© Эли Сигельман, 2021
ISBN 978-5-0053-4159-4
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
В Бессарабии стояли сладкие времена. Шелковицы были беременны темно-синими, почти чёрными, плодами. Любой мог коснуться их низких ветвей и попробовать сочную мякоть ягод. Там были чёрные шелковицы и белые, и красные. Стихи, которые я пишу, напоминают те времена и те шелковицы.
Edgar Allan Poe как-то сказал: «Если стихотворение не разорвало вашу душу на части – вы не испытали поэзию». Я надеюсь вы испытаете поэзию, читая мои стихи. Они все разные. Где-то смешные, где-то грустные. Иногда простые, чаще сложные. Но всегда, они – это моя интерпретация сути жизни, как я её видел и вижу. Может быть она будет Вам интересна…
1984. Ноябрь. Холодно и идёт дождь. Нью Йорк. Аэропорт JFK. Brooklyn. Первое рабочее интервью случилось в офисе на 123 этаже. World Trade Center. Офиса больше нет. Центра тоже. Так устроена жизпь. Так, и не иначе…
И ещё… Я посвящаю эти стихи моей жене, которая сама того зная, была их источником и вдохновлениемок.
Бредовая от жара в Иудеe,
роняла чёрный мускус кабарга
Окаменела мудрость в мавзолее,
давно забыты вещие слова.
И обнажились среди ночи каруселью
и кружатся на площадях небес,
семь всадников, семь всадниц,
семь оттенков тени,
и в памяти моей под снегом чей-то крест.
И вновь восход воскрес.
И осветил простор фисташковых полей.
Согрел осенних виноградников лозу.
И освятил тела на улицах убитых фарисеев.
А я в конце дороги скудной и напрасной
пытаюсь убедить себя во сне,
поверить в то, что был любим тобою,
не слушая, услышать звуки моря
в Сонате №8 для пиано в C Миноре
и успокоить боль, и обрести покой…1
Французские духи Шанель.
Березовые лапти и сирот приют.
На чердаке ночует в сундуке шинель.
Красиво соловьи поют…
Опять смотрю в твои глаза
и вижу глупость моей просьбы.
В них неба низкого неволя
и сдобные улыбки, и застолье.
И дрожь руки, и грусть прощания.
И ложь определяет расстояние
между сегодня и утраченным вчера.
И там стоит запретная стена.
И как найти в ней дверь?
И пусть пока вернутся невозможно,
я всё же в глубине души уверен,
что буду жить моей надеждой
в настольном хрустале твоих стихов…
нет в них ни жалости, ни мести,
они шипы диковинных цветов,
затоптанные в грязь
ошмётки желтой жести,
последней осени листва.
Детства бывшие сны по этапу бредут.
И один за другим пропадают.
Не спасти их, так и уйдут.
Без оглядки утром растают.
Вверх по улице – парк силуэтом застыл.
Танцплощадка – знакомства, зеваки.
В отдаление лай дружелюбных собак.
Так… никак… может это и знак…
или вновь ты попался, наивный простак,
испугавшись крика и драки.
А «На Западном фронте без перемен».
И горчичным газом пропахла портянка.
И в Париже Гийом Аполлинер
вдруг умрет от гриппа «испанка».
Мазохизм отношения к чьей-то судьбе,
искажённой потугой кубизма,
объясните причину смысла в войне
и поймёте маразм атавизма.
Между тем, твои груди подарок мечты.
Твои губы ласкают мгновение.
Неужели любовь продолжение тоски
или в замке сыром привидение?
Не для всех эти строчки.
Графоман и глупец
назовёт их нелепостью, вздором.
Скоро ночи бессонной беспечный конец
и начало дневным разговорам.2
Песочные часы без точных стрелок.
В скале пещерный монастырь.
Укрылась в нем печальная царевна,
которую я понял и простил.
И небеса заснули под наркозом.
И вместе с ними потерялся волчий след.
Озера обнаженныe морозом.
Деревни пьяной сонный полубред.
И ночью в декольте кружатся тучи.
А в Византии крысы и чума.
Всё решено и всё решает случай
и медный грош и блудная луна.
Бездомный ветер брешет на прохожих,
тоскливо воет сквозь ненастную пургу.
Как пёс нахальный и неосторожный,
пытается забыть свою тоску.
Но вы не там сударыня с портрета.
Вы так прекрасны, так до глупости скромны.
Вы мой кумир, умытый звёздным светом,
и, как в истории с гранатовым браслетом,
вы так нежны и так стройны, и так чудесны…
Вы мне нужны… да.. до безумия нужны…
Вы фотографии с собой забрали,
оставив желтый след на вкладыше в альбоме.
Очаровательная проповедь романа…
Густав Флобер.
Мадам, не по средствам мы жили.
Но всё же лучше,
чем Ги де Мопассана персонажи.
В чём бесконечно благодарен вам.
Да, вечно не хватало денег.
Это правда.
С фортуной нам не подфартило.
Я продал мой рассудок и моей любви часы,
которые вы держали под кроватью и иногда,
в шкатулке деревянной на буфете.
И этим за квартиру заплатил.
Prenuptial Agreement суеты сует.
Зелёных глаз кошачье нахальство.
Холодный взгляд, который разжигает страсти
на простынях бесстыжих прерванного счастья.
Всё было, а потом ушло.
И будто бы не произошло.
Его наверно кто-то отменил
А нас в известность не поставил.
Я знал что вы уйдёте
уплывёте,
улетите.
И не на час, и не на два,
а навсегда.
И остановится пружина дня.
И тишины ночной струна порвётся.
Я не смогу найти другую —
вас кем-то заменить…
И вы ушли. А я…
Я здесь, с протянутой рукой,
в пустом пространстве
на немом балконе,
в каком-то там двадцатом веке
задержался и застрял…
Вернитесь…
В лесу было темно
и пахло словно в старом склепе.
У чёрного болота,
на развилке трёх дорог,
угрюмый Чёрный Принц
coртировал и направлял
любимчиков в вертепы.
Тем кто любовью торговал
он восхвалял экстаз момента.
А тех кто просто предлагал,
он индульгенцией ласкал
и публикацией портрета
в дешёвом выпуске газеты.
Но высоко, вдали, вверху,
где ночь забрасывает сети,
два сердца жили как соседи.
Две пары глаз – два омута
при лунном свете.
Два ангела бесплодных…
два сострадания и одно отчаянье.
И сердце то, что было больше,
сказало сердцу что поменьше:
…давай-ка биться в унисон
и остановимся тогда,
когда нам станет скучно вместе.
Две пары грустных глаз
друг в друга погрузились.
И омуты наполнились живой водой.
И ангелы зачали ангелочка.
Страдания кончились,
отчаянье отступило.
И чёрный лес расцвёл
в своём застенчивом смятенье.
И в склеп пришло благоуханье мяты
и кореньев.
В зеленом бархате болота
кувшинки нежились в постели.
Развилка трёх дорог в поляну превратилась.
Над ней кружились светлячки…
И Чёрный Принц в рассвет пропал,
оставив без присмотра и мотива
тех кто любовью торговал
на стихире порочного трактира.
Прелесть тех моментов —
это тени твоего смеха.
И твоего смеха тени —
это мои мысли без слов.
В пустой комнате тролль
меняет фотографии на стене
и то, что я загадал для тебя,
когда падала наша звезда,
и мои письма к тебе на песке.
Утонув в объятиях океана
с весом прошедших лет на плечах,
пытаясь разобраться
в бывших спорах и ссорах,
я вспоминаю мои обманы.
Утром после лжи, тихо: «прости…»,
мелочность предательств и мести.
И поцелуи превращающие губы в лёд.
И я помню твои улыбки… за годом год…
Только ты могла улыбаться
первой скрипкой оркестра,
глубиной звучания хора,
и аккордами веера нот.
Но в один краткий миг
ты ушла, и оркестр затих.
Хор умолк и остался лишь крик
моих мыслей без слов.
Что же делать? Как быть?
Все решения смыло дождем
и мои надежды ручьем.
И синим огнем
в лихорадочной пляске костров
мечутся мысли без слов
тенью твоего смеха и снов.
«Покатились глаза собачьи
золотыми звёздами в снег»
Есенин. 1915 год.
Печальной лилии фрагменты.
И абажуры над столом.
И как шлагбаум гильотины.
Расстрелов ужас за углом.
И полосатые тельняшки…
И жизни щепками горят…
И лай солдатской трехлинейки…3
и Африка, и Нил, и Чад.4
Обманут. Глупость поколений.
И труп России – страшный гость.
И красный бант как подтверждение.
Отчаянье – в сердце старый гвоздь.
А перед этим были игры.
Лукавый флирт и чудеса.
И звезды падали собачьи
О нет, то – псиные глаза.
Писали сладкие поэмы.
С броневиков толкали речь.
И быдло, пьяное значением,
решало быть им иль не быть.
И вдовы бывшие поэтов
ломали руки в тех стихах.
Холодной ночью в карантине,
свечой в разлуке – липкий страх.
Далёкий миг блестящей чуши,
напоминанием волхва,
и почему же всем так нужен
обман рифмованный глупца?
Отвела нет и быть не может.
Осколком жизни и судьбы —
мой Век Серебряный, он тоже,
как миф придуманной мечты.
«Белеет парус одинокий»
на блюдце синем с алычой,
вареньем губ и тайной робкой
в постели жаркой маетой.
И лик мадонны над подушкой,
и рядом милое лицо…
И выпив счастье полной кружкой,
не приготовил он кольцо…
А где-то жёлтые тюльпаны
и там же горький шоколад.
В пустыне бог подарит манну
и животворный дождь и град.
Плывёт зелёная ротонда.
И вдалеке – подножья гор.
И расцветают эдельвейсы,
селян приятен разговор.
И в полдень рядом у колодца
там трубадуры королей.
А во Флоренции Дуомо5
и мириады голубей.
И очутившись в странном месте,
где нет ни времени, ни снов,
на коммунальной кухне тесно,
и посреди кухонный стол.
Амуры… множество рогов…
Опричники казнят стрельцов…
Там среди грязных казанов
сидит голодный Казанова.
Уже погас в партере свет.
Утих смущённый кашель на балконе.
И вдруг оркестра звук воскрес.
И вместе с ним волшебное сияние.
Оно казалось всеобъемлющим, как Бог,
в молитве обретенного восторга.
И был вселенной обозначен срок.
И обвенчалась музыка с молчанием.
Молчать всегда сложнее чем писать.
В поклоне пальмы – память урагана.
Держать тебя за руку и дрожать
от мысли что рука мне лжёт и лгала.
И в чёрном бархате чужих небес,
украшенных чужой улыбкой,
где сахарные кубики чудес,
и плавает из сказки золотая рыбка,
повиснет мой застенчивый вопрос…
И где же ты, прелестное создание,
умытое прохладой летних слёз,
и откровением сладчайших поз,
и горького, как яд прощания?
Pulsuz fraqment bitdi.