Её волосы, тёмные и пышные, заплетённые в толстую косу, были уложены вокруг головы. Она их никогда не красила, а несколько седых прядей являлись скорее украшением прически и совсем не прибавляли возраста. Когда Лена была ещё маленькая, она, подперев кулачками подбородок, могла подолгу любоваться маминым точёным профилем, склонённым над тетрадками в вечернем свете лампы.
Мамой она всегда очень гордилась. Когда Евгения Дмитриевна, высокая и статная, с горделивой осанкой и устремлённым вверх подбородком, двигалась по школьному коридору, зажав под мышкой классный журнал и указку, Лена частенько ловила на себе завистливые взгляды одноклассников. Евгению Дмитриевну Рассказову в школе обожали и побаивались.
Отца Лена помнила плохо. Ей было всего четыре года, когда его не стало, – погиб вследствие какой-то страшной аварии на их комбинате, крупнейшем в отрасли. Был большой скандал, и послетало много ответственных голов. Тогда об этом писали, и пожелтевшие газеты до сих пор хранились где-то в мамином архиве.
Они прожили вдвоём шесть лет, и Лена была очень счастлива. А однажды, когда она училась в четвёртом классе, услышала на перемене, как кто-то из девочек сказал: «Слыхали, Рассказова замуж выходит за физика?» И это стало отсчётом её новой жизни.
Pulsuz fraqment bitdi.