Kitabı oxu: «Бюро темных дел. Ночи синего ужаса»

Моему отцу Мишелю, передавшему мне свою творческую искру.

В память о моей матери Люсьене, оставившей мне в наследство свой свет и умение радоваться жизни.

Можно лишь поражаться, каких чудовищ выявляет микроскоп в чистейшей воде и в самой незамутненной совести.

Виктор Гюго. Цветы¹

Le Bureau des affaires occultes

Les nuits de la peur bleue

Eric Fouassier

© Editions Albin Michel – Paris 2023

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Павловская О. А., перевод на русский язык, 2023

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

Пролог

Кровь текла рекой.

Неспешно. Неумолимо. Текла сплошным потоком, который, казалось, был устремлен вспять, вдогонку пламенеющему на горизонте солнцу, словно хотел ускользнуть от вечернего сумрака. Заходящее светило на своем пути нанесло небу рваную рану, и та алела, окрашивая воды Сены в предсмертные цвета. Эта река крови, текущая назад, к собственному истоку, являла собой грандиозное зрелище. Но редкие его свидетели, чьи силуэты еще кое-где вырисовывались на берегах, были слишком заняты своими делами, чтобы отдать ему должное. Несколько грузчиков спешили закончить работу до наступления ночи, уличные торговцы складывали лотки и прилавки, да извозчик вел, устало загребая ногами, лошадок к водопою. На борту плавучей прачечной, бросившей якорь напротив острова Сите, женщины хохотали в голос, собирая выстиранное белье, – должно быть, подбадривали таким образом сами себя перед долгой дорогой домой с тяжелой ношей.

Равнодушный к меланхолическому очарованию этой вечерней картины, Маркиз де Лафайет с трудом сдерживал раздражение. Он только что ступил на набережную, однако даже не озаботился произнести памятных слов из тех, что обеспечивают иным страницу в истории. Вместо этого он с хрипом и клекотом откашлялся в рукав и нетерпеливо развернулся лицом к шатким мосткам, по которым только что спустился. Сейчас по ним, хватаясь обеими руками за веревочные перила, чтобы погасить качку, ковыляла Мадам де Помпадур необъятных размеров.

– Поторопитесь же, голубушка! – простонал тщедушный, каким и полагалось быть Лафайету, господин; всем своим обликом он и правда смутно напоминал главного американца среди французов, «героя Старого и Нового Света», бывшего предводителя Национальной гвардии и любимчика парижан². – Если мы еще больше задержимся, в пансионе подадут суп, а вы прекрасно знаете, что я терпеть не могу, когда он остывший!

Дородная дама ускорилась, рискуя потерять равновесие, и не без усилий догнала своего худосочного супруга, который мог бы легко поместиться целиком у нее под юбками. Брюзга выразил недовольство, швырнув ей под ноги плетеную корзинку и зонтик, от которых он любезно освободил ее на время спуска по мосткам, затем, не дожидаясь, когда она подберет свои вещи, развернулся и зашагал прочь, а супруга вынуждена была поспешать за ним, переваливаясь с боку на бок, как комичная индейка.

За этой парочкой насмешливо наблюдали три женщины, стоявшие на верхней палубе плавучей бани Меннетье, пришвартованной у Порт-о-Бле³, чуть выше по течению. Заведение это было не столь престижным, как знаменитые термы Вижье у Павильона Флоры⁴ или бани «Самаритянка» у Пон-Нёф – Нового моста. Его клиентуру составляли стряпчие, лавочники и преуспевающие ремесленники, которые подражали новому правящему классу в его привычках, словно это могло возвысить их в чьих бы то ни было глазах.

Старшую из трех наблюдательниц, могучую женщину со смуглой кожей и крутым норовом, звали Мелия. Она работала в плавучей бане сестрой-хозяйкой – отвечала за наведение порядка в кабинках-каютах после ухода клиентов. Именно ей ничего не подозревавшие купальщики и были обязаны прозвищами, которые присваивались им за сходство с теми или иными знаменитостями прошлого и настоящего. Закончив комментировать брошенной вполголоса остротой отбытие

«Лафайета» с его половиной, Мелия обратила вопросительный взгляд на молодых подчиненных:

– Ну что, это были последние? Нам пора бы уже приступить к большой уборке, а то опять раньше десяти не управимся!

– Остался еще только Маленький Капрал⁵, – отозвалась рыженькая девушка с лицом, усеянным веснушками. – Я недавно к нему постучалась, но этот буржуй даже не потрудился мне ответить!

Мелия поморщилась, и глаза ее посуровели.

– Да чтоб его холера забрала, засранца этого! – фыркнула она. – Ну похож он на покойного нашего императора, и что ж теперь, ему из-за этого все можно, что ли? Для кого тут везде понаписано, что каюты надлежит освобождать не позднее восьми часов? Вот уж я сейчас преподам урок чтения этому охламону! А ну-ка, за мной, девочки. Устроим ему сигнал тревоги! – И, немедленно перейдя от слов к делу, командирша устремилась во главе своего взвода к трапу на нижнюю палубу.

Как и большинство плавучих общественных бань в столице, заведение Меннетье представляло собой нечто похожее на корпус баржи, открытый по всей длине для свободной циркуляции речной воды. В центральный проход нижней палубы выходили двери расположенных по периметру индивидуальных кабинок-кают. В каждой стояла ванна из красной меди, а свет туда попадал через иллюминатор с видом на реку. Посредством паровых двигателей в трюме здесь нагревали воду до нужной температуры; общий уровень комфорта был таков, что многие клиенты позволяли себе вдоволь понежиться в тепле и, водрузив на нос очки, превращали банные кабинки в читальные залы. Но одно дело – зачитаться ненадолго, а другое – напрочь забыть о времени и наплевать на призывы к порядку. Всему надо знать меру – Мелия собиралась строго напомнить об этом лже-Наполеону!

Каюта, занятая последним, находилась на корме судна. Остановившись у двери, воинственная смуглянка не стала тратить время на увещевания и сразу заколотила в лакированную створку кулаком:

– Эй, там! Надо соблюдать правила! Все наши кабинки освобождены уже десять минут как! Вы тут последний прохлаждаетесь! Извольте поторопиться!

Ответа не последовало. Не было слышно даже плеска воды, который мог бы указать на то, что пристыженный клиент спешно вылезает из медной ванны. Эта бессовестная тишина окончательно вывела Мелию из себя. Больше всего на свете она ненавидела таких вот выскочек, мелких буржуа, которые воображают, будто им все позволено лишь потому, что у них хватает денег, чтобы покупать себе свежий хлеб и мясо каждый день.

– Предупреждаю: если вы сейчас же не отзоветесь, я открою дверь своим мастер-ключом! Не жалуйтесь потом, что тут нарушают вашу приватность!

Под озадаченными взглядами девушек, прекрасно знавших, что никакого мастер-ключа у нее при себе нет, Мелия пожала плечами и состроила им гримаску, означавшую: «Ну надо же как-то заставить этого наглеца вытащить задницу из ванны!»

Но ее угроза оказалась ничуть не эффективнее мощных ударов в дверь, прозвучавших до этого. Тогда в глазах самой юной и худенькой из этой троицы – девушки, недавно вышедшей из отрочества, – мелькнуло беспокойство.

– Ни ответа, ни привета, – пробормотала она. – Может, ему стало плохо?

– Только этого не хватало! – рявкнула Мелия, нахмурившись. – Хотя, когда я взглянула на него на входе, вид у него был неважнецкий. Кстати, он и Наполеона-то мне напомнил потому, что все время поглаживал себе живот под жилетом, прям как сам император. Ну и росточку был невеликого… А кто из вас его потом обслуживал?

Вторая служанка, с веснушчатым лицом, робко подняла руку:

– Это я принесла ему в кабинку полотенце и кувшин с холодной водой.

– Ничего необычного не заметила?

– Если так подумать, вид у него и правда был странный: цвет лица какой-то темный, и ноги заплетались, как у старика. Я даже подумала, что бедняга, должно быть, ни разу в жизни на корабль не поднимался, когда смотрела, как он неловко по мосткам карабкается.

Мелия, услышав это, побледнела. И устремила испепеляющий взор на подчиненную, которая съежилась под ним, будто заранее испугалась шквала упреков и ей хотелось свернуться в клубок, как ежик, чтобы от них защититься.

– Тебе показалось, что цвет лица у него какой-то темный? – медленно, четко выговаривая каждый слог, переспросила сестра-хозяйка. – И ноги, стало быть, заплетались? Дура набитая! Не знаешь, какие нынче времена? Тебе не пришло в голову, что он мог подхватить синий ужас?⁶

– Пресвятая Дева Мария! – пролепетала рыжая девушка и перекрестилась дрожащей рукой.

В Париже уже месяц бушевала эпидемия холеры. Первые подозрительные смерти были отмечены в начале марта, но лишь пять дней назад, 26-го числа, власти соизволили официально огласить причину бедствия. С тех пор страх заражения нарастал ежечасно, охватывая все большее число горожан. Умами завладели призраки великих моровых поветрий прошлого. Мелия почти слово в слово помнила леденящую душу статью из выпуска газеты «Конституционалист» за 29 марта: «Холера-морбус⁷ опаснее чумы, ибо первая отравляет воздух и разносится ветром. Повсюду сеет она страдания и смерть. Больные претерпевают конвульсии, колики, упадок душевных сил… Родственники, друзья – все покидают несчастных, ибо через два часа после того, как недуг дает о себе знать, умирающий уже являет собой лишь средоточие ужаса и заразы».

– У нас на борту больной, и ему не просто нездоровится, а так, что он копыта отбросить может! – продолжила Мелия, переводя взгляд с одной девушки на другую. – Если такое случится, наше заведение закроют, и все мы окажемся без работы. Представляете себе картину?

Этих слов хватило, чтобы повергнуть обеих бедняжек в шок. Но, как ни удивительно, первой, кто пришла в себя, была самая молоденькая и щуплая. Именно она и нарушила подавленное молчание, воцарившееся у двери:

– Если у него и правда холера, что мы сейчас можем сделать?

– Прежде всего надо в этом убедиться, – отозвалась Мелия, встряхнувшись, будто для того, чтобы ловчее было собраться с духом. – Если ему там просто стало дурно, делать нечего – придется звать врача. А если он окочурился, это уже будет совсем другой коленкор. По мне, так нам выгоднее всего держать рты на замке, пока не стемнеет, а потом выбросить тело в реку. Неужто кто-то явится сюда его оплакивать? А? Я вас спрашиваю!

Поскольку никто не осмелился ей возразить, сестра-хозяйка пришла к выводу, что дело можно считать решенным, и хлопнула в ладоши, подбадривая подчиненных:

– Тогда не стоим столбами! Ты, Белка, скорее беги к Эжену, пусть возьмет мастер-ключ из кабинета хозяина и дует сюда. А ты, Малявка, живо принеси мне простыню из тех, какие мы в ванны для дам стелим, – если что, труп в нее завернем, и шито-крыто.

Раздав указания, Мелия осталась у кабинки мысленно проклинать судьбу за этот скверный поворот и в ожидании нервно барабанить пальцами по створке.

Впрочем, Эжен, всполошенный рыжей Белкой, не замедлил явиться. Это был мулат с Антильских островов – белозубый, весь в тугих мускулах. В бане он служил подсобным рабочим и мастером на все руки. Помимо прочего, антилец отличался беззаботным нравом и слабостью к женскому полу, с губ его не сходила улыбка, и обычно просить дважды об услуге он себя не заставлял. Но была у него одна фобия – страх перед любыми болезнями. Так что у Эжена уже тряслись поджилки, когда он только шел к указанной Белкой каюте. Едва Мелия поделилась с ним своими подозрениями и велела открыть дверь мастер-ключом, силач беспомощно всплеснул руками:

– Прошу прощать, мамзель Мели! Мисью Меннетье, наверно, позабирал его с собой. Ключа не бывать на обычном месте.

Сестра-хозяйка издала досадливый вздох: ох уж эти мужчины, никогда на них нельзя положиться в критические моменты! Вместо того чтобы отправиться самой на поиски ключа, она, не теряя времени, велела Эжену высадить дверь. Поскольку антильцу вовсе не улыбалось оказаться таким образом лицом к лицу с человеком, больным холерой, он поначалу заартачился, но Мелия тотчас принялась над ним потешаться и подначивать, ставя под сомнение его мужскую силу, так что сопротивление вскоре было сломлено. Отступив на три шага для разгона, мулат ударил плечом в запертую створку – та поддалась с первого раза, зловеще затрещав.

Эжен с разбегу влетел в каюту и затормозил, чуть было не потеряв равновесие, у самой ванны, стоявшей в центре тесного пространства. Взгляд его остановился на поверхности жидкости, в которую было погружено голое тело. Закатное солнце бушевало за иллюминатором заревом пожарища, и поначалу антилец подумал, что это необычное освещение, а не что-либо иное, придает воде такой странный, темно-радужный цвет. Но Мелия, вошедшая следом за ним – она на всякий случай прикрыла нос и рот предплечьем, чтобы защититься от ожидаемой вони, – со своей позиции видела лучше. И мгновенно все поняла. Забыв о риске заражения, женщина опустила руку и завопила от ужаса.

Мертвенно-бледный Маленький Капрал, закатив глаза, лежал в ванне, наполненной кровью.

Глава 1. Старые знакомые

С тех пор как в Париже залютовала холера, консьерж-привратник дома номер 21 на улице Шерш-Миди еще внимательнее следил за всеми, кто сюда приходит. Однако нынешним утром женский силуэт так стремительно проскользнул от входной двери по вестибюлю, что старик даже рта раскрыть не успел, а когда он выскочил из своей будки, вихрь шелковых юбок уже преодолел половину лестничного пролета.

– Эй вы! – сурово рявкнул страж. – К нам сюда так запросто нельзя врываться! Надо бы представиться!

Не соизволив остановиться, девушка обернулась, явив взору очаровательное личико пикантной брюнетки:

– Папаша Матюрен, старый вы брюзга! Несмотря ни на что желаю вам доброго утра!

– Ах, это вы, мадемуазель Аглаэ! – воскликнул консьерж, просияв, и действительно сделался похожим на снисходительного старенького родителя. – Нынче столько больных по городу шляется, что нельзя терять бдительность! Однако же одного взгляда на вас достаточно, чтобы удостовериться в вашем добром здравии, никаких консилиумов созывать не нужно! Скачете, что твоя барашка!

– Овечка тогда уж, папаша Матюрен! Самка барана называется «овца»!

– Ба, да как скажете! Мне-то, городскому неучу, откуда знать? Ну да ладно, зато я точно не ошибусь, если замечу, что месье Верну страшно повезло обзавестись столь пригожей и образованной подругой, которая к нему так резво бежит спозаранку!

– Папаша Матюрен, я вас больше не слушаю! Вы бессовестный льстец!

Девушка уже миновала лестничную площадку второго этажа, и консьержу пришлось блаженно улыбаться в пустоту, слушая звонкий смех и быстрый перестук каблучков по ступеням наверху.

Аглаэ Марсо между тем совсем запыхалась, добравшись наконец до дверей апартаментов инспектора Валантена Верна в четвертом этаже, но позволила себе остановиться лишь на секунду, чтобы поправить прическу, и тотчас задергала шнур звонка со свойственным ей пылом. Ждать ее не заставили – створка тотчас отворилась, и на Аглаэ сверху вниз взглянул настоящий великан. Можно было подумать, что все это время он стоял прямо за дверью, поджидая первого визитера. Человек и правда был высок – под два метра ростом – и отличался мощным телосложением. Смуглое, медного оттенка лицо обрамляли черные как смоль курчавые волосы, а пышные усы с закрученными кверху кончиками придавали ему и вовсе свирепый вид. Но еще большее впечатление, чем внушительная стать и широкий, могучий торс, производили его глаза: в узких щелках словно бы плескалось жидкое пламя, а необычный, янтарно-желтый, цвет радужек вызывал ассоциацию с диким плотоядным хищником из семейства кошачьих.

Аглаэ была девушкой не робкого десятка и не впервые оказывалась лицом к лицу с новым дворецким своего друга Валантена, однако сейчас она, как и при каждой встрече с ним, невольно замерла на мгновение, завороженная звериной мощью, исходившей от этого молчаливого мужчины.

– Привет, Тафик! – выпалила Аглаэ с несколько наигранной веселостью, словно хотела таким образом скрыть, что грозный вид собеседника приводит ее в смущение. – Наш драгоценный инспектор доступен?

Великан поклонился, приложив ладонь к левой стороне груди:

– Месье Верн в библиотеке, мадемуазель Аглаэ. По-моему, он уже несколько часов занят чтением корреспонденции, полученной вчера вечером. Однако, как вам прекрасно известно, для вас месье Верн доступен в любое время. Это избавляет меня от необходимости докладывать о вашем визите, так что вы сразу можете пройти к нему. – И великан скромно удалился, как и полагается хорошо вышколенному лакею… каковым он не был, однако, ни в малейшей степени.

Валантен Верн познакомился с Тафиком четыре месяца назад, когда занимался делом «летучего судии», чью загадку в итоге блистательно разрешил. После расследования таинственных духоявлений покойной Бланш д’Орваль, завершенного им годом раньше, этот новый успех окончательно доказал эффективность Бюро темных дел в глазах префекта полиции и председателя Совета министров Казимира Перье⁸. Дело, надо сказать, заставило Валантена немало попотеть и привело его в коварный мир политических обществ, тайных и не очень, объединивших самых яростных противников нового режима. По счастливой случайности он устроил себе штаб-квартиру в скромной гостинице, которую как раз держал Тафик. Бывший мамелюк Императорской гвардии, Тафик оказался жертвой разборок республиканских заговорщиков с одержимыми легитимистами⁹. Эти две враждующие группировки взяли обыкновение сводить счеты между собой прямо в заведении отставного солдата Наполеона. Несмотря на свой устрашающий вид, великану никак не удавалось избавиться от своры нарушителей спокойствия, превративших его существование в кромешный ад. Одной ужасной ночью разбушевалось такое побоище, что лишь вооруженное вмешательство Валантена спасло гостиницу от обращения в горстку пепла. Те события настолько сблизили двоих мужчин, что Тафик, проникшийся вечной благодарностью к своему спасителю, в конце концов продал заведение и поступил к Валантену на службу.

После раблезианской Эжени Пупар, некоторое время прослужившей у него домработницей и кухаркой¹⁰, возникало подозрение, что у инспектора Верна особая склонность окружать себя людьми выдающихся габаритов. Об этом и размышляла Аглаэ, переступая порог библиотеки.

Валантен с закрытыми глазами полулежал в кресле, обшитом утрехтским бархатом. Грудь его размеренно вздымалась и опускалась в такт дыханию; склоненная голова покоилась на сгибе левой руки, правая безвольно свисала через подлокотник. Из тонких нервных пальцев еще не выпало измятое письмо – этот лист бумаги явно скомкали, а затем, видимо под влиянием запоздалых угрызений совести, снова тщательно расправили.

Аглаэ, неслышно ступая, вошла в комнату и какое-то время молча смотрела на красивое лицо задремавшего мужчины, которого она любила. Девушка с нежностью скользила взглядом по его светлым волосам – не длинным, не коротким, вьющимся на затылке, – по высокому, почти мальчишескому, выпуклому лбу, по тонким, изящно вылепленным крыльям носа и чувственным губам, слегка приоткрытым, манившим их поцеловать. Она вспомнила, как ее мгновенно очаровали эти ангельские черты в их первую встречу два года назад и как одновременно ее поразила сумрачная аура, окружавшая Валантена. Аглаэ тогда сразу почувствовала в нем что-то скрытое, страшное, опасное – некую тайну, которая влекла ее к нему и вместе с тем внушала смутную тревогу.

Какие странные с тех пор у них сложились отношения! Двое молодых людей, парень и девушка, были отчаянно влюблены друг в друга, но оба запрещали себе переход к интимной близости. Их разделяла неодолимая преграда, выросшая из внутренних терзаний Валантена. Прошлое ребенка, пережившего насилие, мешало ему вести себя так, как надлежит нормальному мужчине; его тело словно было сковано незримыми стальными узами¹¹. Время оставалось единственным союзником Аглаэ, лишь оно могло помочь разрушить то, что представлялось ей ужасным проклятием. Торопить события было бесполезно. Аглаэ уже пробовала – тот опыт оказался крайне неудачным и мучительным. Опасаясь повторно пережить нечто подобное, она твердо решила набраться терпения и довольствоваться двусмысленными – целомудренными и вместе с тем страстными – отношениями, которыми отныне были отмечены их будни.

Аглаэ приблизилась к молодому человеку на цыпочках. Он вздрогнул и пошевелился в полудреме, затем открыл глаза – и на его губах сразу расцвела ласковая улыбка. Теперь свет из окна беспрепятственно падал на его лицо, и девушка заметила, что под глазами у него залегли синеватые тени, а черты заострились от усталости. Несмотря на улыбку, обращенную к ней, Аглаэ видела, что он изможден и чем-то расстроен. Она бросила взгляд на величественные книжные шкафы, чьи полки ломились от научных трактатов, и увидела, что секция, прикрывавшая тайный вход в лабораторию, задвинута не до конца – вероятно, он проработал там всю ночь.

Валантен между тем встряхнулся, как проснувшийся щенок, и помассировал виски.

– Ты давно здесь? – спросил он. – Я, должно быть, задремал на минутку. Не слышал, как ты вошла.

– Бедный мой! – вздохнула она, наклонившись и невинно поцеловав его в лоб. – Выглядишь не краше покойника. – Аглаэ выпрямилась, указала подбородком на вход в потайную комнату: – Ты опять всю ночь предавался своим заумным химическим опытам, руку даю на отсечение, – и досадливо закусила губу, осознав, насколько неудачно и неуместно употребила это расхожее выражение, ибо взгляд Валантена тотчас метнулся к ее левой руке, с которой она уже успела снять перчатку, когда входила в квартиру.

Челюсти молодого человека сжались, щека дернулась в нервном тике. В тщетной попытке замять ситуацию и не будить демонов прошлого, Аглаэ попыталась втянуть кисть под манжету, чтобы скрыть обрубок безымянного пальца. Но было поздно! Она и сама не сумела совладать с собой – в памяти уже возникли страшные часы, которые ей пришлось провести в этой самой квартире¹². Всякий раз, когда она вспоминала о том, как лишилась пальца, в голове начинал клубиться всепоглощающий багровый туман, в котором был Викарий… Ей почудилось, что она слышит голос этого омерзительного монстра – того, кто мучил Валантена в детстве, того, кто решил, что можно продолжить его мучения, взявшись за нее, близкую подругу, – и этот голос снова поверг ее в невыразимый ужас. Возникло ощущение, что вся левая кисть охвачена огнем, как будто ей только что опять разрубили плоть и кость безымянного пальца.

От Валантена не укрылось ее волнение, и он встал с кресла, чтобы ее утешить. Девушка предпочла бы, чтобы он ее обнял, пусть даже по-братски, но Валантен не мог себе этого позволить. Он ограничился тем, что взял ее за руки.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – тихо проговорил молодой человек. – Но отныне нам надо заставить себя признать, что все это в прошлом. Викарий мертв, он больше не должен отравлять наше существование.

Аглаэ вскинула на него озадаченный взгляд. Она почти год мечтала услышать именно эти слова и не сразу поверила, что они все-таки прозвучали.

– Ты правда это сказал? Ты? Вот уже несколько месяцев ты с удвоенным усердием пытаешься выяснить, кем на самом деле был этот преступник. Еще больше ты хочешь узнать, кто стоял за ним. А теперь вдруг решил все бросить? Отказаться от поисков? Почему?

Лицо Валантена омрачилось. Он указал на измятое письмо, оставленное им на кресле:

– Когда перед смертью Викарий признался, что ему на меня указали, то есть что он фактически выполнял чей-то приказ, я поклялся себе докопаться до истины. Какой же гнусной и подлой тварью нужно быть, чтобы нанять безумного монстра с целью похитить и подвергнуть мучениям невинного ребенка? Откуда такая жестокость? Я искал следы везде, где только мог, руководствуясь теми жалкими зацепками, которые были в моем распоряжении. Но ведь с тех пор прошло семнадцать лет. Целая вечность! Следы, если они и остались, уже покрылись пылью времен. Моей последней надеждой был один человек из духовенства, которого мне горячо рекомендовали. Это от него я вчера получил письмо в ответ на свой запрос.

Аглаэ вздрогнула. Теперь она поняла, отчего ее друг казался таким изможденным – письмо напомнило ему о кошмарном периоде жизни, и он, должно быть, всю ночь не смыкал глаз. Не без опаски она все же решилась спросить:

– Что же говорится в письме?

– Его автор провел серьезные изыскания в архивах, и не только в приходах своей епархии, но и во многих других, опираясь на сведения о перемещениях Викария, предоставленные мной. В итоге он пришел к однозначному выводу, что искомый человек не мог быть настоящим священнослужителем. Ни с одним из проверенных им духовных лиц никак не связаны места и даты, которые я ему сообщил.

– А он не мог солгать, чтобы прикрыть кого-то из своих собратьев?

Инспектор покачал головой:

– Исключено! Сам Видок¹³ сказал мне, что этот священник всецело заслуживает доверия, и назвал его праведником, который не убоится замарать руки, чтобы вычистить авгиевы конюшни. А ты же знаешь, что на мнение нашего друга можно смело положиться – он никогда не ошибается в людях.

– Получается, надежды установить истинную личность Викария совсем не осталось?

– Увы, нет! Этот монстр был одиночкой, которого боялись все преступники, но никто в митане¹⁴ не знал его тайн. Единственный след вел нас в церковь, но теперь, когда и он оказался тупиковым… – Валантен замолчал.

Аглаэ в глубине души не могла не испытать некоторого облегчения оттого, что поиски Валантена закончились ничем. Возможно, это было необходимо ему, чтобы окончательно подвести черту под своим прошлым и начать новую жизнь, раз и навсегда освободившись от душевных оков. По крайней мере, девушке хотелось в это верить. И чтобы рассеять мрачные мысли друга, она решила немедленно поведать ему добрую весть, которая и привела ее сюда сегодня утром.

– Между прочим, ты так и не спросил, что заставило меня потревожить тебя так рано.

Валантен отозвался не сразу – нужно было окончательно освободить разум от занимавших его мыслей. Когда он все-таки заговорил, тени, омрачавшие его лицо, почти истаяли, как облака, разогнанные весенним ветром.

– А ведь и правда! Однако предлагаю обсудить это за сытным завтраком, который нам приготовил Тафик.

Когда бывший мамелюк накрыл для них стол в роскошной гостиной, Аглаэ рассказала инспектору, что сегодня она обнаружила у него на рабочем столе в кабинете на улице Иерусалима¹⁵ официальное извещение и, не дождавшись его прихода, поспешила сообщить ему об этом лично.

– Речь о твоем новом протеже, – пояснила она, отводя от прелестных губ фарфоровую чашечку. – Префект полиции наконец согласился взять Тафика на службу в Бюро темных дел. Возможно, именно то, что он некогда состоял в личной охране императора Наполеона, и решило дело в его пользу, вопреки возможным политическим предубеждениям. Наверное, наверху сочли, что сейчас самое время усилить твой штат в буквальном смысле.

Валантен принял это известие с искренним облегчением. Весь последний год он искал замену своему первому помощнику, покойному Исидору Лебраку, и возможность еще больше расширить состав Бюро темных дел. При этом надо сказать, что его кадровая политика была весьма неординарной. Префект уже проявил неудовольствие, когда молодой подчиненный настоял на том, чтобы он принял на службу Аглаэ. Женщина в полиции?! Неслыханное дело! На грани кощунства! Спор дошел до самого Казимира Перье, премьер-министра, и тот все-таки счел возможным удовлетворить прошение инспектора, поскольку Аглаэ сыграла решающую роль в обезвреживании печально знаменитого Викария. Но при одном условии: в полиции мадемуазель Марсо должна была числиться в качестве простой сотрудницы и ни в каких официальных документах не упоминаться как полноправный следователь.

Те же сложности, хоть и в меньшем масштабе, возникли, когда Валантену взбрело в голову взять в помощники бывшего рецидивиста. Этот раскаявшийся преступник по кличке Подвох был докой в жульничестве всех сортов, виртуозным взломщиком, мастером грима и камуфляжа, умеющим растворяться в любой окружающей среде, сливаться с декором. К несчастью, природа наградила его телом карлика и сердцем кисейной барышни. Однажды он без памяти влюбился в певичку из оперного театра, а та, сперва воспользовавшись его щедростью и обобрав до нитки, затем дала этому добряку от ворот поворот, заявив, что уже нашла ему замену. Промучившись душевными терзаниями полгода, Подвох собрался свести счеты с жизнью на ближайшем фонаре. Однако той ночью судьба как раз занесла в те места Валантена. Он вовремя подоспел, чтобы вынуть беднягу из петли, после чего чудом спасенный жулик поведал ему за несколькими бутылками доброго вина о своих злоключениях. Означенного вина было ровно столько, чтобы под конец он заново обрел вкус к жизни и навеки предал забвению всех на свете бессовестных потаскух, заклеймив их позором. Инспектор же, впечатленный столь незаурядной и противоречивой личностью, тотчас оценил выгоду, которую можно было бы извлечь из многообразных талантов нового знакомца, и сумел убедить его не только вернуться на путь праведный, но и начать запоздалую карьеру в полиции.

– Тафик обрадуется, когда узнает, что отныне его обязанности не будут ограничиваться уборкой у меня в квартире, – сказал Валантен. – Он, конечно, поклялся служить мне верой и правдой, но я чувствую, что бездействие начинает его угнетать. Помимо прочего, я рад, что его зачисление в Бюро произойдет до назначения нового главы «Сюрте»¹⁶.

– В Префектуре опять перестановки?

– Ах да, я ведь еще не успел тебе об этом рассказать! Наш новый префект полиции Анри Жиске – сторонник твердой руки, а Казимир Перье дал ему карт-бланш в наведении общественного порядка. В коридорах Префектуры шепчутся, что Жиске уволил комиссара Эбера, потому что считал его слишком мягким, и назначил на эту должность человека с железной волей. Новый глава «Сюрте» должен приступить к выполнению обязанностей уже сегодня.

– А известно, кто он?

– Вот это-то и странно, что нет. Даже намека на имя не просочилось. Я уже опасаюсь худшего. Мне хватило общения с дурнем Гронденом, который возглавляет службу надзора за нравами, и я сыт по горло его нынешней затаенной враждебностью. Не хотелось бы получить еще одного буйнопомешанного без смирительной рубашки.

Аглаэ задумчиво покивала. Валантен был белой вороной среди других полицейских. Образование в области естественных наук, внешность денди, изрядное состояние, унаследованное от приемного отца, – все это вызывало зависть у его коллег. Им не нравился нелюдимый и сумрачный характер инспектора Верна, а уж его назначение на пост главы Бюро темных дел и вовсе заставило многих скрипнуть зубами. За спиной у Валантена шептались – кто скрытно, кто погромче – о том, зачем вообще нужна эта полуофициальная служба, чья специализация – расследование преступлений, в основном отмеченных налетом сверхъестественного.