© Евгений Журавли, 2020
ISBN 978-5-4498-0215-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Каждый год, когда последний лист серебристого тополя покидает родительские ветви, отправляясь странствовать по свету, мужчины из народа Тяжёлого Топора укладывают вещи в большие мешки с широкими лямками, берут всё необходимое и отправляются из тех различных мест, где живут, в долину Большого Костра. Путь их иногда занимает недели, иногда несколько часов. Порой они встречаются на пути и сразу узнают друг друга, даже будучи незнакомыми. Тогда они пьют горькую, делят вечернюю снедь и немного говорят о чём-то неглавном. Наутро они вместе продолжают путь туда, где ветер колыхает волны, но нет моря; где полно ветвей, но нет ни одного дерева; где великая река течёт прямо по небу, ночью превращаясь в расплёсканное молоко…
Это место называется Пушта. Все дороги – и земные, и небесные – начинаются там. И с тех древних времён, когда небесный свод ещё вращался вокруг звезды Тубан из чертога Дракона, а не вокруг Альфы Малой Медведицы, как сейчас, мужчины народа Тяжёлого Топора ежегодно зажигают в Пуште общий Костёр, чтобы увидеть друг друга, помолчать о том, что забыто, и вспомнить то, о чём не должно забывать. Так начинается охота на Серебряную Рыбу Судьбы.
Это необычная рыба. В тёплое время года она живёт глубоко под землёй, а с наступлением холодов перебирается на небо и летает там, будучи почти незаметной, лишь оставляя на синей глади длинные белые всплески. Только в Пуште, единственном месте, где объято взглядом всё небо мира, можно рассчитывать на удачную охоту. От этого зависит выживание нашего небольшого народа.
Поймать Рыбу Судьбы можно только словами. Но слова эти должны быть подлинные, самые настоящие, только те слова, из которых и складывается истинная Правда, равнодушная к понятиям добра и зла. А в любой век этих слов немного. И если когда-нибудь таких слов больше не найдётся, мужчины народа Тяжёлого Топора попрощаются в последний раз, закинут на плечи свои мешки с широкими лямками и вернутся в дома, чтобы сказать, что Большой Костёр никогда уже не зажжётся снова. Это будет означать, что нашего народа больше нет. В этом заключается наша судьба.
Уже второй год, как отец берёт меня на большую охоту, и, как и все, я сижу, глядя на таинственную пляску огненных всполохов Большого Костра. Над нами бесконечное небо, и где-то летает Серебряная Рыба, вокруг меня мой народ, и все мы чувствуем одно и то же тепло. Конечно, в Пуште я ещё ни разу не произнёс ни слова, но сейчас, кажется, я начинаю понимать, в чём заключается эта охота…
Огонь Большого Костра растопил в моей душе какие-то древние льды, и мало-помалу они сливаются в тугой поток повествования, проплывающий перед моими открытыми глазами. Все его слова настоящие. Я понимаю их, понимаю, о чём они говорят, но не знаю ни звуков, ни знаков, которыми они могут быть выражены. Возможно, они забыты, а может, и не явлены ещё на свет.
Большая охота очень трудна. День сменяется ночью, а ночь снова днём. Мы продолжаем сидеть. Но вот я чувствую, как Серебряная Рыба начинает трепыхаться у меня в душе. Сначала медленно, вызывая образы, которых я ещё не знал, потом всё сильнее и чаще, расширяя внутреннее пространство и делая его огромным. Расширяя его для себя. Долго-долго ещё сижу я, не произнося ни слова и не веря своему счастью. Но я уже знаю…
Наконец, я поднимаю глаза к бесконечному небу над Пуштой и вижу отчётливый белый след.
Пора сказать:
– Мы соберёмся снова. Я знаю…
И все расходятся.
Мф 3:9 «Глаголю бо вамъ: можетъ Бгъ
от каменья сего воздвигнути чада Аврааму».
Трудно судить, насколько древним является искусство создания говорящих камней. Говорят, бурное развитие цивилизаций Междуречья и долины Инда, строительство американских и египетских пирамид были бы невозможны без камней, обладающих речью. Все, посвящённые в тайну, указывают на глубокую древность этого знания.
Конечно, выражаясь метафорически, говорит всё вокруг – и гладь бумаги, и ветер за окном, и падающий с дерева увядший лист, но здесь речь идёт о создании говорящего камня в прямом смысле – о мёртвом природном материале, способном, однако, по-человечески говорить. В силу различных причин, в том числе и ввиду достижений современной науки, это древнее искусство, простое в своей сущности, должно быть, наконец, раскрыто, и стать предметом обсуждения и изучения. Ведь, в конце концов, оно оказывается не таким простым, как кажется…
Сама работа эта очень проста. Для создания говорящего камня нужно немного – довольно грубые физические усилия, плюс концепция, плюс эмоциональное наполнение, самым простым из которого является музыка. Время, когда следует приступать к созиданию в камне, совершенно не имеет значения. Конечно, любое дело следует начинать с воодушевления, и нет лучшего времени года для начинаний, чем весна. Но весна – не что иное, как радость перенесённых лишений зимы. А времена лишений, надежд, ожиданий и внезапных порывов случаются и без привязки к календарю. Главное – воодушевление. Для воодушевления незаменимы лозунги. Лозунг должен быть возбуждающим, ярким, понятным и заключать в себе ясные идеи или слои смыслов. Идеи и сами по себе подобны семенам, вечно неприметным и гонимым по свету вместе с мусором, но вдруг в самых неожиданных местах находящим себе бесхозную почву и место под солнцем, где начинают внезапно бурно прорастать. Идея дороги или пути, или твёрдого основания под ногами (исполненная пусть даже и в виде мощёного тротуара или площадки под мангалом) – одна из самых древних в человеческой культуре. С этого и начнём…
Выбор материала тоже не принципиален – ведь мы создаём творение из множества элементов, важно лишь, чтобы этот материал был относительно однородным. Камень к камню, тук-тук, вот так… Всё в этом мире нужно ударять, чтобы оно нашло себя и своё место в этом самом мире. Некоторым достаточно и лёгкого движения, а некоторых приходится что есть мочи загонять кувалдой, чтоб показать их предназначение.
Любой природный материал очень консервативен, поэтому для нахождения его в искусственных конструкциях требуется приложить немало усилий и хитрости. Тут-то и наступает время музыки. Она должна быть богата обертонами, но не особо сложна – цикл из минимум трёх-, а максимум восьми- или пятизвучий. Главное в музыке – чёткий ритм и цикличная повторяемость. Никакой коды, никаких интро – это лишь навредит делу. Музыку следует использовать непрерывно в процессе созидания, начиная с самого раннего этапа подготовки. За счёт непрерывного повторения нашей ритмичной гаммы мы должны добиться предельной согласованности элементов – каждый атом должен, в конце концов, забыть собственные свои резонансные частоты и настроиться ровно в такт с общим полем. Для самых массовых конструкций необходимо выдержать мажорную гамму, а для неординарных решений более годится изящный минор, в котором превалируют многозвучия и полутона. Организовав эмоциональное наполнение процесса, обратимся к нашим камням.
Как их ни сбивай, всё равно желательно, чтобы все они находились в определённых рамках, иначе со временем расползутся, кто куда. Поэтому начинать надо с ограничений. Если мы мостим дорогу – с бордюра, если ставим стену – с углов. Ограничения, строгие границы – в прямом смысле «краеугольный камень» концепции говорящих камней. Закладывая контуры, мы всегда уже и определяем направление, к которому всё ведёт. Назначение и цель. Без рамок – это просто камни, разбросанные в беспорядке. Без цели, без смысла. А раз уж они созданы, то разве не должны быть для чего-то? Так давайте их применим, и им самим будет хорошо. Они станут чем-то целым, крепким и вечным. И пусть они – лишь мощёный тротуар, что плохого в том, что они обрели смысл? Смысл служения чему-то большему.
Важно понимать, что правильная концепция – главное достоинство любой существующей системы, позволяющее ей существовать в изменяющихся условиях. Очевидно, не принципиально, сложилась ли у нас на планете углеродная форма жизни или кремниевая – это чистая случайность, так как кремний составляет аж четверть земной массы. С тех давних пор, как такое повелось, нет никаких ограничений по превращению чего угодно в кремниевые соединения, то есть в камень и песок, но не наоборот. Наоборот – это только чудеса в старинных книжках, вроде превращения воды в вино. Вот вино в воду превратить – проблем не составляет, час пищеварения – и готово. Жизнь же всегда превращается в камень. А уж созидание песка – извечная человеческая забава.
Сначала укладываем внешний контур. Те, кто первыми занял своё место, просуществуют дольше всех, на них часто будут выпадать удары судьбы, тут годятся всякие – ровные, кривые, без разницы – геометрия ещё не определена и будет отталкиваться в прямом смысле от них, первых. На периферию идут всякие дефектные. Ведь какой спрос с периферии? И нагрузки никакой, просто буфер у границ. Дальше выкладываем камни непрерывной линией – по кругу к центру, если контур замкнутый, или маятником (туда-сюда), если предел не ограничен. Ведь само мироздание предпочитает либо вращательные процессы (цикл), либо маятниковые (туда-сюда), тут ничего нового не придумаешь. Есть, конечно, линейные, но они одноразовы, недолговечны. В линейное путешествие отправляется (то есть попросту выбрасывается как можно дальше) совсем уж дефектный материал, либо такой «упористый», который ну никак не стыкуется с другими элементами. От этих только вред. Короче, не надо много думать, руки сами подскажут, что класть. Просто создаём непрерывность. Камень к камню, тук-тук, вот-вот. Бей сильнее! Если не бить, нет уверенности, что будет служить. Треснет – значит, слабое звено, хорошо, что треснул, не место ему здесь. Заметь, бьёшь ближний – он двигает предыдущих. Они уж думали, что на покое, ан нет – подвинься. Так надо. В общем, достаточно простая работа.
Важный момент, о котором мы чуть не забыли, состоит в том, что во время работы нужно постоянно разговаривать с камнями. Ведь откуда им взять слова, как не услышать, подобно детям, от своих создателей? Речь наша должна быть обращена к ним и быть пусть даже и простой, но непрерывной. Не нужно бояться говорить с ними и на сложные, взрослые темы. Когда придёт время, они сами всё поймут, вспомнят все слова, слышанные когда-то. Ведь только камни помнят всё. Это и есть их главное достоинство, их проклятие и судьба. Только они несут всю память о произошедшем и именно поэтому столь тяжелы, ведь память редко оказывается лёгкой…
И вот камни уложены, подбиты, подогнаны. Они уже будто бы хотят говорить, но… Но это ещё не всё. Камни ещё свободны. Хотя и в жуткой тесноте, но можно ещё подойти и вытянуть наружу почти любой. Такого нам не надо. Поэтому, когда вся работа закончена, когда все на своих местах, а в нестандартные пазы с усилием вогнаны вырубленные искалеченные половинки, мы берём мелкую крошку – прах их братьев, и рассыпаем равномерно на всех. Материал берётся из самой среды, в которой строится созидаемое. Это не составляет проблем. Щебень вечно сопутствует человеческим начинаниям, а уж превращать окружающую природу в песок, как было сказано выше, – одно из самых характерных человеческих умений. Итак, засыпаем песком и щебнем. Дальше – метлу в руки, и елозим, чтоб досталось каждому. Этот обязательный обряд – приобщение к плоти предшественника, который можно назвать «причастием», имеет большое значение. Так каждый камень становится вдруг связанным мельчайшими песчинками с каждым из окружающих. Эта связь не притягивает, а сковывает их. Песчинок этих должно быть как можно больше, сыпь, не жалей. Дожди, ветер и другие катаклизмы уберут лишнее… Стиснутые обстоятельствами, камни уже не шевелятся и чётко служат на своём месте. Уже не дёргаются. Вот и всё. Цель достигнута. Музыку можно заканчивать, она уже не имеет никакого значения, если только для нарочитой торжественности.
Тссс… Иногда в такой момент хочется сказать: «на сием камене созижду церковь мою, и врата адова не одолеют ея», и это будет правдой. Теперь камни держат друг друга лучше любого цемента. Прислушайся – они говорят! В их шершавом шёпоте уже различимы слова… Дело в том, что говорит лишь то, что в чём-то нуждается – без нужды и нет необходимости говорить. Зажатые невыносимыми обстоятельствами, камни скрипят, шелестят и трещат, шепчут и щёлкают, постепенно обретая речь. Это будет длиться недолго. Камни стремятся упокоиться, ищут повод улучшить свои условия, конфликтуя с соседними, или пытаются выговориться, чтобы облегчиться осознанием того, что у окружающих дела не лучше, что сам «как все». А иногда, если прислушаться, можно услышать и протяжный высокий стон. Это их песни – долгие и тягучие, как сама Вечность. Впрочем, нет никакого значения – что они там говорят или поют. Теперь это уже не важно.
Когда-то давно, когда после долгой зимы наконец прояснялось небо, и небесный пастырь вновь гнал свои многочисленные стада по бесконечному голубому морю, земля набухала и наполнялась запахами. В такие моменты в моей семье очередное поколение взрослых обычно рассказывает очередному поколению детей, как когда-то давно прадед деда привёз из турецкого похода красавицу жену – то ли сирийку, то ли персиянку. Предание говорит, что когда первые недели солнца высушивали этот влажный воздух, а рога месяца по ночам обращались своими острыми концами направо вверх, красавица-жена собирала дорожный набор и покидала дом, на несколько дней уходя в степь. Смотреть, как распускаются маки. Может, эта пора являлась единственным напоминанием об утраченной родине, может, какой-то древний зов будоражил её душу, никто не знает… Всё красивое всегда заключает в себе тайну. А тайна всегда содержит в себе красоту.
Мы, дети, подпавшие под влияние этой загадочной были, всю жизнь помня её, как и многие другие предания, по-своему пытались найти ключ к этой древней тайне, постепенно становясь теми, кто мы сейчас есть. И эта красивая история учила нас поступать иногда просто по требованию души, не дожидаясь обоснований разума, не страшась руководствоваться неудержимым порывом… Сегодня мне кажется, что нет ничего необычного в поиске прекрасного, в созерцательном саморазговоре одиночества, в щемящей душу ностальгии по утерянному раю детства и в чувствах, будоражащих душу каждую весну. Потому что всё это есть пробуждение. А без пробуждения жизнь лишь тьма. И не важны эпохи, обстоятельства и языки. Когда на жарком юге в тёмных глазах моей праматери отражалось бесконечное море колыхающихся трав, где-то далеко, на холодном Урале, девушка маленького угорского народа так же спрашивала совета у тишины среди первых ландышей на влажной лесной поляне… А в глубине Русской равнины молодая погружалась в сладкое забытьё среди маленьких бутонов таинственной сон-травы, в окружении которой не страшны наговоры и которая уберегает от дурных помыслов. Чьё имя скоро будет названо над лепестками ромашки? Подарить ли кому свой венок на Ивана Купалу?
Сегодня небесный пастырь так же гонит свои лохматые белые стада в сторону непостижимой вечности. И среди бетона и стеклянного блеска большого города, в небольшом синем магазинчике за синей автобусной остановкой, я беру тугую связку синих ирисов и несу домой, чтобы передать той, которой, может, не рассказывали древних преданий, но которая погрузит в эти бутоны своё маленькое лицо и молча вдохнёт их плоть. И, наверное, вспомнит что-то древнее. Что-то очень важное.
В русском языке слово «хорошо» происходит от старого «хорошь», а оно, вероятно, доносит до нас древнее имя забытого ныне бога солнца – Хорса (Хърсъ). То есть, в древнем понимании, «хорошо» – это как солнце, а уж солнце – это всегда хорошо… И, как тысячи лет назад повелось в Северном полушарии, так было и в этот день – было и хорошо, и было солнце.
– Дедушка, а что мы просто так сидим? Давай лучше я плавать буду, и на следующих соревнованиях точно победю! – заявил семилетний Илья, имея в виду непочётное «третье с конца» место на недавних внутренних соревнованиях его плавательной секции.
Обстановка располагала к плаванию. Дед с внуком сидели на песчаном берегу местной речки, чьё неторопливое течение не представляло никакой опасности для ребёнка. Вокруг носились ласточки, и уже с неделю стояло уверенное июньское тепло. Природа налилась зелёным соком и спешила разрастаться и жить. Рядом лежали три удочки, однако дед не испытывал желания расставлять их, предпочтя рыбалке молчаливое созерцание.
– Нет такого слова в русском языке. Нельзя сказать «победю».
– А как сказать? «Побеждю» что ли?
– И такого слова нет. Никак не сказать.
– Это почему? Давай придумаем такое слово…
– Не надо придумывать. Не нужны эти слова. Нет ни «побеждю», ни «победю», потому что неизвестно ещё – победишь ты или нет. Так уж в Россиюшке уложено – не загадывать победу. Бедово это.
– Мммм… Ясно… А почему тогда есть слово «победим»?
– Ну, так когда нас много – мы всегда победим, – усмехнулся дед. – Вместе – сила, известно ведь!
Дед в семье слыл чудаковатым. Сторонился людей и всё больше замыкался в себе. Трепетно относился к словам, сердился иногда ни с того ни с сего. Любил чистоту, но органический мусор раскидывал по палисаднику, а иногда и вовсе бросал за забор. С годами странновато стал произносить слова – медленно и веско, чётко выговаривая буквы и делая необычные ударения или акценты. Из-за этого его речь стала попахивать какой-то патриархальностью и даже язычеством. «В каком-то своём мире живёт… По ходу, параллельное гражданство себе на небесах оформил…» – шутил сын.
– Ну, так можно поплавать или нет? – переспросил Илья.
– Давай поплаваем. Так оно лучше.
– Спасиб, дедуль. Мама в жизни бы не разрешила.
– И тебя спаси Бог, внуче. Спаси и сохрани… А матерь… на то и матерь.
Матери возводят стену перед своими детьми, чтобы их защитить. На пользу ли это? Дед вспоминал сейчас и свою мать, и в общем, изрядно затушёванном уже калейдоскопе воспоминаний, она не потеряла ни остроты, ни яркости. Как наяву. Мать – первое существо для каждого человека и первое слово в любом языке… Всё ли они делают правильно? Нет. Но они делают всё, что могут. Мама – это свято.
– От меня и по лево, внуче. И далёко не плавай.
– Против течения что ль?
– По течению каждый может.
– Ну, ладно.
«Ладно – суть лад – порядок, устой, согласованность, равновесие», – думал себе дед. Почему согласие выражается этим словом? В противоречии мироустройству согласие не имеет веса? Или как согласие с законами мироустройства? Он глянул на потомка. Потомок, фыркая и хлопая по бокам, медленно входил в воду.
– Холодная?
– Нет, деда… Ты лезь и увидишь.
– Я и так вижу. Холодна.
– И что, не поплывёшь?
– Я и так уже плыву…
– Это где ты плывёшь? – оглянулся Илья.
– По веремени, внуче, по веремени.
Время в сознании деда неизбежно растягивалось в сакральное веремие – что-то таинственное, длинное и бесконечное. Похожее на тёмное течение этой небольшой реки, оно неспешно текло из ниоткуда и исчезало в непроглядной дали. «Вервие, веретено – всё это нить», – думал дед. Но веремие, в какой-то точке которого он ощущал и себя, это нечто большее… Течение, являющееся причиной, началом и концом, порядком и строем. Непостижимое и всеобъемлющее.
– Все реки текут, внуче. Все… – резюмировал свою мысль дед.
– И почему?
– Чтобы быть. Что не движется, то умирает.
– Всё, что не движется, умирает? И я умру, если не буду двигаться?
– Точно.
– А если я всегда буду двигаться, я никогда не умру?
– Всё останавливается рано или поздно, Илюш. И умирает.
– Но почему останавливается? Просто так?
– Просто так не бывает. На всё причина.
«Как иначе?» – думал дед. Причина – это «нечто при чине». А чин – это и есть порядок, лад, способ, закон. Любая причина – следствие закона мироздания. Она не бывает просто так.
– Дед, а сколько тебе лет?
– Много, не помню уж.
– А не умирать сложно?
– Не умирать легко. Жить сложно.
– Это почему?
– Потому что «сложно». Потому что сложить надо много всего, чтобы жизнь получилась. А если не слаживать, то не полная она, больная жизнь.
– Это когда болеешь?
– Нет. И да.
– Когда бедный?
– Не так. Бедный – это просто когда беда в самом человеке. От малого ума или ещё как… Но и бедам всегда есть причина. А не когда денег нет. Бедными и с деньгами бывают.
Бедный при деньгах. Одинокий в людях… Омут воспоминаний затягивал старика. Он вспоминал себя. Успех, к которому стремился. Что это? Успех – в русском языке само это слово означает «то, что произошло поспешно». Удача – «то, что даётся». Где здесь был он сам? Но казалось, что во всём – личная заслуга. Поэтому пришла гордость. Не зря предки назвали её этим словом: «отгородиться», «ограда», «городить» – всё это слова того же значения. Гордость возводит вокруг себя стены и начинает не замечать окружающих. Поэтому за гордостью всегда приходит одиночество – состояние, сложенное в нашем языке из слов «один» и «очи». В этом пустом одиночестве, когда человек среди собственных мыслей силится объяснить возникшую неполноценность, душу его неизбежно наполняет разочарование – буквально «разрыв чар», владевших впечатлительной душой. И вот тогда это становится «невыносимым» – то есть «тем, что невозможно вынести». Из души. Никогда.
– Дед, а я стану богатым?
– Господи спаси, ты и так богат, Илюш…
– Это как так, дед? У нас богатство есть?
– Есть у тебя лично. Да ещё прибавится, если не растеряешь. Вдумайся, богатство – это что Бог даёт. Только не замечаешь ты его пока. Проживёшь жизнь, поймёшь.
Какое ему богатство? Исковеркали суть всего. Думают – деньги! Достаток – это, может, и деньги, но и то лишь столько, сколько «достаточно». Но не «богатство». Деньги точно не от Бога. Никогда не было ещё ни с кем такого, чтоб деньги счастье несли. И будет ведь стремиться, добиваться… А что такое стремление? Быстрота, стрела, стремительна – всё это одно слово. А быстрота редко устойчива. «Стремнина» ведь, пропасть. А добиваться – это и вовсе бить нечто и добивать. Никак, саму жизнь… Вот жизнь нас потом и судит. А мы жалуемся на судьбу. Судьба – это и есть суд. Суд самой жизни. Потому этим словом и названа.
– Представь, Илюш, то есть «поставь перед собой навсегда», что есть Великий суд. Не тот, который в Писаниях сказан, а прямо сейчас происходит. И вот все твои слова и поступки судья взвешивает… Имя судьи, как есть – «судьба». И вот как ты поступаешь – так тебе и откликнется. Ложь – в дрожь. Страх – в прах. Совесть – добрая весть. Честный – чистая честь. И будет тебе и богатство, и честь, и радость.
Внук уже не слышал деда. Взбивая воду, он всеми мыслями был там – на будущих соревнованиях и в будущей взрослой жизни, чуть ли не знаменитый пловец, готовый броситься и спасти или выполнить особо важное задание… «Река времени всегда шепчет нам о будущем. Но нам трудно услышать её. Может, потому, что избегаем тишины…
«Не лги ни себе, ни миру. Не разбрасывай слова, а храни их. Нет их лишних, пригодятся. Думай над всем, что делаешь. Всегда спрашивай «почему» и «что», – как молитву, медленно проговаривал дед.
«Нет лжи и нет вины – наступит свобода», – размышлял он. «Свобода» суть два слова – «своё» и «бда», то есть «бытие, бдение, пребывание». То есть это пребывание в чём-то своём, а не чужом. Получается, либо принимаешь закон и делаешь своим, либо свой чин создаёшь, который не противу речи лада мира… Будь, Илюша. Дорога свобода, да ценна.
Не так уж всё мудрено. Не такие уж они непонятные – чин, лад и мiр. Из года в год род людской размышляет и открывает этот закон. Всё, что несёт веремие, – неизменно. Находят люди новое – выражают его словами, складывая новое понятие из существующих, а если не находят слов, то называют так, как чувствуют… В том и мудрость вся. Всё объяснено давно. Кто не додумал ещё – у того мало слов в языке, кто понял – у того язык тяжелее. Только стали забывать смысл того, что говорим… От этого и разлад.
– Деда, деда… – тряс его за шею Илюха. – Ты заснул что ли?!
Очнувшись от своих грёз, дед опознал перед собой широко раскрытые глаза внука, увидел их тревогу и возбуждение, ощутил холод мокрых ладошек, сжимающих его шею.
– Деда, я подумал, что ты устал двигаться и умер!
– Не бойся так за деда, внуче. Когда дед перестанет двигаться и умрёт, он всё равно останется.
– А где ты останешься? Я хочу к тебе приходить.
– Тебе не нужно будет никуда приходить. Я останусь в тебе…
Солнце светило всё так же, ласточки живыми пулями взлетали над речкой и бросались вниз, а вода безмолвно текла… Обняв за спину мокрого внука, грея его своим теплом и чувствуя биение маленького сердца, на песчаном берегу сидел старик. В русском языке слово «счастье» образовано из двух слов и обозначает «соединение с чем-то большим, частью чего являешься».
И так оно и было.
Pulsuz fraqment bitdi.