Kitabı oxu: «Истеричка или право имею. Как женщин лечили от выдуманных болезней и игнорировали настоящие», səhifə 3
Задолго до того, как случайные подтяжки и подрезки вошли в моду, у Нин было такое же интуитивное понимание, как у Крама, относительно местонахождения ее социальной ценности: не в сердце и не в творчестве, а на поверхности кожи. Также ключевым для понимания Нин было то, что красота была тем, к чему она могла стремиться, но не определять, потому что привлекательность – это не только о красоте, но о желанности. И кто решал, что было желанным?
Мужчины, конечно.
Сто лет прогресса, как в феминизме, так и в медицине, ничего не сделали для разрешения напряженности вокруг косметической хирургии. С одной стороны, мы воображаем, что женщины наделены возможностью изменить свою внешность – за исключением того, что это «наделение возможностями» принимает форму полного и абсолютного подчинения, женщина лежит без сознания на столе, пока едва знакомый ей человек с лезвием режет ее податливую плоть.
Как нам относиться к противоречащим представлениям о том, что красота – самое поверхностное и пустое из стремлений и в то же время она является величайшим активом, который может иметь женщина?
Сегодня этот парадокс лучше всего иллюстрируется ростом медицинских спа-салонов, учреждений, которые полностью воплощают напряжение между медициной и эстетикой, здоровьем и красотой. Но медспа – это просто последняя итерация давней традиции, согласно которой одобрение врача работает на статус серьезности, легитимности процедур красоты: Palmolive, например, с 1946 по 1953 год размещала рекламу, продвигая его как одобренный врачами продукт, обещая «более прекрасный цвет лица» в контексте идеи о том, что чистая кожа – признак хорошего здоровья. Это закономерность, встречающаяся на протяжении всей истории. В 1962 году женщину на установку имплантов уговаривает врач, одержимый идеей о красоте именно большой груди, а ведь она их никогда не хотела и не просила; в 1983 году медицинское сообщество проповедует медицинскую необходимость в увеличении груди; а к 2010 году установка грудных имплантатов становится самой популярной косметической операцией в Соединенных Штатах.
Пластическая хирургия сегодня регулируется гораздо строже, чем когда доктор Джероу установил непроверенные имплантаты в грудь Тимми Джин Линдси в 1962 году. Но наследие тех ранних дней все еще с нами – включая процесс, посредством которого нормальное, здоровое тело женщины патологизируется как деформация, нуждающаяся в хирургическом исправлении, и где «идеал» основан столько же на том, чего желают мужчины, сколько на том, чего хотят женщины.
Его зовут Эндрю Джимерсон, но все называют его «Доктор Соблазнительные Формы» – под таким именем он ведет свой блог в социальных сетях, где рекламирует подтяжки ягодиц, грудные имплантаты и другие косметические операции более чем полумиллиону подписчиков. Посты игривые, дерзкие, откровенно провокационные. На одном видео пациентка сидит в кресле для осмотра, с сожалением смотрит в камеру, над ней значится текст: «Я бы никогда не стала танцевать ради BBL». Она качает головой и рассекает воздух рукой универсальным жестом «нет». Но затем видео переключается на фотографию Джимерсона, улыбающегося и привлекательного в медицинской форме. Текст гласит: «А если я буду твоим врачом?»
Видео возвращается к пациентке: она стоит на кресле, ее больничный халат распахнут, открывая черное хирургическое белье, она извивается и трясется, смеется и показывает язык. В подписи говорится: «Вот видишь, если это делает Доктор Соблазнительные Формы – совсем другая история».
У поста тысячи и тысячи лайков и сотни одобрительных комментариев, большинство из них от женщин. Типичный ответ гласит: «Черт, ради BBL я и не только сплясать готова», за которым следуют три смеющихся до слез эмодзи.
В любой другой области было бы необычно, если не непристойно, для врача полагаться на собственную сексуальную привлекательность, чтобы убедить пациентов на дорогостоящую плановую операцию. Но в сфере, где отношения между врачом и пациентом все еще часто разделяются по гендерному признаку, тенденции в пластической хирургии по-прежнему тесно связаны с мужскими желаниями, их представлениями о красоте – и женщины, обращающиеся за косметической хирургией, часто полностью принимают эту динамику. Мнение врача-мужчины становится отражением желаний мужчин в целом; компетенция пластического хирурга заключается не только в технике операции, но и в умении подсказать пациенткам, как они должны выглядеть, чтобы быть желанными для мужчин.
В то же время само понятие красоты претерпело радикальные изменения под влиянием роста социальных сетей, расцвета культуры инфлюенсеров и вездесущности порнографии среди прочих факторов. В некоторых случаях новые стандарты красоты формируются женщинами и могут считаться позитивными, соответствуя возросшему разнообразию внешности и типов телосложения, которые считаются привлекательными, а также возросшей доступности косметических процедур.
Мы прошли долгий путь с тех времен, когда врачи считали, что слишком «этническая» внешность – это психологически травмирующая деформация, требующая хирургической коррекции.
Но во многих случаях желания мужчин, их особые предпочтения, все еще остаются превалирующим фактором в операционной. Чем были грудные имплантаты для 1960-х, тем бразильская подтяжка ягодиц является сегодня – не только с точки зрения преображения женских тел в карикатуру сексуальной привлекательности, но и в плане нерегулируемой, похожей на Дикий Запад атмосферы вокруг этой процедуры. По мере того как популярность и заметность BBL росли, развивалась и кустарная индустрия «дисконтных» хирургических центров, предлагающих пакетные процедуры, и нелицензированных реабилитационных центров, продающих пациенткам после операции пакеты услуг с названиями вроде «Мечта», «Персик» и «Обольстительница» (последний включает трансфер из аэропорта и обратно, а также транспортировку на операцию и после нее. Операцию, которую пациентки совершают лежа лицом вниз на матрасе в кузове неприметного фургона). В конце концов ситуация стала настолько критической, что Американское общество пластических хирургов создало специальную группу для ее решения, стандартизировав методики для повышения безопасности BBL, но до этого момента процедура была печально известна ужасающим показателем смертности: одна из каждых трех тысяч пациенток.
И все же женщины продолжают не только обращаться за этими процедурами, но и активно участвуют в их рекламе будущим пациенткам, демонстрируя свои результаты в видеороликах, которые монтируются, озвучиваются музыкой и распространяются по интернету пластическим хирургом и его командой по работе с социальными сетями. Если докторам Джероу и Кронину приходилось уговаривать Тимми Джин Линдси на имплантаты после случайной встречи в больнице, то такие врачи, как Джимерсон, находят женщин в социальных сетях, набирая тысячи просмотров фотографиями и видео преображений пациенток. Смещение акцента с груди на ягодицы в культуре красоты также перевернуло существующий хирургический конвейер: если раньше хирурги увеличивали женщинам грудь, используя жировые трансплантаты из ягодиц, то бразильская подтяжка преображает ягодицы, используя избыточный жир из верхней части тела.
* * *
А еще есть лабиопластика14, для которой один из самых популярных поисковых запросов – «вагина Барби». Как и грудные имплантаты прошлого, лабиопластика – это хирургическое решение того, что лишь недавно стало считаться реальной проблемой: женщины, которые находят свои гениталии визуально неприятными, обычно из-за асимметричных или нежелательно длинных малых половых губ. В последние годы количество женщин, делающих лабиопластику, выросло на 40%; еще десять лет назад об этом практически никто не слышал. И хотя есть функциональные причины для проведения процедуры (лабиопластика особенно популярна среди велосипедисток, у которых выступающие половые губы могут вызывать дискомфорт или (реже) травмы во время езды), подавляющее большинство женщин называют эстетические причины для желания операции, что поднимает вопрос о том, чья именно эстетика должна диктовать внешний вид части тела, которая редко находится в положении, позволяющем ее увидеть кому-либо, включая саму женщину.
Социальные факторы, побуждающие женщин обращаться за этой процедурой, многочисленны, но готовность врачей ее предоставлять – это другой вопрос, вызывающий неприятные ассоциации с ранней практикой легитимизации операций путем описания здоровых, функциональных частей тела как медицинских деформаций. Сколько женщин, приходящих в кабинеты врачей в поисках лабиопластики, все еще выбрали бы эту процедуру, если бы знали, что более длинные или асимметричные половые губы – это не исключение, а нечто, присущее большинству женщин? Сколько врачей, зная это, все еще оперировали бы пациенток, запрашивающих «вагину Барби»?
Но если медицинское образование учит врачей распознавать разнообразие «нормальных» форм и размеров, когда речь идет о других частях тела – включая, что примечательно, мужские пенисы, – не существует аналогичного признания нормального разнообразия женских гениталий, и эта информация недоступна никому, кто мог бы попытаться ее найти. Среднестатистический студент-медик видит немного вульв; его образование может включать один пожилой труп женского пола, одну массово производимую пластиковую модель женских гениталий, один анатомический учебник, который служит только для того, чтобы научить, как женские генитальные структуры функционально сравниваются с мужскими (половые губы аналогичны мошонке, клитор – головке пениса и так далее), и одну ограниченную гинекологическую практику. Практически отсутствует обучение анатомическому разнообразию – пробел в знаниях, только усугубляемое табу на наблюдение врачами (или сравнение) формы, размера и эстетического вида частей тела пациента. И в целом хороший совет в любой другой ситуации – «не надо пялиться!» – в данном контексте превращается в пробел в знаниях со всеми вытекающими последствиями.
В целом среднестатистический выпускник медицинского вуза входит в индустрию, где женская генитальная косметическая хирургия находится на беспрецедентном подъеме, но без малейшего представления о том, как может варьироваться нормальная анатомия от случая к случаю, без необходимых знаний для того, чтобы успокоить сомневающуюся в необходимости операции пациентку и убедить ее, что с медицинской точки зрения с ней все в порядке. Вместо этого у них есть, основанное на некоей комбинации личного опыта и просмотра порнографии, крайне персонализированное и, вероятно, ошибочное представление о том, как «должны» выглядеть половые губы.
И действительно, мы не можем говорить о лабиопластике или о ее преобладании в области пластической хирургии, не упомянув порнографию. Здесь, опять же, мы видим, как на хирургические стандарты влияет не то, что является здоровым, а то, что считается привлекательным: в большинстве случаев лабиопластика имеет очень мало общего с медицинской необходимостью и очень много – с тем, что мужчинам нравится разглядывать. Врачам долго было трудно понять, что женские гениталии могут иметь нормальное разнообразие форм и размеров, в истории, пропитанной не только женоненавистничеством, но и немалой долей расизма. Лабиопластика, несомненно, имеет свои корни в культурно нагруженных представлениях о «цивилизованной» вульве в противовес «дикарской», восходящих к XVIII веку, когда увеличенные половые губы некоторых африканских женщин окрестили «готтентотским передником» и считали признаком расово-специфической сексуальной распущенности.
Один колониальный путешественник в Южной Африке в конце 1800-х сетовал, что встреченные им там женщины неохотно позволяли ему детально осматривать их гениталии, казалось удивляясь тому, что женщина, чья традиционная одежда оставляла открытыми ноги и живот, тем не менее не была в восторге, когда незнакомец разглядывал или ощупывал ее интимные места. Попытки заплатить женщинам за осмотр, писал он, «отвергались с презрением почти обнаженными готтентотскими девушками». С теми женщинами, которые соглашались, обращались как с человеческими диковинками и часто жестоко эксплуатировали. Одну женщину, Сару Баартман, хирург Александр Данлоп привез в Англию и выставлял обнаженной на публике – или, для избранных состоятельных семей, приводил в их дома, где покровители могли заплатить за то, чтобы прикоснуться к ней. Унижение, причиненное Баартман, продолжалось даже после ее смерти: вместо погребения ее останки выставлялись в Музее человека в Париже вместе с восковым слепком ее половых губ.
Современная медицина не слишком продвинулась в этом вопросе: в 1975 году профессор сэр Норман Джефкоут, врач и бывший президент Королевского колледжа акушеров и гинекологов, сравнил удлиненные малые половые губы с собачьими ушами и ошибочно заключил, что женщины вызывают это состояние чрезмерной мастурбацией. Почти пятьдесят лет спустя сохраняется представление о том, что более длинные половые губы отражают распущенность или сексуальную неразборчивость, особенно среди религиозных консерваторов, все еще ведущих войны за чистоту.
Как ни странно, культурный прорыв концепции «дизайнерской вагины» – что, вероятно, предвещало популярность лабиопластики – произошел в 2008 году на фоне сексуального скандала, приведшего к отставке губернатора Нью-Йорка Элиота Спитцера. Эскортница, с которой был связан Спитцер, Эшли Дюпре, как сообщалось, обладала «самой красивой вагиной в Нью-Йорке», что привело ко множеству спекуляций о том, как именно должна выглядеть красивая вагина. И даже сейчас, в золотой век лабиопластики, человеком, у которого с наибольшей вероятностью может встретиться одна из тех идеально симметричных, сдержанных вульв, будет порнозвезда (ирония, которая, похоже, ускользает от участников этой конкретной культурной войны). В конечном счете у медицины все еще нет стандарта для определения того, как выглядит «нормальная» вульва, но культура полностью изменила свое мнение о том, какие типы половых губ следует выставлять напоказ.
«В пластической хирургии все еще присутствует некоторый патернализм. Но есть также пациентки, которые ищут именно такого взаимодействия между врачом и пациентом. Они могут делать операцию, чтобы выглядеть более привлекательно для мужчин, и они ценят точку зрения хирурга-мужчины, говорящего: „Вот как вы будете выглядеть“ и „Это будет выглядеть великолепно“».
доктор Авива Премингер, пластический хирург, Нью-Йорк, фрагмент интервью 2022 г.
Корректирующие косметические операции на груди, которые выполняет Авива Премингер – а она выполняет их много, – часто проистекают из одной и той же проблемы: они слишком большие. Достаточно большие, чтобы иногда вызывать повреждение тканей, или просто больше, чем хотела пациентка. В некоторых случаях проблема субъективна и эстетична. Врач считал, что чем больше, тем лучше, красивее, а пациентка, предпочитавшая имплантат меньшего размера, либо уступила, либо просто не поняла, что ее мнение было проигнорировано.
* * *
Премингер понимает лучше, чем кто-либо другой, насколько важно найти баланс между красивым и возможным, и знать, когда косметическая процедура может зайти слишком далеко, нарушая функциональность. Слишком большие имплантаты – это одна крайность; чрезмерно усердная лабиопластика – другая.
«Малые половые губы имеют функцию», – говорит она – факт, который пациентки, похоже, не всегда осознают. Если удалить слишком много ткани, пациентка может испытывать хронические выделения из влагалища, раздражение, потертости и изнуряющую боль. И хуже всего то, что эта проблема не имеет простого решения.
Один из основополагающих принципов пластической хирургии заключается в том, что относительно легко удалить ткань из тела, но крайне сложно добавить ее обратно. По этой причине, когда Премингер выполняет лабиопластику, она отговаривает пациенток от эстетики «вагины Барби», которая может создать медицинскую проблему там, где ее раньше не существовало.
В таких случаях, как неудачная лабиопластика или слишком большой грудной имплантат, вопрос о том, чья это была идея, в конечном счете не имеет значения. Независимо от того, уговорили ли женщину на неразумную процедуру или она сама ее запросила, работа Премингер и подобных ей врачей – отговорить от нее или исправить проблему, созданную кем-то другим.
* * *
С другой стороны, в этой области все еще заметны тревожные отголоски пластических операций прошлого. Есть множество инфлюенсеров, публикующих рекламные видео о том, что ботокс – это форма заботы о себе; или пациентка с грудными имплантатами, в хирургической шапочке и уже с установленным внутривенным катетером, пританцовывающая для подписчиков своего врача в социальной сети перед тем, как подействует общий наркоз; а также общепринятое понимание, мало обсуждаемое, но широко признанное, что операции по установке грудных имплантатов имеют тенденцию к увеличению размера, когда их выполняют мужчины.
Снова вспоминается Тимми Джин Линдси, которая говорила, что предпочла бы прижать уши, чем увеличить грудь.
И вспоминается ее врач, предающийся ностальгии: «Она доверяла нам без малейших колебаний».
Как помнят своих пациенток врачи, чью работу исправляет Премингер? Верят ли они, что дали пациенткам то, чего те хотели? Думают ли они, что лучше самих женщин знали, чего те хотят?
Достаточно лишь сравнить цифры – количество пластических операций, выполняемых за год, с количеством неудовлетворенных пациенток – чтобы понять, что косметическая хирургия теперь занимает постоянное место в нашем социальном пространстве. Многие женщины выбирают хирургическое вмешательство, и лишь немногие когда-либо сожалеют об этом. Цифры только растут по мере того, как процедуры становятся лучше и дешевле; косметические хирурги, чья практика когда-то опиралась на реконструкцию изуродованных лиц солдат, уступили место медицинским спа-салонам, где лицензированные косметологи раздают инъекции женщинам во время обеденного перерыва. Рядом с этими новыми процедурами возник изящный эвфемистический словарь: подтяжка, наполнение, разглаживание, заполнение. Все это звучит так мягко, что, кажется, почти не имеет отношения к медицине, а больше говорит о заботе о себе. И все же мы пока не приблизились к тому, чтобы распутать клубок желаний женщин относительно их лиц и тел от того, что врачи, мужья или социальное давление могут говорить им о том, чего они должны хотеть.
«Можно осуждать давление, которое женщины испытывают, чтобы соответствовать стереотипному стандарту красоты, и в то же время защищать их право принимать собственные решения».
доктор Марсия Энджелл, главный редактор New England Journal of Medicine, 1992 г.
Я встречаю Амриту в обычный день, но она необычная пациентка: получив диагноз рака в своем родном штате, она проделала путь более тысячи миль до Нью-Йорка за вторым мнением. Она одна; ее муж остался дома с их детьми-подростками. Больше всего поражает то, насколько она собрана, несмотря на явную усталость от вчерашней поездки. Ее волосы уложены, на ней аккуратный макияж, а матовая сливовая помада очень идет к ее темно-коричневой коже.
Несмотря на метастатический рак, распространившийся на кости, Амрита чувствует себя на удивление хорошо. Самая большая сложность ее состояния – это неопределенность: наличие новых и эффективных методов лечения ее болезни означает, что она может жить нормальной, здоровой жизнью еще много лет, но рак также может мутировать, начиная с одной устойчивой к лечению клетки, которая распространится как пожар и убьет ее в течение нескольких месяцев. В этом плане я не могу предложить ей больше уверенности, чем врачи в ее родном штате, но Амрита изящно справляется с нашим трудным разговором, задавая проницательные вопросы и сохраняя самообладание. Только когда я собираюсь уходить, она говорит, что у нее есть еще один вопрос, – и разражается слезами.
«Мне слишком стыдно спросить об этом своего онколога дома», – говорит она, и какое-то время я боюсь, что она не сможет заставить себя спросить и меня. Требуется много уговоров и несколько ложных стартов, прежде чем она наконец рассказывает, что ее беспокоит: она отчаянно хочет сделать ботокс, но не знает, можно ли это делать во время химиотерапии.
Амрита снова начинает плакать: она говорит, что знает – ей следует быть благодарной уже за то, что она жива, что ей стыдно признаться, насколько важна для нее внешность. Но, конечно, это важно. Моя пациентка уже живет с бременем знания о том, что ее убьет. Она видела его тень на своих снимках. Почему она должна видеть его и на своем лице каждый раз, когда смотрит в зеркало? Почему бы ей не сделать этот маленький шаг, чтобы выглядеть менее старой, менее больной, менее преследуемой знанием, с которым она уже живет? Рак уже отнял так много: здоровье, душевное спокойствие, неизвестное количество лет. Отказываясь позволить ему забрать свою красоту, Амрита не просто дарила себе более молодой внешний вид; она возвращала себе чувство контроля над своей жизнью.
В конечном счете направление к дерматологу, которое я выписала ей – вместе с уверением, что ботокс не помешает лечению рака, – было самым важным медицинским советом, который я дала в тот день.
Врачи могут забывать, что у наших пациентов есть жизнь за пределами их приема, жизнь, в которой то, как они выглядят снаружи, имеет гораздо большее значение в повседневности, чем то, насколько они здоровы внутри.
Действительно, это сложное взаимодействие между красотой и здоровьем может составлять разницу между пациентом, который живет, и тем, кто попросту выживает. Задолго до того, как я стала практикующим онкологом, будучи студенткой-медиком, работающей в Онкологическом институте Дана – Фарбер, я поняла, что косметические вмешательства были той точкой, где мы могли узнать пациентов как людей, а не просто как набор неисправных частей тела, нуждающихся в починке. Бутик при институте, где пациенткам подбирали парики и грудные протезы, ничего не делал для лечения самого рака, но эти вмешательства, гораздо больше, чем радио- или химиотерапия, заставляли женщин снова чувствовать себя целостными. Одинокая девушка, тридцати с небольшим лет, которая не знала, как она будет снова встречаться с мужчинами после мастэктомии, или мать, плачущая, объясняя, что ее дети напуганы тем, как она выглядит без волос и ресниц, – эти пациентки переживали разрушение чувства собственного «я», которое было столь же изнуряющим, как и любой другой симптом рака, только эти симптомы многие врачи отказывались воспринимать всерьез. Во время моей ординатуры я содрогалась, когда коллеги-врачи насмешливо говорили «Это просто волосы, они отрастут» пациентке, которую химиотерапия так изменила, что ее отражение в зеркале выглядело как чужое. Как бы далеко мы ни ушли от времен, когда врачи называли ампутированную грудь «бесполезными придатками», уродливое наследие тех дней пробуждается каждый раз, когда мы осуждаем пациентку за якобы тщеславие из-за того, что она заботится о своей внешности. И если косметические хирурги давно придерживаются этоса, что эстетика имеет значение, онкологии и другим областям медицины еще предстоит много наверстать в том, как мы оцениваем влияние лечения на качество жизни наших пациентов – где психологические и косметические проблемы столь же значимы, как побочные эффекты для здоровья или токсичность препаратов. Даже сейчас методы лечения, которые могут помочь предотвратить выпадение волос у некоторых пациентов, проходящих химиотерапию, могут игнорироваться врачами или считаться бесполезными с точки зрения страховых компаний, которые отказываются покрывать связанные с ними расходы.
Насколько бы глубоко я ни стремилась понять сам рак на микроскопическом уровне, я каждый день напоминаю себе: коварство этой болезни не в том, насколько она смертельна, а в том, как она разрушает жизнь женщины, ее чувство собственного «я» – внешне, внутренне и во всем, что находится между этими понятиями. Для некоторых пациенток самая большая веха в их лечении – это не чистые снимки, не успешная операция; это день, когда они просыпаются и обнаруживают, что их волосы, брови и ресницы наконец начали отрастать. Это момент, когда они заканчивают делать татуировки сосков на реконструированной груди. Когда они смотрят в зеркало и видят в нем свое собственное отражение.
«Знаете, мы живем в обществе!»
Джордж Костанза, сериал «Сайнфелд», эпизод «Китайский ресторан», эфир 1991 г. на NBC
«Банальные мужские кризисы среднего возраста с одержимостью тачками и романами на стороне воспринимаются как неловкие, лихорадочные попытки ухватиться за молодость, конечно, – но не настолько неловкие, как женщина, пытающаяся вернуть себе лицо 1985 года».
Фрэнсис Доддс, журнал Coveteur, 2018 г.
Наши напряженные отношения с тщеславием и эстетикой в медицине отражают наши напряженные отношения с этими вещами на общественном уровне: существуют правила и ожидания, часто противоречащие друг другу. Трудно понять, где провести границу между деформациями, «достойными» исправления, и просто нежелательными чертами, которые таковыми не являются, и это еще до того, как мы рассмотрим изменения во внешности человека, вызванные болезнью, травмой или возрастом. Тот факт, что женщина может сделать косметическую операцию, чтобы улучшить те или иные черты, никак не решает моральную дилемму о том, должна ли она это делать, особенно когда общественный консенсус так часто говорит, что делать она этого не должна, что есть что-то вульгарное в покупке красоты или в ее возвращении, когда она начинает увядать. Даже когда наше общество фетишизирует молодость или ее видимость, открытое признание этого факта – что возраст действительно оставляет на нашем лице свои следы – все еще ощущается как нечто «слишком откровенное», нечто за гранью.
Женщинам говорят, что они должны стареть достойно. И все же понятие достойного старения требует изящества в форме своего рода пассивности, которая подсознательно приписывается как отличительная женская черта, стоящая в одном ряду с пухлыми губами и упругой грудью. Альтернатива взаимодействию с медицинским сообществом в этом случае – смирение. Выбор не бороться с капризами времени, гравитации, чрезмерного смеха, курения или солнечного света. А почему? Потому что косметическая хирургия слишком дорога? Слишком болезненна?
Или потому что она незаслуженна?
После стольких лет мы остаемся захваченными теми же вопросами легитимности, которые преследовали эстетическую медицину на заре ее развития: когда наступает тот момент, когда следует вмешаться? Поверхность тела не просто защищает нас от внешнего мира; это посредник, через который мы познаем мир, а он познает нас. Некоторые люди рождаются красивыми, и мир сразу встречает их с распростертыми объятиями; кому-то повезло меньше, и их принимают с меньшей снисходительностью. Если врач может превратить кого-то из последней категории в первую – если сама пациентка стучится в дверь косметического хирурга с такой просьбой – кто мы такие, чтобы отказывать им?
Если тела женщин – это поле битвы, как нам говорят, значит, благородство и та самая изящность состоит в том, чтобы поднять белый флаг и просто уехать в закат, со всеми морщинами и прочим наследием уходящей жизни. Но тогда, по этой логике, эстетические хирурги могут выступать в роли соратников, воинами, храбро сражающимися бок о бок с теми, кто отказывается уходить тихо, помогая женщинам взять под контроль свои черты лица, контуры тела, само воздействие времени.
Все это усложняется тем фактом, что косметические операции часто дают силу женщинам, которые их выбирают, буквально наделяя их большим влиянием, чем если бы они оставили свои лица нетронутыми, непривлекательными или состарившимися. Плохая подтяжка лица может стать поводом для насмешек, но хорошая принесет вам что-то неизмеримое: еще несколько лет быть видимой в мире, где женщин определенного возраста просто перестают замечать.
И конечно, в наши дни женщины, появляющиеся в медицинских спа-салонах и кабинетах хирургов, чаще приходят в сопровождении своих матерей, чем мужчин.
* * *
Симран было двадцать шесть лет, когда она узнала, что смерть идет за ней. Причины для беспокойства были всегда: у ее матери диагностировали рак груди в тридцать три года. У других женщин в ее семье, тех, что все еще жили в Индии, были похожие истории: рак груди, рак яичников, общая история агрессивных злокачественных опухолей, предполагающая генетическую связь. Когда у ее матери обнаружили одну из мутаций BRCA15, вызывающих рак груди, это не стало сюрпризом.
Когда у Симран обнаруживают ту же мутацию, начинается обратный отсчет. Как врач паллиативной помощи, она понимает лучше большинства, что поставлено на карту. Рак практически неизбежен, если она не сделает операцию, причем в ближайшее время; возраст матери на момент диагноза – это не просто трагедия, а ориентир, дата, к которой ей нужно удалить грудь, если она надеется избежать той же участи. Все врачи дают ей один и тот же совет: родить детей, затем сделать мастэктомию – а потом, говорят они, поставить грудные имплантаты.
Но Симран не хочет имплантаты. И она не будет их ставить, что бы они ни говорили.
* * *
«О, это было ужасно. Просто ужасно», – говорит Симран. Прошло два года после ее операции, но воспоминания об этом моменте все еще живы, ее гнев и разочарование все еще ощутимы.
Дни, когда врачи пожимали плечами, говоря о мастэктомии как о пустяковой потере «бесполезных придатков», давно прошли. То, что пациентка должна пройти реконструкцию с помощью либо жировых трансплантатов, либо имплантатов, не просто поощряется, а предполагается; когда Симран начала планировать мастэктомию, пластический хирург, которого она посетила, даже предложил включить реконструкцию в ту же процедуру, заменив удаленную ткань груди имплантатом. «Он, по сути, сказал: „Да, прямая установка имплантата – лучший вариант для вас, учитывая, знаете, что вы молодая, здоровая, красивая“, это были буквально его слова», – говорит она.
Симран уже знала, что имплантатов в ее будущем не будет. Как врач, она слишком хорошо понимала не только свои медицинские варианты, но и вероятные результаты того, что она могла бы выбрать, и у нее были всевозможные причины не заменять отсутствующую грудь силиконом. У нее всегда была маленькая грудь, особенно после рождения детей. Ей не нравилась идея иметь в себе инородное тело. Все знакомые ей женщины, получившие имплантаты, казались недовольными; их новая грудь была холодной на ощупь, или сидела неровно под кожей, или просто ощущалась чем-то чужеродным. Ее мать, которой сделали реконструкцию лоскутом с использованием жировых трансплантатов из живота, с тех пор страдала от боли в животе и спине, но на этом проблемы не заканчивались: ее новая грудь была слишком большой. Симран хотела другой тип реконструкции, называемый эстетическим плоским закрытием, который оставляет пациентку с плоской грудью, но с минимальными шрамами и сохраненными сосками. Но отношение ее хирурга, его одержимость установкой имплантатов прямо там на столе во время мастэктомии застали ее врасплох, и поэтому она обратилась за вторым мнением – на этот раз к женщине, которая, как она предполагала, могла бы быть более открытой к различным вариантам. На приеме Симран тщательно объяснила, чего она хочет и почему.
