Kitabı oxu: «Эвелина, или История вступления юной леди в свет», səhifə 7

Письмо XIX

Эвелина –  в продолжение. Утро субботы, 16 апреля

Мадам Дюваль прибыла в сопровождении месье Дюбуа. Удивляюсь, что она решила ввести его в дом, где ему настолько не рады. И в самом деле, странно, что они все время вместе. Хотя, наверное, я бы не придала этому значения, если бы не постоянные шуточки капитана Мирвана о кавалере моей бабушки.

Миссис Мирван приняла обоих гостей с ее обычной любезностью, но капитан тут же рьяно атаковал мадам Дюваль, заявив:

– Ну, мадам, раз уж вы заграничная штучка, расскажите-ка мне: что вам понравилось больше –  теплый предбанник в Ранела или холодная ванна, в которую вы угодили после? Хотя, уверяю вас, вы выглядите так хорошо, что я порекомендовал бы вам окунуться еще разок.

– Ma foi, сэр, –  вскричала мадам Дюваль, –  никто не просил ваших советов, так что придержите их при себе, к тому же это совсем не весело: забрызгаться, простудиться и испортить всю одежду, что бы вы об этом ни думали.

– Забрызгаться, скажете тоже! Да вы чуть не с головой макнулись! Ну-ну, не скромничайте, не стоит портить хорошую историю. Вы сами знаете, на вас нитки сухой не было. Ей-богу, вспомнить без смеха не могу! Бедная несчастная благородная дама в замызганном платье! И при ней горемычный мусье француз, ни дать ни взять –  дохлая крыса из сточной канавы!

– Чем больше нам досталось, тем хуже поступили вы, что не помогли нам: вы тут же смекнули, где мы, ведь пока барахталась в грязи, я совершенно точно слыхала, как вы давитесь от смеха. Чего доброго, вы сами нас и опрокинули, ведь месье Дюбуа уверяет, что его с силой толкнули, иначе он не упал бы.

Капитан рассмеялся так безудержно, что в мою душу действительно закралось сомнение, а так ли он невиновен, хоть он и решительно отрицал свою причастность.

– Так что же, –  продолжала мадам Дюваль, –  ежели вы нас не толкали, то почему не пришли на помощь?

– Кто, я? Вы что, думаете, я бы забыл, что я англичанин –  грязный, отвратительный англичанин?

– Хорошо, сэр, очень хорошо! Но я была дурой, что ждала от вас чего-то лучшего, ну да вы себе верны: вы хотели вышвырнуть меня из окна экипажа в первый же день, как мы встретились. Но я никогда больше не поеду в Ранела с вами, так и знайте! Небось если бы лошади понеслись на меня, пока я валялась в грязной луже, вы бы и пальцем не пошевелили, чтобы спасти меня!

– Господи, разумеется, нет, сударыня, ни за что на свете! Мне слишком хорошо известно ваше мнение о нашей нации, чтобы оскорбить вас предположением, будто французу, вашему заступнику, понадобилась бы моя помощь! Или вы думали, что я и этот мусье поменялись местами: он-де кинул вас в грязь, а я стану помогать из нее выбираться? Ха-ха-ха!

– Очень хорошо, сэр, продолжайте смеяться, это вполне в вашем духе. И все же, если бы месье Дюбуа сам не упал, ни в чьей помощи я не нуждалась бы!

– О, клянусь, мадам, моей помощи вы в жизни не дождались бы. Уж я-то держался от вас подальше. А что до того, что вы слегка окунулись, то вы с мусье промеж себя сами все уладили, а мое дело –  сторона.

– Что же, вы хотите внушить мне мысль, будто месье Дюбуа нарочно сыграл со мной злую шутку?

– Нарочно! Конечно да, а кто-то в этом сомневается? Вы думаете, француз мог бы допустить оплошность? Вот будь он неуклюжим английским парнем, это могло бы произойти и случайно. Но тогда какого черта французы скачут и прыгают с танцмейстерами, ежели не способны устоять на ногах?

В разгар этой перепалки появился сэр Клемент Уиллоби. Он входит в дом свободно, с видом старого знакомого, и эта его непринужденность, которая поражает меня, крайне нравится капитану. В самом деле, сэр Клемент, кажется, успешно изучил нрав хозяина со всеми его причудами.

Сердечно поприветствовав гостя, капитан сказал:

– Вы пришли как раз вовремя, мальчик мой, чтобы рассудить небольшой спор между этой дамой и мной. Вообразите, она пытается убедить меня, будто вовсе не в восторге от того, что мусье давеча макнул ее в лужу.

– Я бы предположил, –  отвечал сэр Клемент со всей серьезностью, –  что дружба между этой леди и джентльменом убережет их от поступков, которые могли бы быть неприятны кому-то из них. Но, возможно, они не обсудили распорядка водных процедур заранее. В таком случае джентльмен, признаюсь, повинен в небрежении. Ведь, по моему скромному мнению, ему следовало для начала спросить у леди, предпочитает ли она землю потверже или помягче, прежде чем уронить ее.

– Очень хорошо, джентльмены, очень хорошо! –  воскликнула мадам Дюваль. –  Вы можете ссорить нас сколько угодно. Но вам меня не одурачить –  я не настолько глупа! Так что довольно, я вижу вас насквозь!

Месье Дюбуа, который едва понимал, о чем идет речь, торжественно выступил в свою защиту по-французски. Он выразил надежду, что присутствующие по меньшей мере признают: он не принадлежит к нации бесчеловечных грубиянов, поэтому намеренно обидеть даму для него абсолютно невозможно. Напротив, пытаясь, как велит долг, спасти и уберечь ее, он пострадал сам. Как именно –  он воздержится рассказывать, но последствия, по всей видимости, будут ощутимы еще много месяцев. Затем с вытянувшимся лицом месье Дюбуа выразил надежду, что никто не сочтет его дальнейшие слова предвзятостью по отношению к англичанам. И все же, насколько он помнит, его неудачное падение приключилось из-за внезапного сильного толчка, а толкнул его –  страшно сказать! –  явно какой-то недоброжелатель. Но для того ли, чтобы унизить месье Дюбуа, заставив его уронить леди, или просто чтобы испортить его одежду, он судить не берется.

Спорам положила конец миссис Мирван, предложив нам всем вместе поехать в музей Кокса⁴¹. Никто возражать не стал, и тотчас же распорядились подать экипажи.

Пока мы спускались, мадам Дюваль с жаром воскликнула:

– Ma foi, я бы дала пятьдесят гиней, только чтобы узнать, кто нас тогда толкнул!

Музей удивителен и великолепен! И все же он доставил мне не так много удовольствия, ведь это всего лишь развлекательная выставка, хоть и замечательная.

Пока мы прогуливались по зале, сэр Клемент Уиллоби спросил, что я думаю об этом потрясающем зрелище.

– Очень красиво и затейливо, –  отвечала я. –  И все же… Я даже не знаю, как сказать… Но, кажется, в нем чего-то не хватает.

– Прекрасно подмечено! –  воскликнул он. –  Вы в точности описали мои собственные чувства, но так, как мне бы в жизни не удалось. Я и не сомневался, что у вас настолько тонкий вкус: ему едва ли можно угодить в ущерб разуму.

– Pardi, –  воскликнула мадам Дюваль. –  Какие вы оба капризные! Если вам не понравилось, так значит вам вообще не угодишь, потому что это роскошнейшее, прелестнейшее, изящнейшее действо, какое я только видела в Англии.

– Хех, –  усмехнулся капитан, –  небось оно в вашем французском вкусе? Не удивлюсь, ведь это всего лишь дурацкие финтифлюшки! Приятель, а ну-ка, расскажи, какая от всего этого польза? –  спросил он, повернувшись к служителю, рассказывавшему об экспонатах. –  А то я по части фокусов не силен.

– Польза, скажете тоже! –  заносчиво повторила мадам Дюваль. –  Бог ты мой, неужто во всем должна быть польза!

– Как же, сэр, –  отвечал смотритель музея, –  сложность механизмов, мастерство исполнения… Право, сэр, любой человек со вкусом оценит полезность таких удивительных изобретений.

– Тогда, сэр, –  отвечал капитан, –  этот ваш «человек со вкусом» –  либо хлыщ, либо француз, хотя, если на то пошло, это одно и то же.

Тут наше внимание привлек механический ананас: он внезапно открылся, внутри обнаружилось гнездо с птицами, которые тотчас же запели.

– О, –  воскликнула мадам Дюваль, –  это еще красивее, чем все остальное! Уж сколько я путешествовала, а ничего более илигантного в жизни не видывала!

– Слышь, друг, –  подмигнул капитан, –  у тебя еще одного ананаса не найдется?

– Сэр?..

– Коли найдется, давай его сюда, но без птиц. Я, видишь ли, не француз, и съел бы что-нибудь посытнее!

Поход в музей закончился концертом механической музыки. Я не поняла, как и кто ее исполнял, но впечатление она произвела очень приятное. Мадам Дюваль была в восторге, а капитан так кривлялся, передразнивая ее, что привлек всеобщее внимание. Во время исполнения Коронационного гимна⁴², пока мадам Дюваль отбивала такт и всячески выражала свое восхищение, он внезапно попросил нюхательную соль⁴³. Какая-то дама, подумав, что кому-то стало дурно, любезно одолжила капитану свою, и он немедленно сунул флакон под нос бедной мадам Дюваль. Та невольно вдохнула так сильно, что закричала от внезапной боли и удивления. Придя в себя, она принялась упрекать его со своей обычной запальчивостью, но капитан уверял, что сделал это лишь из дружбы, дескать, ему подумалось, будто она от восторга впала в истерику. Такое оправдание нисколько не успокоило мадам Дюваль, и вспыхнула бурная ссора, однако ее гнев все больше веселил капитана. По правде сказать, он так громко смеется и разговаривает на публике, что мы зачастую стыдимся его общества.

Несмотря на все свое негодование, мадам Дюваль глазом не моргнув вернулась обедать на Куин-Энн-стрит. Миссис Мирван заказала нам места в Друри-Лейн и пригласила мадам Дюваль присоединиться к нам, хотя и чувствовала себя неуютно в ее обществе. Однако та была сильно простужена и предпочла отправиться домой лечиться. Я ей очень сочувствовала, но не могла не порадоваться, что мадам Дюваль не поехала с нами, потому что она –  нет, не скажу! –  ну совсем не такая, как все!

Письмо XX

Эвелина –  в продолжение

Наши места были в первом ряду боковой ложи. Сэр Клемент Уиллоби, который знал, что мы приедем, встретил нас у дверей театра и помог нам выйти из экипажа.

Мы уселись. Не прошло и пяти минут, как лорд Орвилл, которого мы заметили в ближней к сцене ложе⁴⁴, подошел к нам. Он почтил нас своим обществом на весь вечер. И мисс Мирван, и я порадовались, что мадам Дюваль нет, так как надеялись насладиться беседой, не отвлекаясь на ее бесконечные ссоры с капитаном. Но вскоре я поняла, что присутствие мадам Дюваль мало что изменило бы, ведь я не только не смела и слова вымолвить – я не знала даже, куда девать глаза.

Пьеса называлась «Любовь за любовь»⁴⁵, и, хотя она очень остроумна и развлекательна, я надеюсь, что никогда больше ее не увижу, потому что она ужасно нескромная, и это самое мягкое слово, какое я могу употребить. Мисс Мирван и я постоянно смущались и не только не могли сами делать какие-то замечания о пьесе, но и не осмеливались слушать чужие. Это было особенно досадно, потому что лорд Орвилл пребывал в прекрасном расположении духа и говорил крайне интересные вещи.

Когда пьеса закончилась, я понадеялась, что почувствую себя менее скованно, ведь мы намеревались остаться посмотреть фарс⁴⁶. Но едва упал занавес, как дверь ложи открылась, и вошел мистер Ловел –  тот самый наглый пижон, из-за которого я подверглась насмешкам на балу, где впервые увидела лорда Орвилла.

Я отвернулась и заговорила с мисс Мирван, потому что хотела избежать беседы с мистером Ловелом –  но тщетно. Как только он засвидетельствовал свое почтение лорду Орвиллу и сэру Клементу Уиллоби, которые отвечали очень холодно, этот джентльмен наклонился ко мне и промолвил:

– Надеюсь, сударыня, вы пребываете в полном здравии с тех пор, как я имел честь –  тысячу раз прощу прощения, я едва не сказал, что имел честь танцевать с вами! –  однако я имел честь видеть вас танцующей?

Он говорил с таким самодовольством, что я не сомневалась: он заготовил эту речь заранее, судя по намекам на мое поведение на балу. Поэтому я едва кивнула, но ничего не ответила.

Помолчав немного, он снова обратился ко мне, небрежно осведомившись:

– Полагаю, сударыня, вы никогда прежде не бывали в Лондоне?

– Нет, сэр.

– Так я и думал. Без сомнения, сударыня, вам все здесь в новинку. Наши обычаи, наши манеры и les étiquettes de nous autres⁴⁷ совсем не похожи на то, к чему вы привыкли. Вероятно, сударыня, вы живете в уединении довольно далеко от столицы?

Я была так смущена его насмешливыми речами, что не вымолвила ни слова в ответ, хотя теперь я думаю, что моя досада лишь порадовала и подстегнула его.

– Надеюсь, воздух, которым мы здесь дышим, сударыня, хоть он и непривычен вам, –  продолжал Ловел напыщенно, –  не был пагубен для вашего здоровья?

– Мистер Ловел, –  вмешался лорд Орвилл, –  разве ваши глаза не подсказывают ответ на ваш вопрос?

– О, милорд, –  отвечал он, –  если бы здоровье было единственной причиной румянца на щеках у дамы, мне хватило бы одного взгляда, чтобы развеять все сомнения, однако…

– Ну-ну, –  вскричала миссис Мирван, –  я попрошу воздержаться от подобных намеков! Румянец мисс Энвилл, благодаря вашим стараниям, в самом деле стал ярче, но уверяю вас, не в ваших силах сделать его бледнее.

– Клянусь честью, сударыня, –  отвечал Ловел, –  вы ко мне несправедливы; я вовсе не предполагал, что заменителем здоровья стали румяна, но, право же, дамы краснеют от стольких причин:  внезапный гнев, mauvaise honte⁴⁸ и тому подобное –  так что я не дерзну судить, чем именно вызван румянец.

– Что до подобных причин, –  вскричал капитан, –  то покраснеет девица или нет, зависит от тех, с кем она водится.

– Верно подмечено, капитан! –  отвечал сэр Клемент. –  А вот природный цвет лица вовсе не зависит от вспышек гнева или любых других случайных обстоятельств.

– Право же, –  продолжал капитан, –  вот взять меня: прямо сейчас моя физиономия ничем не отличается от всех других, но коли меня рассердить –  черт побери, я побагровел бы под стать здешним нарумяненным Иезавелям⁴⁹, уж как бы они там ни размалевались.

– Но разница между природным и искусственным цветом лица, по-моему, очень заметна, –  промолвил лорд Орвилл. –  Природный цвет лица неоднороден и переменчив, искусственный же –  застывший, слишком гладкий и ровный. Ему не хватает живости, теплоты, чего-то невыразимого… Даже сейчас, любуясь подобным чудом, я не в силах его описать.

– Ваша светлость, –  ввернул сэр Клемент, –  известный знаток красоты.

– А вы, сэр Клемент, ее восторженный почитатель.

– С гордостью это признаю! –  вскричал сэр Клемент. –  И восторг мой –  в подобном обществе –  просто-напросто следствие того, что я не слеп.

– Да хватит уже пустословить! –  вмешался капитан. –  Женщины и без того слишком много о себе мнят, нечего раздувать их тщеславие еще больше.

– Приказ командира –  закон! –  согласился сэр Клемент. –  Поэтому давайте сменим тему. Скажите, дамы, развлекла ли вас пьеса?

– Недостаток развлекательности в данном случае –  наименьшее из зол, –  заметила миссис Мирван. –  Но в этой пьесе слишком много спорных моментов, которые лучше было бы убрать.

– Рискну ответить за дам, –  подхватил лорд Орвилл, –  поскольку я уверен, что это не та пьеса, которая могла бы снискать их одобрение.

– Небось, она недостаточно сентиментальна или слишком хороша для них! –  воскликнул капитан. –  Я вам так скажу: это одна из лучших комедий на английском языке, и в одной ее сцене больше остроумия, чем во всех новых пьесах вместе взятых!

– Что до меня, –  заявил мистер Ловел, –  я, признаюсь, редко прислушиваюсь к актерам. Я слишком занят, глядя по сторонам и высматривая знакомых; право же, мне некогда обращать внимание на сцену. Скажите, –  поинтересовался он, внимательно разглядывая бриллиантовый перстень на своем мизинце, –  скажите, а что за пьесу сегодня давали?

– Какого черта! –  вскричал капитан. –  Вы ходите в театр, не зная, какую пьесу дают?

– О да, сэр, да! Очень часто: у меня нет времени читать программки. В театр ходишь просто повидаться с друзьями и продемонстрировать, что ты еще жив.

– Ха-ха-ха! –  расхохотался капитан. –  И это стоит вам пять шиллингов за вечер –  просто чтобы продемонстрировать, что вы живы! Ей-богу, все мои друзья решат, что я мертв и похоронен, прежде чем я пойду ради них на такие расходы! Как бы там ни было –  уж можете мне поверить –  они вас быстренько разыщут, коли у вас будет что им предложить. Так вы проторчали здесь все это время, не зная, какую пьесу играют?

– Воля ваша, сэр, пьеса требует так много внимания… Если ее слушать, то того гляди заснешь! Ведь к вечеру так устаешь –  от обеда… или вина… или от парламентских заседаний…  или от ученья… Так что следить за сюжетом ну совершенно невозможно! Но если задуматься, кажется, у меня в кармане завалялась программка. Да вот же она –  «Любовь за любовь»! –  точно! Ха-ха! Как я мог быть таким глупцом!

– С легкостью, уверяю вас! –  фыркнул капитан. –  Клянусь, ничего смешнее в жизни не слыхивал! Прийти в театр и не знать, что за пьесу дают! Вы, наверное, так никогда и не поняли бы, слушали ли вы настоящую оперу или уличных скрипачей с их пиликаньем! Ха-ха-ха! Вам стоило бы приглядеться к мистеру Тэттлу⁵⁰ из сегодняшней комедии!

Это саркастическое замечание вызвало всеобщую улыбку, а мистер Ловел покраснел. Повернувшись к капитану с высокомерным видом, свидетельствующим, что у него готов ответ, он парировал:

– Позвольте спросить, сэр, что вы думаете о некоем мистере Бене, еще одном герое пьесы?

Капитан, поглядев на фата с величайшим презрением, громко ответил:

– Что я о нем думаю? Думаю, вот он-то настоящий мужчина!

А затем, глядя прямо в лицо мистеру Ловелу, он изо всех сил стукнул тростью по полу. Тот вздрогнул, однако сделал вид, что ничего не заметил. Некоторое время Ловел грыз ногти в явном смущении, а затем резко повернулся ко мне и с насмешкой осведомился:

– На меня произвела сильнейшее впечатление молодая леди из провинции, мисс Прю⁵¹. Скажите, что вы думаете о ней, сударыня?

– Я, сэр, –  воскликнула я, до глубины души задетая его репликой, –  я думаю… Что вовсе ничего о ней не думаю!

– Сударыня, вы, право, непомерно удивляете меня! Mais, apparemment ce n’est qu’une façon de parler⁵²? Хотя должен попросить у вас прощения, ведь вы, наверное, не понимаете по-французски?

Я не стала отвечать на эту возмутительную грубость, но сэр Клемент с жаром вскричал:

– Как вам только в голову пришло, будто бы эта мисс Прю могла хоть на секунду привлечь внимание мисс Энвилл!

– О, сэр, –  ответил мистер Ловел, –  это же первая роль в пьесе! Так прекрасно выписанная –  самое то! Истинно деревенское воспитание! Провинциальное невежество как есть! Ха-ха-ха! Восхитительно переданный образ, клянусь честью!

Я едва не расплакалась от такой наглости. И все же, несмотря на огорчение, я не могла, одновременно глядя на лорда Орвилла и этого человека, сожалеть о том, что некогда дала последнему повод для неудовольствия.

– Единственная достойная упоминания при наших дамах женщина в пьесе –  это Анжелика⁵³, –  заявил лорд Орвилл.

– Анжелика –  благородная девушка! –  вскричал сэр Клемент. –  Она сурово испытывает своего избранника, но щедро вознаграждает его.

– И все же, испытывая его так долго, –  вставила миссис Мирван, –  она, кажется, слишком хорошо осознает свою власть над ним.

– Так как миссис Мирван позволила мне высказаться, –  добавил лорд Орвилл, –  я дерзну заметить, что Анжелика отдает ему свою руку скорее с видом благодетельницы, нежели с нежностью возлюбленной. Щедрость без нежности, как остроумие, не подкрепленное здравым смыслом, обычно приносит столько же боли, сколько радости. Неопределенность, в которой Анжелика держит Валентина, то, как она нарочно выводит его из себя, –  все это создает нелестное впечатление о ней самой.

– Милорд, –  отвечал мистер Ловел, –  все же нужно признать, что неопределенность у наших леди нынче не в моде. Более того, они говорят, скажу я вам (тут он взял понюшку табаку), –  надеюсь, это неправда, –  но они говорят, что мы сделались слишком застенчивы и робки.

Занавес поднялся, и беседа прервалась. Мистер Ловел, обнаружив, что мы намерены смотреть спектакль, покинул ложу. Как странно, сэр, что этому человеку мало фатовства и глупости, которые присущи ему от природы –  он хочет больше! Ведь то, что он сказал о Тэттле и мисс Прю, убедило меня, что на самом-то деле пьесу он смотрел, но так смешон и нелеп, что притворяется, будто бы ничего о ней не знает.

Как же подло и нагло с его стороны обращаться со мной в такой манере! Я от души надеюсь, что больше никогда его не увижу. Я бы презирала его, как фата, даже если бы он со мной вовсе не заговаривал, но теперь, когда он затаил на меня обиду за мое якобы пренебрежение, я его по-настоящему боюсь.

Фарс назывался «Ловкий пройдоха»⁵⁴, и лорд Орвилл считает, что это самая отточенная и изящная вещица, когда-либо написанная на английском.

По пути домой миссис Мирван очень меня напугала. По ее словам, этот мистер Ловел так обижен на мое поведение, что посчитал бы это достаточным поводом для дуэли, будь он столь же храбр, сколь рассержен.

Я в ужасе от одной этой мысли. Святые небеса! Чтобы такой легкомысленный глупец был так мстителен! Но если смелость могла бы побудить его бросить вызов лорду Орвиллу, то как же я рада, что он труслив и довольствуется злобными нападками на меня! Но мы вскоре покинем город, и, надеюсь, я больше никогда с ним не встречусь.

Я несколько утешилась, услышав от мисс Мирван, что, пока мистер Ловел разговаривал со мной так бесцеремонно, лорд Орвилл смотрел на него с неподдельным возмущением.

Как же жаль, что не существует книги правил и обычаев à la mode⁵⁵, которую давали бы читать всем молодым людям при первом выходе в свет.

Сегодня мы едем в оперу, и я надеюсь получить от вечера большое удовольствие. Будут все те же, что и в прошлый раз, ведь лорд Орвилл обещал присоединиться к нам на месте.