Наступает ночь. Холодный воздух струится по узкому колодцу вниз. Я чувствую себя больным, нос не дышит. Ото лба пышет жаром, так что лед на стенках колодца плавится и ручейками течет вниз; точно так же течет у меня из носа. Мы разбились на пары: Бен с Сисси наверху, мы с Джейкобом ниже, и Дэвид с Эпафом под нами. Джейкоб храпит напротив меня, с другой стороны лестницы, он привязан веревкой, и мои руки пропущены у него в подмышках. Кроме того, нам не дает упасть тесный колодец.
– С тобой все в порядке? – спрашивает Сисси. Тишина. – Джин, ты не спишь?
– Нет. Думал, ты Бену.
– Нет, он отключился. Спит, как младенец. Как Джейкоб?
– Заснул. И Эпаф с Дэвидом тоже.
– Хорошо. Они хорошо привязаны?
– Более чем. Я два раза проверил.
– Хорошо, – повторяет она. – Хорошо. – Веревка слегка скрипит от ее движения. – Завтра мы отсюда выберемся.
– Думаешь?
– Уверена, – шепчет она. – Я знаю кое-что, чего ты не знаешь.
– Так скажи мне.
– Снег.
– Да ну. Правда?
– Да. Начал идти минут десять назад. Всего несколько снежинок. Упали мне на лицо, я почувствовала, как они щекочут мне нос. Мы, должно быть, ближе к поверхности, чем нам кажется. Снег обычно проникает не очень глубоко.
– Я ничего не видел.
– Думаю, это я не пропустила его вниз.
– Да, твоя бегемотья задница – то еще препятствие.
– Ха-ха, как смешно.
– Нет, правда. Снизу она кажется такой большой, что вызывает полное и окончательное затмение.
Она молчит.
– Была бы она чуть больше, до нас бы и воздух не доходил, – продолжаю я.
Наконец Сисси не выдерживает.
– Прекрати, – смеется она.
– Да что такого. Твоя задница снизу такая большая, что кажется отдельным человеком.
– Ты смотришь на Джейкоба. Ну прекрати, – тихо хихикает она.
Мы замолкаем, но это приятная тишина. Бен и Эпаф похрапывают в унисон. Дыхание Джейкоба щекочет мне плечо.
– Эй, – через несколько минут шепчет Сисси.
– Да?
– Кажется, нам опять дали свет.
– Уже утро?
– Нет, свет серебристый. Должно быть, луна.
Несколько минут она молчит. Я смотрю наверх, но вижу только темноту.
– Вот теперь его действительно много, – произносит она.
– Снега или света?
– И того, и другого. Погоди. – Веревка слегка колеблется, когда Сисси меняет положение. – Отлично, теперь посмотри вверх и скажи, что ты видишь.
Я вижу очертания ее ног, упирающихся в стену на фоне слабого серебристого свечения, которое просачивается вниз. Через этот маленький проход падают и снежинки. Одна из них приземляется мне на щеку. Я поднимаю руку и чувствую капельку воды. Идут минуты, ко мне падают еще снежинки, медленно кружась, серебристые, как частички луны. С моих плеч словно гора падает. Мир становится больше, медленнее, чище, яснее.
– Слушай, можно кое-что спросить? – спрашивает Сисси. Голос у нее ласковый, как лунный свет.
– Давай.
– Когда на нас напали у реки, один из охотников сказал что-то о девушке…
Я молчу.
– Извини, – говорит она. – Я не хотела лезть не в свое дело.
– Нет, все в порядке. Я просто пытаюсь подобрать слова.
– Мне не надо было, это твое…
– Ее звали Пепельный Июнь. Как и я, она жила в столице, притворившись одной из них, – слова слетают с языка быстро, я слишком долго их сдерживал. – Мы были знакомы много лет, не зная, что так похожи. Узнали только несколько дней назад, когда оказались в Институте. Когда нас раскрыли, она пожертвовала собой, чтобы меня спасти.
– Мне так жаль, Джин. Я не знаю, что сказать.
– Я не хотел ее оставлять. Я пытался за ней вернуться. Но у меня не было выбора. Я ничего не мог сделать. Их было слишком много. Возвращаться было бы самоубийством…
– Это правда, – тихо говорит Сисси. – Ты ничего не мог сделать. Я же тоже была там, Джин, я видела эти толпы, гнавшиеся за нами. Ты сделал единственное, что мог, – убежал.
Джейкоб громко стонет мне в ухо. Я понимаю, что слишком сильно его стиснул, и ослабляю захват.
Спустя несколько очень долгих секунд Сисси мягко произносит:
– Ты ничего не мог сделать, Джин.
– Я знаю.
– Мне правда очень жаль.
После этого мы долго молчим. Веревка поскрипывает и затихает.
– Сисси.
– Да?
– Я хочу тебе кое-что сказать, хорошо?
Пауза.
– О чем? – спрашивает она.
– Об Ученом.
– Продолжай.
– Я кое-что от вас скрыл.
– Кажется, я знаю, что это, – говорит она после небольшой паузы.
– Нет, не думаю. Только не это.
– Он твой отец, правда?
У меня отпадает челюсть и летит до самого дна колодца.
– Откуда ты… что?
– Тссс, остальных разбудишь.
– Он тебе обо мне рассказывал?
– Нет, никогда.
– Тогда откуда ты…
– Я видела, как ты двигаешься. Почти так же, как он. Как ты сидишь на земле, вытянув одну ногу, согнув другую и поставив подбородок на колено. Потом у тебя глаза той же формы и того же цвета. Ты думаешь с таким же выражением лица. Ты даже говоришь так же.
– Остальные что-то заподозрили?
– Ха. Они поняли сразу, как мы тебя увидели.
– Не может быть.
Она усмехается.
– Мы, конечно, жили в изоляции, но это не значит, что мы не видим очевидного. – Она опять двигается, и веревка колышется. – Думаешь… он там, наверху?
– На небе?
– Нет там, в конце тоннеля, куда бы он ни вел.
– Хорошо бы. Для меня нет ничего важнее, чем найти его… – я умолкаю, пораженный собственными словами. Но это правда. С того самого момента, как я увидел свое имя на том камне, я почти ни о чем другом не могу думать. – Я дойду до самого края земли, чтобы найти его, Сисси.
Она молчит, будто ждет, что я продолжу.
– Можешь кое-что мне рассказать? – спрашивает она.
– О чем?
– Как это было? Как вы жили? – неуверенно спрашивает она. – У тебя были братья или сестры? Твоя мать была жива? Вы были счастливой семьей? Расскажи, как вы жили среди этих чудовищ.
Минуту я молчу.
– Сестра и мать умерли, когда я был маленьким. Однажды утром они ушли вместе с отцом, а вернулся он один. Их съели. Об этом говорили и годы спустя. О том, как на закате тут прямо посреди города чудом возникла девочка-гепер с матерью. Рассказывали, что девочку сбил экипаж и ей переломало ноги, а мать по глупости осталась рядом. Когда толпа набросилась на них, мать накрыла девочку своим телом. Все было кончено за несколько секунд.
Веревка скрипит.
– Мне так жаль, Джин. Не будем больше об этом говорить.
Мне кажется, что разговор закончен, но неожиданно для себя я заговариваю снова. Сначала сбивчиво и неуверенно, слово, два слова, предложение. Потом словно что-то переключается, слова разгоняются, мысли и воспоминания льются потоком. Мне уже не кажется, что я выталкиваю слова из себя, они выходят сами, это как исповедь, катарсис. Когда я заканчиваю говорить, Сисси молчит. Я боюсь, что она заснула, но слышу ее шепот:
– Жаль, я не могу взять тебя за руку.
Снежинки медленно пролетают мимо меня и исчезают в темноте под ногами.
Сисси права. На следующий день мы поднимаемся на поверхность. Выход из вертикального тоннеля оказывается совсем близко. Руки и ноги замерзли и затекли, но льющийся на нас свет согревает и словно смазывает наши суставы теплым маслом. Скоро мы забываем о мозолях на ладонях и кровоточащих пальцах, сосредоточившись на том, чтобы дотянуться до следующей ступени. А потом до следующей. До тех пор пока мы, как новорожденные младенцы, не вырываемся из темной трубы на свет, жадно хватая холодный горный воздух и щурясь от яркого солнца. Мы оказались в зеленой долине. Со всех сторон вздымаются, как узловатые пальцы, отвесные гранитные утесы. Легкая дымка висит над землей, окутывая окружающие деревья; они выступают из тумана как стражи, пришедшие нас приветствовать. Или сказать, чтобы мы убирались.
Над нами вздымается огромный пик. Высокий, гордый, со скалистыми, изрытыми дождем и снегом склонами, он как будто зло щурится на яркое солнце. Или на нас, идущих по его широким плечам. Где-то посреди склона из отвесной скалы вырывается водопад и хрустальной лентой падает на тысячу метров вниз, рассыпаясь облаком брызг. В дымке виднеется радуга.
Мы оказываемся на открытом месте, и холод впивается в наши тела, пронзая до костей. Ветер несильный, но проникает сквозь одежду и кожу, идя прямо к ребрам. Меня сотрясает приступ кашля, и я складываюсь пополам, мокрота разрывает горло и бронхи. Я касаюсь лба. Он горячий, как расплавленное железо. Кажется, что от него может загореться одежда. Земля под ногами наклоняется, движется, гора и небо крутятся вокруг меня, как будто меня подхватила моя собственная маленькая лавина.
– В лес, – говорю я, – подальше от этого ветра.
– Погоди, – говорит Сисси, опускается на колени у входа в тоннель и начинает осматривать его края.
– Что ты делаешь? – спрашивает Бен.
– Вот там, посмотрите, – говорит она, указывая на место, где трава примята. – Кто бы ни пользовался этим тоннелем, он приходил оттуда и уходил туда. Думаю, нам надо пойти через лес в эту сторону.
Лес оказывается средоточием тепла. Ветер затихает, стоит нам оказаться среди деревьев. От запаха смолы, похожего на аромат карамели с ванилью, у нас урчат животы. Приходится немного поблуждать, прежде чем мы находим слабые, почти незаметные следы тропинки. Мы идем по ней, и с каждым шагом наш азарт и возбуждение растут.
Но через пятнадцать минут мы все останавливаемся отдышаться, прижимаясь к поросшим лишайником деревьям. Мы не привыкли к разреженному горному воздуху. На ветку над нами садится сойка и, разглядывая нас, крутит головой, как автомат. Она окликает нас скрипучим, насмешливым криком, как будто ругает за слабость.
Отдохнув, мы идем дальше, но уже на более разумной скорости. Через двадцать минут мы вновь останавливаемся.
– Тропа исчезла, – обеспокоенно говорит Сисси.
– Нам надо расположиться на ночь, да? Разжечь огонь? – спрашивает Эпаф, стуча зубами.
– Надо торопиться, – отвечает она. – Этот холод не шутка.
– Мы с тобой пойдем за дровами. Бен и Джин пусть остаются здесь.
– Нет, – обрывает его Сисси. – Все будем делать вместе. Не будем разделяться. Ни на секунду. Всем ясно? Этот лес хочет нас разделить, я это чувствую.
Не она одна. Мы идем дальше тесной группой, время от времени задевая друг друга руками и сталкиваясь плечами. Но мы не против.
А потом, как раз в тот момент, когда лес готов превратиться в непроглядную черную тьму, мы оказываемся на опушке. Стена деревьев и темнота расступаются. На дальней стороне луга земля обрывается отвесной скалой. С того места, где мы стоим, я вижу поля и ледниковые озера в долине внизу. Но мои глаза быстро отвлекает что-то другое.
Посреди луга, купаясь в солнечных лучах, стоит бревенчатый домик.
Окна домика закрыты ставнями, черные панели плотно подогнаны к оконным рамам. Выкрашенная черным дверь закрыта так плотно, что кажется герметичной.
Сисси выходит на открытое пространство, ее обувь ступает по пушистому свежему снегу.
– Сисси! – шепчет Эпаф.
Она оборачивается и жестом заставляет нас остановиться. Мальчики отходят обратно в лес, а я подбегаю к ней.
– Неправильный способ, – шепчу я.
Она останавливается:
– То есть?
– Не подходи к двери…
– Перестань. Ты же не думаешь, что я собиралась постучать.
– Не поднимайся на крыльцо, оно, скорее всего, заскрипит. – Она не отвечает, но я знаю, что она меня слышит. – Я зайду справа, ты слева. Если через пять минут мы ничего не услышим, встретимся за домом. К двери пойдем, только если сзади все чисто.
Она кивает и отправляется влево.
Снег покрыт толстым настом, и я очень осторожно ступаю по нему. Подойдя к боковой стене дома, я скольжу поближе, чтобы проверить окна. Подождав, я прикладываю ухо к ставням. Ни звука.
Кажется, дом пуст.
Спустя пять минут ожидания я тихо перехожу к задней стене. Сисси уже там, прижимается ухом к окну. Она вскидывает руки и отрицательно мотает головой. Внутри никого нет. Она вопросительно поднимает брови. Зайдем?
Крыльцо скрипит под нашим весом, хотя мы и стараемся ступать как можно легче. Сисси подходит к двери и берется за ручку; сначала она отдергивает пальцы от ледяного металла, но тут же хватается снова. Ручка поворачивается, и дверь распахивается без единого скрипа.
Мы входим внутрь, быстро закрывая за собой дверь. Лучше не давать свету попасть внутрь: не будить лихо, если оно тут есть. Мы оказываемся в темном, узком коридоре и останавливаемся ненадолго, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. Мы ждем звуков, которых нам не хочется слышать: щелчков, шипения, царапанья. Но здесь только тишина.
Очертания предметов проявляются постепенно. Мы на цыпочках заходим в комнату слева, половицы скрипят у нас под ногами. Сначала мы смотрим на потолок, готовясь бежать при первом намеке на то, что там кто-то спит. Но нет ничего, кроме балок. Комната пуста, за исключением чистого стола и большого шкафа.
Мы идем в комнату напротив. Здесь тоже нет никаких тел, висящих вниз головой с потолка. В углу стоит деревянный табурет, его круглое сиденье смотрит на нас, как раскрытый глаз. Эта комната кажется ветхой: здесь нет другой мебели и пахнет плесенью. Балки наверху кажутся странно зловещими. Здесь произошло что-то плохое, думаю я, и вздрагиваю. Мы выскальзываем обратно.
Осталась последняя комната, в дальнем конце коридора. Сисси опережает меня на два шага. Зайдя в комнату, она оборачивается, и ее лицо озаряется надеждой.
Это кровать. Тонкий матрас на узкой раме. Небольшое покрывало лежит на подушке, как сброшенная змеиная кожа. Я подхожу к окнам и нахожу рычаг, открывающий ставни. Они с шумом уезжают вверх. Внутрь врывается дневной свет, ярче, чем я когда-либо видел, даже несмотря на то, что небо полностью затянуто тучами. Теперь я вижу странное устройство, висящее на дальней стене комнаты. Оно выглядит как огромный воздушный змей, как чудовищный мотылек, прибитый к дереву.
Сисси стоит у кровати, рассматривая матрас.
– Что думаешь? – спрашиваю я.
– Думаю, сюда уже давно никто не заходил, – она принюхивается, стараясь учуять оставшиеся в комнате запахи. – Переночуем здесь. Поймаем какую-нибудь дичь, разожжем огонь, восстановим наши силы, выспимся. А когда проснемся, посмотрим, сможем ли мы еще что-нибудь найти.
– Что, если это она? Страна Молока и Меда?
Сисси подходит к окну и смотрит наружу:
– Значит, так и есть.
Я перевожу взгляд на кровать:
– Тогда где он?
Позже, ночью, все устроились в спальне: мальчики на матрасе, прижавшись друг к другу, Сисси – свернувшись в деревянном кресле. Я прохожу по коридору в одну из других комнат. За ужином – парой изжаренных над очагом сурков – мы поспорили, стоит ли закрывать на ночь ставни. В конце концов, все ещё напуганные тесным и темным тоннелем, мы решили рискнуть и оставить их открытыми. Я этому рад. Зимний пейзаж, залитый серебристым светом луны, успокаивает мои расшатанные нервы. Даже нависающий пик излучает царственное спокойствие.
Я поплотнее запахиваюсь в парку, наслаждаясь теплом. Она лежала вместе с другими вещами в деревянном сундуке, который Бен обнаружил под кроватью. Мы все приветствовали находку криками радости, когда увидели подбитые кроличьим мехом куртки, шарфы, шерстяные носки и теплые перчатки, а еще – странный жилет, сверху донизу увешанный карабинами.
Дом постоянно поскрипывает – деревянные балки сокращаются от холода. Этот звук – временами очень громкий – напугал Бена, когда он ложился.
Я все еще слышу слова Сисси: «Все в порядке, Бен. Все хорошо».
Возможно, она права. Возможно, мы пришли. Возможно, это конец нашего путешествия, пункт назначения, Земля Обетованная. Этот домик, это заснеженное поле, эта гора. И теперь в любой момент из леса может выйти отец. Он зайдет в этот домик…
В коридоре раздаются шаги. Я вздрагиваю и разворачиваюсь, задевая рукой необструганный подоконник. Укол боли, я отдергиваю руку. На пальце выступают теплые бусинки крови.
Это Эпаф. Он сонно заглядывает в комнату, лунный свет бьет в его лицо. Я стою в тени, он не видит меня, и на его лице читается недоумение. Он уже собирается развернуться и выйти из комнаты, когда замечает что-то за окном. Он меняется в лице, бледнеет и падает на корточки.
– Эпаф? – говорю я, выходя из тени.
Он подскакивает при звуках моего голоса, но, вместо того чтобы отругать, прижимает к губам указательный палец, а потом кивает в направлении окна. Я, стараясь не выпрямляться, подхожу к нему. Снаружи кто-то стоит. Тонкая темная фигурка на фоне белого снега. Девушка. Она смотрит прямо на нас.
Она так же неподвижна, как и мы.
Совсем юная, на мой взгляд – не больше тринадцати или четырнадцати. С коротко остриженными светлыми, почти белыми, волосами и хрупкой фигуркой, она кажется лесным духом. На ее шее черный, как вороново крыло, шарф. Она не двигается, только переводит взгляд с Эпафа на меня и обратно.
– Не делай резких движений, – говорю я Эпафу, стараясь не шевелить губами.
– Надо закрыть ставни.
– Нет времени. Она добежит до нас за две секунды, если дать ей повод.
Мы стоим совершенно неподвижно.
– Что дальше? – спрашивает Эпаф.
– Не знаю.
Она делает шаг к нам. Останавливается. Медленно поднимает руку, указывая прямо на меня, а потом опускает ее снова.
– Я пойду к ней, – говорю я.
– Нет!
– Придется. От этого домика столько же защиты, сколько от бумажного фонарика. Если она захочет до нас добраться, она это сделает.
– Нет…
– Она не знает, кто мы. Иначе бы уже была здесь. Я выйду, заманю ее к нам, а потом мы все на нее набросимся.
– Это не…
– Другого плана у нас все равно нет. Иди разбуди Сисси. Только тихо.
Я выхожу в дверь.
Я всю жизнь прожил среди них. Я выучил их поведение, могу его копировать до малейших подробностей. Выходя на крыльцо, я стараюсь оставаться как можно более спокойным, не показывать ни малейших признаков страха. Я застываю на мгновение, прежде чем выйти из тени в круг лунного света, полуприкрыв для надежности глаза. Я стараюсь шагать плавно, плыть сквозь снег, не разбрасывая его. Слежу, чтобы мое лицо ничего не выражало. Руки висят по сторонам, не двигаясь.
И тут я вспоминаю.
У меня рука в крови.
Девушка дергается и смотрит на меня с жарким интересом. Она сгибает руки, склоняет голову набок, прищуривает глаза, а потом широко распахивает их. Делает шаг ко мне, потом еще один и еще и начинает перебирать ногами так быстро, что их перестает быть видно. Она бежит ко мне, широко улыбаясь и легко прорезая снег. Несется сквозь ночной воздух с неотвратимостью проклятия.
Я готовлюсь к ее броску. Она кинется мне на шею. Они всегда сначала вцепляются в шею.
Позади, из открытой двери, до меня доносится крик Эпафа:
– Сисси, просыпайся, просыпайся!
Кажется, он дальше, чем звезды над головой. А девушка…
Что-то не то.
Она все еще бежит. Не пробежала даже половины расстояния, но бежит только на ногах, а не на четвереньках. Ее грудь тяжело вздымается, а ноги поднимают фонтанчики снега.
Тут я понимаю. Я изучаю ее, и мои предположения подтверждаются. Но не до конца. Одна последняя проверка. Все или ничего: я поднимаю вверх перепачканный кровью палец. Она бросает взгляд на мою руку, задерживая его на одну бесконечную долю секунды. А затем спокойно переводит глаза на мое лицо.
Она не одна из них, она одна из нас.
– Эй! – кричу я ей, не зная, что говорить. – Эй!
Она все еще бежит ко мне. И тут я слышу сзади, все ближе, скрип половиц.
Я разворачиваюсь, высоко вскинув руки. Сисси бежит по коридору, я вижу ее тень. Рука поднята, в ней блестит, готовясь взлететь, кинжал.
– Сисси, стой!
Поздно. Она подбегает к порогу, ставит одну ногу на крыльцо и кидает кинжал. Я стою прямо на пути, и ей приходится бросать клинок в сторону, по дуге.
Я не медлю – нет времени. Изогнутая траектория дала мне три секунды. Я прыгаю вперед и несусь к девушке. Она ко мне – я к ней. Жужжание затихает, затем снова становится громче.
Это кинжал. Он летит к ней. К нам.
Я кидаюсь на девушку, одной рукой хватая ее поперек груди. Мы валимся в снег. В то же мгновение кинжал пролетает над нами.
Я не трачу время:
– Сисси! Нет!
Сисси уже закидывает руку назад, держа еще один кинжал.
– Она, как мы! Она, как мы! – воплю я.
Кинжал застывает в поднятой над головой руке Сисси, потом рука медленно опускается. Мальчики выбегают из темноты. Я вижу их широко распахнутые глаза и недоуменно наморщенные лбы.
Девушка поднимается, отряхивается от снега.
– Где Источник? – она смотрит на меня, на остальных. Глаза у нее ледяного голубого цвета, в них нет ни капли тепла.
Мы смотрим на нее в ответ, не зная, что сказать.
– Где Источник, где Источник?
Наконец после минутного молчания Бен говорит:
– О чем ты?
Теперь ее очередь непонимающе смотреть на нас.
– Источник, у вас должен быть Источник.
В конце концов Бен задает вопрос, который всех нас мучает:
– Кто ты?
Pulsuz fraqment bitdi.