© Галина Чернышова, 2023
ISBN 978-5-0059-8365-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
А знаешь, я до сих пор играю в куклы. Одна из них – в платочке, легкодоступна. Всегда на полочке подсознания – замурзанная до жути от частого докапывания до сути. Чем извожу себя? Пытаюсь не жить узелками, что в косах её, распутывая их снами, часто вспоминаю события из прошлого – там разное, но почему-то меньше хорошего. Вдыхаю полынный запах ветхого наряда, страдаю, и знаешь, я этому совсем не рада. Просто настойчиво до безумия расплетаю косы чернявые, особенно в полнолуние, оборачиваясь печалью лунного бога. Ты в это время меня просто не трогай. Заново косы затяну бугорками и на время забуду, ведь кукла того, что сбылось, неподсудна.
Ещё одна милая фигурка – в фаворе, всё время со мной, вечно плавает в моём море, которое отзывается на повседневное, течением слёз наполняясь. Иногда настоящее сгинет в глубине души теряясь, и снова на берег – просушит кукла одежду – и вот я как все. Тащу на себе равнодушно как прежде дел ворох серый на пару с сухою куклой. Тело её всегда чисто вымыто морем души моей хрупкой.
А третью… Вымаливаю у справедливого бога – дай, боже, мне её хотя бы потрогать. Локоны куклы той светлые, надеждой позолоченные, её одеяние – чистое, никакой болью не загрязнённое. Играй с ней, боже, поосторожней, пусть будет у будущего моего меньше дорог тревожных. Пусть впереди будет всё, но больше хорошего.
Рассыпется в небе звёздное крошево, и там, где скрывается рай за воротами, куклы поют симфонию нотами жизни моей, а ты, боже, послушай то трио – ансамбль их звучит совсем не фальшиво, так же и я жить стараюсь, играя в куклы…
Теперь понимаешь, почему глаза мои мечтательно-грустны?
Август. Пруд, как грошик
запылённый,
Изумруда блёклого среди.
Пацанва ватагой окрылённой
С берега замшелого летит —
Э-ге-гей! – доносится лихое
И стихает в беспокойном сне…
Подоконник. Тень от каланхоэ,
И рассвет в глубокой тишине,
От которой лопнут перепонки,
Если тишину не разболтать
Стрёкотом, тех давешних, девчонок
В мотыльковых платьишках —
спросонок вымелькнут —
и спрячутся опять
За окном, как близорукой линзой,
Чтобы сгинуть где-то вдалеке…
Гладит солнце лоб по-матерински,
Небо в пруд раскинулось старинный —
И не спишь у жизни на крючке.
Ну, полно кукситься – подумаешь, сезон
Почти закрыт, и лето догорает.
Выстукивают бодрое come on
По рельсам оголтелые трамваи.
Давай, иди к прохладе сентября —
Не мешкай на пороге нашим-вашим.
Прислушайся – ритмично говорят
Дожди по пустоте свободных пашен,
Раздолен шаг порывистых ветров —
До взлёта в поднебесные лазури.
Вон и меня куда-то унесло —
Последние денёчки – август курит
Немного нервно – по утрам туман,
И птичий грай к неумолимой коде.
Простимся на мотив Uma2rman,
Пускай всё отшумевшее уходит.
Всё глубже строчки о тебе и меланхолии,
Кто эту осень в чувствах разберёт…
Температуры непогодной нолики
С простудной хрипотцой душевных нот.
Сорву ли я дождливые овации?
Тоска не по колено, а по грудь.
Элегий наступающие грации
Надежде зябкой преграждают путь,
Выписывая птичьими длиннотами
По тяготам свинцово-низких туч.
Молитвенно рифмую для кого-то там,
Кто верой и прощением могуч.
Но вечность топит слов моих кораблики,
Бесславные в огромности небес.
Как все мои незначимые паблики,
Где я всем сердцем, молча, о тебе.
Нет, не про осень. Другое начало,
Чуть позитивнее или небрежней.
Тучное небо. Надежды мочало
Гонится прочь – не становишься прежней,
В классике жанра подмен декораций,
Старый сценарий, закапанный ливнем,
Надо по-новой писать постараться,
Чуть помудрее и меньше наива —
В части про злато – багрец ожиданий,
Молча слетает листок красноватый.
Для продолжения ищешь в тумане,
Что потерялось с годами когда-то.
Звук ненадёжный, и ветер сквознячит,
Птичьи прощанья куском эпизода.
И не до мёда – успеть бы на хрящик,
Хрящик свиной – самолётная кода.
Выше. Сильнее. Быстрее и дальше,
Осень не спросит. Запрячешь теплее
Мысли без скучных элегий и фальши,
Что в глубине, не надеясь, имеешь.
Пестаешь слово – несказанным, малым
От сентября к ноябрю послесловий.
Где-то стучится любовь запоздало
В ритме дождя по стареющей кровле.
В стороне держаться не получится,
Обступила осень, оплела.
Палит солнца золотая лучница
Недолётом вешнего тепла.
Бабье лето счастья ждёт старательно
Под прохладный ветерный запой,
А лазурь в застиранном халатике
Провожает полдень на покой…
До прожилок пепельных иссохшая
На просвет расцвечена листва,
Как моя, в воспоминаньях прошлого,
Детская давнишняя пора,
У которой платье ситца ветхого,
А в кармане камешек и жук,
На колене ссадина приметная
И мотор из пяток да из рук,
Дальше убегает за околицу…
Осень возвращается – даёт
Выросшую в мудростях бессонницу
И стихов непрерванный полёт.
Съедает день чернильница покоя,
Приходит сон – крылат и невредим.
Созвездия выныривают в поле
Из мрака тёмно-дышащих глубин.
Сознание, уставшее трудиться,
Считает верноподданных овец.
И вяжет месяц острый, словно
спица,
Наряд из туч на буйной голове
Ночного городского повседневья.
Утихомирив свет – ярчит неон.
И тычутся осенние деревья
За снежной верой в снулый
небосклон.
Режим осёдлый, режим свободы из точки в точку,
Где всяк рассчётлив у кукловода поодиночке,
Где от рассвета и до заката одно и то же,
Мотив пропетый, как гимн солдата, а слева гложет.
В машинной течке уходят годы, эпохи, эры,
И ставим свечки за легкость коды, за трудность веры.
Над площадями бунтуют ветры, но флаги реют,
А мы локтями под серым фетром за эпопею,
Чтоб выше скопом, забив на душу, богов и правду,
В инетном топе реал задушен до лайков к ряду,
И город вторит – по смогу звуки в тумане сизом,
Трамвай в мажоре звенит со скуки, полёты – низом.
Быть может, ливень. Скорее, дождик. Мельчают вёсны.
Ещё могли бы. Под птичий окрик. Пока не поздно.
Перепадёт нам стылости да хмурости,
Идёт на убыль золотой октябрь.
Всё как по нотам – в листопадной бурости
Родится переменчивый ноябрь
И поведёт к зиме по первой снежности,
Протянет паром, ливнем и тоской,
По изморози с приплетённой нежностью
На ветках акварели городской.
И станем улыбаться опрометчиво,
Припоминая лучшие года,
Под мороси туманящее сечиво
Без солнечного света голодать
Начнём как все – чернильными вечёрками
Выписывать задуманную впрок
Невнятную надежду, что задворками
Искусство спрячет в дальний уголок —
Медвежий – с передержкой до весеннего,
Я расскажу тебе когда-нибудь,
Как по теплу раскрыться до бесценного,
Теряя трезвость, голову и суть,
Укутайся и не гневи душевное,
За пазухой пригретое тобой,
Пока кричит по высям ненапевное,
И катит солнце старою арбой,
Куда-то далеко до невозможности,
Ссылая птиц для будущего дня.
Пока ноябрь придумывает сложности,
Ты в непогоде не забудь меня.
Нестройную по мыслям и ранимую,
Слагающую вечно не о том,
За далями туманными, незримыми,
Склонённую над гаджетным листом.
Не осталось мудрости, совсем не осталось,
близко к небу – и детство лишь задержалось,
будто теплится где блаженная малость,
и бредёшь налегке.
Без печалей, тоски на ходу приручённо-малом,
водит солнце своим ярким-жарким жалом,
а вокруг восторгаться чему – навалом,
здравствуй, жизнь.
Что же раньше ко мне ты неправым боком,
всё грустилось, писалось об одиноком,
а теперь не сбрендить бы ненароком
от твоих щедрот.
От травинок, снегов и небес широких,
выдыхаются ахи, забыв про охи,
поисхожены все, что дала, дороги,
говоришь спасибо, а ну как протянешь ноги —
оттянуть бы срок.
Чтобы вдоволь нарадоваться, голубиным – крошки,
журавлю – до свиданья, туда же кошки,
что скреблись на душе, и летают мошки,
мотыльков-то нет.
Вот жеж счастья-то привалило!
Лишь бы жить, любить? Не до жиру,
от любви пойдёшь гол-сокол по миру,
потерять себя.
Красота то какая! Свободы – поле,
и не думаешь – пуще ли той неволи,
от которой плакаться бабьей доле —
выноси святых!
Сколько света на выходе из тоннеля,
и идёшь туда еле-еле,
и летишь без балласта тела,
и смеяться не надоело —
здравствуй, бог.
Кому чего, а мне бы слов попроще —
Бесхитростных мыслишек хоровод…
Порыв ворвётся в стан поникшей рощи,
И уворует ветер колоброд
Всё, что давно отжито и отпето,
На ветках, обездоленных житьём,
Прожилки опадающего цвета
И вялого никчёмья окоём.
А что ещё печальней и тоскливей,
Чем провожать парящий листопад?
И ни одним летящим не сфальшивить,
И ни одним упавшим не распять,
Ту пядь земли, прибитую дождями,
Которым до надежды дела нет,
Как смысла нет за дальними морями
Искать свой бывший негасимый свет.
Ущербная чашка и месяц ущербный,
Устали к ночи оголённые нервы,
Вихрастые мысли приглажены тишью…
Крадётся тоска – осторожною мышью,
Чуть-чуть прихлебнёшь негорячего чаю,
Тот час ускользнёт до норушкина края,
До вылазки новой.
У крысы церковной
Моей обнищавшей расхристанной
радости
Уже не таятся любовные
сладости,
Их съела тоска сероватой
сюжетности —
Плывёт тишина по квадратной
окрестности,
Обходит дозором из чрева буфетного,
И не имея ко мне ни конкретного
Плана, ни слова —
вальяжно спускается,
И тонет в ней крыса расхристанной
радости,
Ущербная чашка вовсю улыбается,
И мается мне. Осенины, но мается.
Глаголы глаголят на дне тишины.
Мы ра-зоб-щены, безответны. Забыты.
И месяц ущербный висит у корыта
Разбитого – звёзды всё
падают, падают —
Растасканы смыслы
дрянными цитатами.
Спать.
Уломать себя счётом с баранами
И плыть по реке половодности снов.
Без тела,
С поющей душой акапелла —
До зимнего
нового
в жизни
задела.
И этот солнечный костёр, что расходился предзакатно,
Был напоследок так остёр, скрывая собственные пятна.
В твоих зелёных отражал чего-то сходное с прощаньем,
И в лужах кинутых зеркал, как отблеск плыло обещанье
По обнищанью глубины, по тишине кругов и точек
За невозвратностью черты моих невыдержанных строчек,
А текст – а так ли важен текст в остуде дня осенней были?
Когда мечты лазурный жест по взмаху удалённых крыльев —
Так резво галочкой мельчил, для галочки воспоминаний…
И солнца угасавший пыл… И месяц с прожитым в кармане…
Послышится дождливый говорок,
Октябрь такой – по лужам часто шепчет.
Мой городок отдастся с первых строк,
Провинциальный выдавая рэпчик.
По водостокам отведёт тоску,
Сольются слёзы в шумные потоки,
И загремят трамваи по мосту
Под ветренно-порывистые охи.
Чуть вздрогну от сигналящих машин,
Придумывая новые мотивы,
И растворят меня мокредь да сплин
В размытой говорящей перспективе,
Опять же в даль – куда же без неё,
Движенье – жизнь – без строгого порядка
Пойдёт в отрыв забытое бельё
С балконной туго вытянутой грядки.
И громче дождь. И к небу – рукава,
Но пояс запаясничает в жестах.
И, облетая, упадут слова
С деревьев в чернозём ненастной мессы,
Где стихнет всё. Поверь, пойму ветра,
Когда до дома вытолкают в спину,
Чтоб я как все, мой город, из тепла
Чинила быт – свой местечковый примус.
И раздувала тлеющий огонь,
Не прячась за бесцветным захолустьем,
Из череды заботливых погонь
За повседневным. Нужным. Безыскусным.
Приглядишься – город за туманом,
Как тайга натыканных домов,
А носы у любопытных кранов
Задевают стайки облаков,
По волнам ветров шуршат аллеи,
Надевая в марево стволы.
Одиноко офисы темнеют
До рабочей утренней поры,
И трамвай, как сердце городское,
Нарушает рваным тишину.
Зреет дождь с печальных перепоев
Из набрякших думок про весну.
И туман – минута за минутой —
Опускает занавес к ногам,
И сбегаешь мысленно к кому-то,
В краткий миг, что бытом не опутан,
К тем – недостижимым – берегам.
Мир отчаян, когда за двадцать: три аккорда, три буквы, дым,
Тем желаннее целоваться, строить собственный энный Рим.
Как болтались по переулкам с сигаретками невзатяг,
Отдавался свободе гулко к горизонту идущий шаг.
Мир налажен за тридцать, сорок, время – деньги – всё по уму,
У души недовольный морок по вопросам зачем, к чему.
Омут глаз с чертовщиной в ряске отражал то реал, то сон —
А на небе старела сказка, и линял розоватый слон.
Мир мудреет в полста и свыше, тучи словно излом бровей,
Оседают от мыслей крыши, и редеет толпа людей.
И толкаются одиночки в разговорах о том, о сём,
Как рождаемся без сорочек, так без них… нет, ещё споём,
Пусть в безвестности – самый цимус
быть в искусстве и верить в свет,
Что до внутренней хиросимы – там руины из бывших бед
Пересыпаны нафталином – и свобода а-ля тюрьма.
Путь короче, горбатей спины – и доверие без ума.
Pulsuz fraqment bitdi.