Из Гришкиных детей уцелела одна дочь. Сын погиб в первые же дни войны, записавшись добровольцем. Оленька умерла в 1943 году у станка, отработав смену в восемнадцать часов. Она так и не поверила, что её Гриша не вернётся.
В 1964 году деревяшки, где жил Гришка, снесли, а в 1967 году сдали пять новеньких хрущёвок. Хрущёвка № 17 заселилась в декабре. Новосёлы встречали 1968 год прямо на лестничных площадках, ходили друг к другу в гости, чокались кружками, фужерами и бокалами с шампанским, загадывая и предвкушая новую жизнь в светлых квартирах.
Поповский дом стоял долго. Сорванцы из соседних хрущёвок воровали из поповского сада райские яблочки. А к Олимпиаде80 и поповский дом снесли.
Телесные радости Тимофея Ивановича
Тимофей Иванович – солидный мужчина. В возрасте, но не старый. Это он так определял своё положение на оси ординат жизни от рождения до смерти. Уже многое пройдено, но ещё есть доступные радости для души и тела. И не только пищевые. Но и духовные.
Так думал Тимофей Иванович, размышляя по вечерам. Радости перечислял – вкусовые, духовные, а дальше старался не думать. Потому что из сексуальных, ну то есть телесных радостей, доступна ему была лишь жена. А у жены Зоеньки из радостей остались только вкусовые – поесть повкуснее, а из духовных – повоспитывать Тимофея Ивановича, да ещё пожаловаться на него подругам.
А телесные радости Зоенька и с молодости считала не радостями, а грязью. Поэтому и у Тимофея Ивановича телесные радости отсутствовали. Случались, иногда, по большим праздникам. На день рождения там или на Новый год. И всё. Зоенька терпела мужественно, сжав зубы и закрыв глаза.
Потому что перед свадьбой ей мама наказала: хочешь замуж – придётся терпеть. Иначе этот кобель, ну не Тимоша, а вообще – муж, уйдёт. Против Тимоши мама Зоеньки ничего не имела. Славный такой Тимоша, добрый, немного увалень, но представить, что он её Зоеньку обидит – невозможно. Поэтому как мужа для дочери она его утвердила. И работа у Тимоши хорошая, к свадьбе уже мастером участка стал.
Да, Тимоша – хороший, вполне хороший для дочери. А вот муж, как понятие вообще – непременно кобель. Поэтому его надо держать в строгости и обучать командам всяким полезным: «подай», «принеси», «ко мне». Но иногда и поощрять тоже надо, не без этого, а то кобелинство мужское взыграет, и всё – муж потерян. Иногда удивлялась мама Зоеньки в разговорах с подругами, что за функция дурацкая у мужей – кобелинство это? Для чего она нужна? Ведь и так хорошо.
Почему так сложно в голове у мамы Зоеньки было устроено, никто не знал. Даже сама мама Зоеньки не знала. Да и не задумывалась, надо сказать. Задумывалась она о более важных, на её взгляд, вещах – о заготовках на зиму, о новой вязаной шапочке, о тёплых рейтузах для дочери и о воспитании всех, кто попадался под руку. Простая и добрая была женщина.
Добра ко всем, ну, кроме мужей. Любых. Всех попадавших в её окружение – подруг, сестёр, дочери и даже знаменитостей, о коих любила почитывать перед сном. Ко всем мужьям она питала недоверие, изза этой самой включавшейся у них после свадьбы опасной функции. Которая, по её мнению, всё и портила.
И правду сказать, опасная это была функция.
* * *
Тимофей Иванович всё чаще перед сном стал размышлять о недополученных телесных радостях. За всю жизнь накопилось, наверное. Он стал больше гулять, и всё старался один выйти на прогулку, без Зоеньки. Потому что лето хоть и холодное в этом году выдалось, но всё же женщины не в шубах, коечто видно. Это очень волновало Тимофея Ивановича, ну то, что было видно у женщин.
На прогулки он стал долго и серьёзно собираться: сандалии почти не ношенные, носки обязательно новые, не растянутые. В летние брюки – новый, подаренный коллегами на день рождения ремень. Пригодился. Затягивал на самую дальнюю из возможных дырочек ремня свой округлившийся в последнее время живот и подтягивал брюки на талию, отчего брюки становились коротковатыми. Осматривал себя придирчиво в зеркало и ещё долго выбирал галстук. Обычно с галстуком не ладилось, то к настроению не подходит, то к цвету лица.
Зоенька не замечала его изменившегося настроения за своими обычными заботами. Урожай собрать, дача, подружки – не до выбранного цвета галстука. Она и к себе так же относилась. Утром натянула, что есть чистое, и всё. Кофта в цветочек синий, юбка с богатым хищным принтом, и хорошо. Всё, насколько, возможно, в миропонимании Зоеньки – модно. Но не слишком. Она женщина серьёзная, не позволит себе глупостей. Поэтому Тимофею Ивановичу и удавалось ускользнуть незамеченным при всех своих приготовлениях.
Он ходил по улицам и разглядывая женщин.
Сначала он присматривался к женщинам своего возраста. Робко улыбался. Ловил взгляды. Но женщины возраста Зоеньки были такими же замотанными, как и его жена. Телесные радости их не интересовали. Они были с сумками, полными продуктов, уставшие, с натруженными руками и варикозными ногами. Улыбок Тимофея Ивановича они не видели, или не хотели замечать.
Тимофей Иванович пытался смотреть на красивых, ухоженных женщин своего возраста в автомобилях. Они безразлично проезжали мимо, не замечая его. Както раз одна такая дамочка даже специально окатила Тимофея Ивановича грязной водой, газанув в громадной луже. Он расстроился, пришёл домой мокрый, поникший, с тёмными пятнами на летних светлых брюках. Зоенька изругала непутёвого мужа и долго отстирывала брюки Тимофея Ивановича.
Он сидел в семейных цветастых и линялых трусах в кресле, поджав ноги в пупырышках, почемуто не снимая мокрые новые носки, и чувствовал себя несчастным. Злился на Зоеньку, которая намыливала его штаны и ворчала в ванной. И вдруг поймал себя на мысли, что он сейчас почти изменил жене, ну, по крайней мере, в мыслях, с той женщиной, облившей его грязной водой, и Зоенька сейчас собственноручно смывает следы его преступления с брюк. Это так возбудило Тимофея Ивановича, что он решительно встал, ворвался к Зоеньке в ванную комнату и задрал её юбку.
У Зоеньки ломило поясницу. Она сегодня целый день мыла полы, крутила банки с заготовками и очень устала. Она сердилась на мужа, что он уляпал неизвестно где светлые и почти новые брюки. Если их не застирать сразу – пятен не вывести. Так бы плюнуть на всё и отдохнуть в кресле с новым журналом о жизни беспутных и наверняка развратных звёзд. Но брюк было жалко. На следующей неделе они были приглашены в гости, и она планировала, что Тимофей Иванович пойдёт нарядным и будет выглядеть уж точно не хуже мужа её подруги, а тут – пятна.
Решительно одёрнув юбку, Зоенька решила, что Тимофей Иванович стукнулся головой, когда изгваздал свои брюки, но потом почувствовала, что дело плохо. Возможно, он чемто заразился. Иначе как можно объяснить его поведение? И эти незапланированные и прямо скажем какието дикие порывы? Она решительно повернулась к Тимофею Ивановичу с мокрыми брюками в руках и увидела его искажённое лицо. Недолго думая, она хлеснула его по этому искажённому лицу грязными, в мыльной пене брюками и раздражённо кинула их в тазик.
– Что это ты удумал? – вскричала она, получивтаки подтверждение маминым словам, что все мужья кобели.
Тимофей Иванович тяжко переживал такое унижение от Зоеньки. Он не разговаривал с ней весь вечер. Лёг спать позднее её и всю ночь ворочался. Утром встал осунувшийся и грустный.
Зоенька посмотрела утром на мужа и раскаялась. Видимо, она неправильно его поняла. «Может быть, он хотел ей помочь и облегчить боль в пояснице? – уговаривала она себя. —Но почему его лицо было так странно искажено?»
Честно говоря, Зоенька иногда подсматривала за мужем в моменты тех, два раза в году дозволенных ему телесных радостей. Точнее, она первый раз чутьчуть приоткрыла глаза на третий год совместной жизни, пытаясь понять, так же Тимоше это противно, как и ей, или всё же приятно. В первый раз она не определилась. Сначала она подумала, что, скорее всего, ему больно так сильно, раз его лицо перекосилось, он застонал и упал рядом потный и обессиленный. Она пожалела мужа, но решила, что для того, чтобы появились дети, они должны страдать вместе. Но у них родился сначала один ребёнок, потом второй, а Тимофей Иванович всё так же продолжал страдать свои положенные два раза в год. Зоенька задумалась, а так ли это противно ему, как ей? И на десятом году брака решила подсмотреть ещё раз. Но так и не поняла.
Тимофей Иванович ушёл на работу, продолжая сердиться на Зоеньку. На проходной его встретила новенькая вахтёрша, молоденькая и хорошенькая. Принимая пропуск, она ему так улыбнулась, что плечи у Тимофея Ивановича сами собой расправились, живот втянулся, ну, насколько возможно – сантиметра на два, и настроение расцвело. В обед он подумал, что, наверное, он улыбается совсем не тем женщинам. «Старухи» – он смело произнёс про себя это слово, но не относя его к Зоеньке – не способны оценить его как мужчину. С этими мыслями он смело вышел после рабочего дня за проходную.
Тимофей Иванович шёл домой и размышлял, какие брюки ему надеть сегодня на вечернюю прогулку и подойдёт ли его малиновый в полосочку галстук к этим брюкам. Надо сказать, что брюки у Тимофея Ивановича сухие и готовые к прогулке остались одни. Летние заслуженные брюки кисли в тазике с мыльной водой, дожидаясь, когда остынет Зоенька и достирает их. Поэтому и выбирать было не из чего. Но сам процесс выбора был приятен почти так же, как его вчерашнее возбуждение от того, что Зоенька смывала следы его преступления с его же брюк. Правда реакция Зоеньки потрясла Тимофея Ивановича, и даже больше – разочаровала.
Так, размышляя о приятном и старательно обходя в своих размышлениях неприятные моменты, Тимофей Иванович дошёл почти до дома, осталось, то какихто минут десять. Он остановился у магазина и критически осмотрел себя в грязной витрине, пытаясь принять смелую и героическую позу и стараясь найти те неизмеримо прекрасные черты, которые увидела в нём новенькая вахтёрша.
Он расправил плечи, втянул живот на возможные два сантиметра и двинулся к дому, чтобы поужинать, выбрать брюки и галстук и выйти на улицу. Потому что был уже август, скоро станет холодно и женщины спрячут всё то, что сейчас было видно. Но это тоже относилось к неприятным моментам, которые в своих мыслях старательно обходил Тимофей Иванович.
Навстречу ему шла немного развязная блондинка лет около тридцати. Точнее Тимофей Иванович не мог определить. Может быть, под толстым слоем косметики скрывалась и более юная женщина. Она улыбалась своим мыслям, размышляя о приятно проведённой ночи с Вовкой, и планировала дальнейшие ночи в его объятиях вплоть до свадьбы. От этого её бёдра, вспоминая ночные телодвижения, стали раскачиваться призывно, всё более увеличивая свою амплитуду, грудь вздымалась и улыбка становилась всё шире.
Тимофей Иванович даже поперхнулся от такой немыслимой красоты, которая сама плыла ему в руки, точнее… тут даже сердце дало сбой от размышления, куда плыла этакая красота в страшно обтягивающих джинсах. Тимофей Иванович решительно шагнул навстречу своему счастью и обхватил на ходу всю эту доставшуюся ему красоту за талию.
Зоенька решила исправить всё же свою вчерашнюю резкость с Тимофеем Ивановичем, и пошла в магазин, чтобы приготовить изысканный ужин и сгладить так некстати возникшую размолвку. На следующей неделе они же были званы в гости к её подруге Сталине Ильиничне. А уж Сталина не преминет воспользоваться и указать Зоеньке на проблемы в её супружестве. А это было совсем ни к чему, потому что Зоенька в прошлый приход подруги к ним в гости указала подруге на то же самое.
Зоенька планировала, как она сейчас зажарит к приходу Тимофея Ивановича курицу и даже, наверное, сама нальёт ему небольшую стопочку, чтобы совсем загладить трещину в отношениях, как увидела своего мужа впереди себя, спешащего к дому. Она совсем раскаялась в своём вчерашнем поведении, представляя, какие муки совести испытывает её Тимоша, что ускорила шаг, но сумки с продуктами были очень тяжёлые.
И зачем только она набрала столько огурцов для посолки? И варикозные ноги ломило от напряжения. Уже совсем было она решила окликнуть Тимофея Ивановича, обрадовать неожиданной встречей, а заодно перегрузить на него сумки с продуктами, как увидела то, что совершенно сбило её с толку и остановило крик прямо гдето на выходе. Зоенька закашлялась и впервые в жизни встала в нерешительности.
Она увидела, как Тимофей Иванович засмотрелся на проходящую мимо размалёванную потаскуху, простотаки свернул шею, пуская слюни, смотрел на её кровавокрасные губы, на груди, бесстыдно вываливающиеся из безобразно глубокого разреза блузки, и обтянутую задницу. Потом немного замешкался и с блаженной улыбкой схватил её поперёк туловища.
Потаскуха истошно заорала от неожиданности и стала бить Тимофея Ивановича маленькой сумочкой по лысине. Она истошно визжала:
– Извращенец! – и выдиралась из объятий Тимофея Ивановича.
Уж в чёмчём, но в этом Зоенька с этой потаскухой была солидарна. Она бросила сумки с продуктами, подбежала на подгибающихся ногах к мужу и стала бить его по лысине дерматиновой сумкой, визжа:
– Извращенец!
Потаскуха наконец вырвалась из объятий ошалевшего Тимофея Ивановича, обняла оторопевшую Зоеньку, припав к её обширной груди, и проникновенно сказала:
– Спасибо, женщина! Вы меня спасли от извращенца! Мы, женщины, должны помогать друг другу!
Зоенька обиделась на потаскуху за извращенца и стукнула её дерматиновой сумкой по голове. У сумки оторвалась одна ручка, видимо она не была предназначена для таких активных боевых действий, и она только смазанно прошлась по щеке потаскухи. Размазала её потаскушную кровавокрасную помаду и аспидночёрную тушь. Но для морального удовлетворения Зоеньки и этого было достаточно.
Потаскуха завизжала пронзительно и обиженно:
– Извращенцы! – и, уворачиваясь от дерматиновой боевой сумки, постыдно бежала.
Зоенька зло сжала зубы, всучила пыльные пакеты с продуктами избитому двумя сумочками Тимофею Ивановичу и ткнула его в спину кулаком, коротко скомандовав:
– Домой!
Дома она мстительно исполосовала светлые, прокисшие в тазике с мыльным раствором брюки, о чём пожалела сразу же. Денег купить новые не было. Готовить изысканный ужин она тоже не стала из мстительных побуждений, и оставила избитого Тимофея Ивановича голодным.
Утром Тимофей Иванович не смог встать с постели. На нервной почве от всех перенесённых им унижений и потрясений он заболел. Поднялась температура, глаза покраснели и слезились. И вид он имел довольно жалкий. Зоенька вызвала врача, но ходила с поджатыми губами. Тимофей Иванович смиренно сносил всё это. Проболел две недели. В гости они не пошли по уважительной причине.
Через две недели Зоенька, посмотрев женскую передачу о семейных отношениях, в которой рассказывалось, что в крахе семейной лодки обязательно повинны обе стороны, приняла решение. Решение это ей далось нелегко. Но она ощущала себя мученицей и праведницей, и это както скрашивало весь ужас предстоящего.
Она разрешила ещё один раз официальных телесных радостей для Тимофея Ивановича. Он воспользовался с благодарностью и радостью. Подглядывать, продолжая чувствовать себя праведной мученицей, Зоенька не стала.
А через год Тимофей Иванович както забыл воспользоваться своим выстраданным третьим официальным разом. А ещё через год и вовсе отказался от всех телесных радостей, кроме вкусных ужинов Зоеньки.
Диктатура Сталины Ильиничны
Сталина Ильинична внезапно увлеклась садоводством. Ну как – внезапно? Когда она выгуливалась по двору со своей собачкой, она внимательно смотрела, как соседка Татьяна Владимировна вгрызается маленькой лопаткой в каменную городскую землю. Смотрела она неодобрительно, так как, по мнению Сталины Ильиничны, все эти цветочки только отравляют людям жизнь. Место занимают, и вообще. А все почемуто радовались, что Татьяна Владимировна облагораживает двор их хрущёвки. Даже стали делиться со своих мичуринских цветами, привозя их в драных грязных пакетах. И советы давать всякие, как без этого? Все местные женщины ласково улыбались Татьяне Владимировне и стали очень положительно о ней отзываться в разговорах.
Но Сталина Ильинична както не участвовала в общем процессе, потому что не понимала ничего в садоводстве, и её это тревожило. Ей хотелось принимать цветы, распоряжаться и раздавать советы. Но всё, буквально всё шло мимо.
Но ей «повезло». Зимой умер муж и пришлось усыпить собаку. Оба заболели и покинули Сталину Ильиничну. Времени освободилось много. Внуков не было, дочь Лена была не замужем и учила других детей. А своих не случилось завести. И она всем говорила, что дети – это зло жизни. Так ей надоели её двоечники. Да и было уже поздно, вышла из возраста, когда приличные женщины рожают неприлично, без мужа.
В гости подруга Зоенька тоже перестала приглашать, и сама стала заходить редко, справедливо полагая, что незамужняя подруга – угроза домашнему очагу. Но Сталине об этом, конечно, не говорила, чтобы не обижать, а отговаривалась всякими жизненными сложностями. Впрочем, Сталина Ильинична и сама об этом догадывалась – она бы поступила точно так же со своей подругой, случись той остаться без мужа. А ведь вполне могло такое случиться! В прошлом году чуть было не дошло дело до развода у подруги Зоеньки с её Тимофеем Ивановичем. Рассказывали соседки, как она его охаживала дерматиновой сумочкой по лысой голове. Как жалела Сталина Ильинична, что не застала этого эпохального события.
Весной Сталина Ильинична присмотрелась к Татьяне Владимировне, к её клумбам, и решительно купила лопату. Вышла во двор и, немного волнуясь спросила:
– Таня, ты ведь не против, если я тоже буду тебе помогать?
Татьяна Владимировна оказалась покладистой женщиной, чего от неё никак не ожидала Сталина Ильинична, ибо недолюбливала её. Но так сильно хотелось распоряжаться во дворе, что пришлось с этим смириться.
Поначалу садоводство не давалось Сталине Ильиничне. Не нравилось ей копаться в земле: руки грязные, спина ноет, и всё, что она садила, не желало расти. Она расстраивалась, и сердилась на Татьяну Владимировну. У неё почемуто всё росло.
Татьяна Владимировна терпеливо обучала свою соседку. И по вечерам, когда уставшая Сталина Ильинична уходила домой, часто пересаживала растения, потому что соседка хоть и очень старалась, но, беседуя с жителями, высаживала цветы кверху корнем и не замечала этого.
Но иногда Татьяна Владимировна сердилась, даже очень жалела, что приняла помощь Сталины Ильиничны. Особенно в те моменты, когда она пользовалась тем, что Татьяна Владимировна была на работе. Сталина Ильинична получала в полное распоряжение все клумбы: полола, садила и пересаживала всё на своё усмотрение. Очень расстраивало Татьяну Владимировну, что хорошие растения при этом оказывались выкинутыми на помойку, а сорняки оставались на клумбе под видом благородных растений. Она сердилась, но про себя. Ворчала, собиралась с духом выгнать Сталину Ильиничну или хотя бы предложить ей сделать свои клумбы и заниматься садоводством отдельно – что вырастет, то и вырастет, и не будет Татьяна Владимировна нервничать, что погибла вся её любовно выращенная на подоконнике рассада редких цветов. Дворто большой, всем места хватит. А потом, спохватившись, что недостойно себя ведёт, Татьяна Владимировна просила про себя прощения у Сталины Ильиничны и с ещё большим терпением и участием объясняла ей основы цветоводства в городских условиях.
Сталина Ильинична не знала и даже не подозревала о таких сложных психологических переживаниях своей соседки, старалась нести людям красоту, прививая им свой вкус в садоводстве. По её мнению, клумба Татьяны Владимировны отличалась несобранностью, была не ухожена и просто запущена. Поэтому она с большим энтузиазмом приводила её в порядок, особенно когда не было соседки.
По мнению Сталины Ильиничны, все цветы должны были расти строго по линейке, по цвету и по росту. А ещё они должны стоять прямо и не разваливаться как им вздумается. Поэтому к каждому цветку она приставляла мощный кол и привязывала тугонатуго резинкой. Резинки белой, в пять полосочек, у Сталины Ильиничны водилось много, ещё с того момента, когда она работала экономистом на швейной фабрике. Резинки со временем от долгого лежания без употребления пожелтели, рассохлись и перестали быть эластичными, но Сталина Ильинична их не выбрасывала, вот они и пригодились.
Что ещё раздражало Сталину Ильиничну в садоводстве, так это дурацкая привычка Татьяны Владимировны делиться. Цветами, отводками и прочей зеленью, и главное – без спросу Сталины Ильиничны. Выйдет утром Сталина Ильинична с лопаткой, решив пересадить очередной кустик цветов на своё усмотрение, а его нет. Точнее есть, но половина. Татьяна Владимировна поделилась им с другой соседкой. Сталина Ильинична стала сердиться, что Татьяна Владимировна раскомандовалась на её клумбе.
И подумав немного, Сталина Ильинична, решила, что хватит и пора выгнать Татьяну Владимировну. Конечно, было бы чудесно, если бы можно было выгнать её совсем со двора, но это было сложно, так как дом кооперативный и квартира в этом доме принадлежала Татьяне Владимировне на законных основаниях. Но сделать так, чтобы она появлялась во дворе как можно реже, было вполне под силу Сталине Ильиничне.
И Сталина Ильинична взялась за народные массы.
До этого она просто беседовала с гуляющими соседями. Давала советы, корила за плохое поведение, поучала, как правильно жить, и сплетничала. Ну как сплетничала, она не считала свои рассказы о жизни соседей сплетнями. Она делилась с воспитательной целью.
А сейчас, пока Татьяна Владимировна была на работе, Сталина Ильинична выходила во двор, вооружившись лопаткой, и целенаправленно создавала коллективное мнение.
– Вы знаете, – она обеспокоено смотрела на двух соседок, Нину Ивановну и Светлану Михайловну, – кажется мне, что Татьяна Владимировна злоупотребляет.
До этого момента Татьяна Владимировна не была замечена в злоупотреблении хоть чёмто, но Нина Ивановна и Светлана Михайловна очень трепетно относились к злоупотреблениям, так как мужья у них как раз злоупотребляли. Они стали присматриваться внимательно к Татьяне Владимировне и таки обнаружили все признаки злоупотреблений. О чём и стали своевременно докладывать Сталине Ильиничне.
С Верой Васильевной Сталина Ильинична взволнованно обсудила странное поведение Татьяны Владимировны в последнее время. А именно – что Татьяна Владимировна стала посматривать на мужа Веры Васильевны. Да и муж Веры Васильевны, хохотун и бывший моряк ИванБаклажан, тоже, по мнению Сталины Ильиничны, стал посматривать на Татьяну Владимировну.
Вера Васильевна обеспокоилась странным поведением Татьяны Владимировны и стала внимательно за ней смотреть. А мужу устроила превентивный скандал с битьём посуды и топаньем ногами.
Потом Вера Васильевна поделилась своими наблюдениями с Зоенькой. Не зря ведь Зоя била сумочкой своего Тимофея Ивановича. Дыма без огня не бывает, пусть внимательно смотрит за мужем. Зоенька обеспокоилась, и уже втроём со Сталиной Ильиничной и Верой Васильевной они стали присматривать за странностями Татьяны Владимировны.
Через месяц весь двор хрущёбы, где проживали эти достойные женщины, гудел от предположений о моральном облике Татьяны Владимировны. Её подозревали во всех смертных грехах сразу. И посовещавшись, объявили ей бойкот ради спасения морального облика жильцов дома.
Татьяна Владимировна только осенью, когда закончились работы с её любимыми клумбами и цветами, заметила, что соседи стали не так приветливы. И не поняла почему. Но когда градус напряжения повысился и у своей двери она стала находить различные послания – от писем с угрозами до каловых испражнений, – Татьяна Владимировна испугалась.
Она срочно взяла отпуск на работе и уехала в санаторий. Там она жаловалась соседке по палате на непонимание и злобу жителей своего дома. После курса лечения, который ей совсем не помог, а только ухудшил её состояние, Татьяна Владимировна переехала жить к матери, потом через посредников продала квартиру. Поклялась себе и маме, что больше не будет заниматься облагораживанием общих дворов, а просто купит себе мичуринский сад. И там полновластной хозяйкой будет садить и пересаживать. И ещё пять лет после этого она украдкой ходила и смотрела на свои клумбы в бывшем дворе и переживала за свои цветы, тугонатуго перевязанные резинкой. По ночам удобряла их и срезала ненавистные резинки.
А Сталина Ильинична почувствовала вкус победы. И поняла своё призвание – управлять народными массами. И решила подружиться с председателем хрущёбы Маргаритой Викторовной и включиться в управление кооперативом.
Единственное, что отравляло ей жизнь, это то, что ктото портил ей клумбы, по ночам срезая резинки, которыми она любовно связывала цветы. Но резинок у Сталины Ильиничны было запасено много, и она не отчаивалась.
Псих Петро
Дед Петро любил психологию. Особенно прикладную её часть. А приложить её всегда было к чему. Сильно уважали Петро в деревне, куда он перебрался жить после многотрудной работы слесарем. Однако на пенсии дед Петро скучал, и в деревне ему простора для прикладной психологии было маловато.
Но односельчане не замечали угнетённости деда Петро своими мелкими и скучными проблемами. И приходили к нему советоваться. С одного взгляда дед Петро мог распутать любую самую сложную ситуацию.
Особенно восхищался дедом Петро Бацилла. У Бациллы проблемы были и вовсе одноклеточные, по понятиям деда Петро. Тут и психологом быть не надо, просто наблюдательным человеком – достаточно. С кем выпить? Кто спёр у пьяного Бациллы валенки? Куда заныкала Бациллина сожительница Танька заначку?
В такие моменты Бацилла от восторга потрясал кулаком, пытаясь найти значительные выражения, чтобы охарактеризовать талант Петро. Мычал, мучительно подбирая слова, и в итоге получалось:
– Ну ты псих, Петро! – это была самая высокая оценка, по понятиям Бациллы.
То ли дело было раньше! В городе, где до этого жил дед Петро, когда ещё не был дедом и звался Пётр Никодимыч, был простор для таланта психолога. Тем более что он был не просто слесарем на заводе, но ещё и председателем кооператива.
Быть председателем – почётно, но хлопотно. Приходится не только понимать в трубах, бойлерах, электрике, но и во взаимоотношениях. Потому как жильцы в кооперативе подобрались разные, с характерами. А известно, что с возрастом только вино лучше делается, а вот характеры – напротив – скисают. Проявляется в характерах гнильца, уксус и прочие продукты брожения. Соседи начинают выяснять не только у кого сегодня дежурство по подъезду, но кто что на ужин готовит, кто с кем спит и как регулярно. Это, как узнал на практике Пётр Никодимыч, особенно интересовало всех. Вот к пьянству соседей относились терпимо, даже вроде как не особенно осуждали, так как считалось это древней российской традицией. А против традиций не попрёшь.
Стал Пётр Никодимыч на досуге размышлять, отчего люди так меняются?
Когда построили дом, в 1967 году они были молодыми счастливчиками, получившими квартиры. Все соседи были задорные и радостные. Таскали шкафы, диваны, приколачивали полки и помогали друг другу. Праздники вместе справляли и на субботники ходили. А сейчас к нему приходит Сталина Ильинична и призывает его воздействовать и обратить внимание на то, что у Краюшкиной жизнь слишком счастливая. Это они с Александрой Петровной заметили, что вот уже третий ковёр Краюшкина понесла к себе поздно вечером. А приличные люди поздно вечером добро в дом не заносят. Так только жулики поступают.
Александра Петровна очень серьёзно относится к распределению благ в социалистическом обществе, следит и докладывает куда надо.
Это Пётр Никодимыч и сам знал, что Александра Петровна стукачка. Относился к этому с пониманием и вниманием. Ремонт делал ей в первую очередь, и добро заносил в дом рано на рассвете. Бережёного бог бережёт. А машину, хоть и купленную на свои родные и кровно заработанные деньги и выстоянную и выстраданную в очереди женой на велосипедном заводе, Пётр Никодимыч предпочитал ставить у чужого подъезда, за два квартала от дома. Тьфутьфу…
На этот сигнал Пётр Никодимыч, как человек, облечённый властью, должен был реагировать. Потому как не среагируешь – пойдёт Сталина Ильинична жаловаться куда следует. А Петру Никодимычу оно надо? Он только что трубы без документов для кооператива закупил по бросовой цене для бойлера лет на пятьдесять вперёд, знакомый украл с завода. Сталина Ильинична похвалила Петра Никодимыча за труды и за отзывчивость к чужому горю. Всё же ясно, что когда у соседа радость, у тебя горе.
– Не бзди, Ильинична, – строго сказал Пётр Никодимыч, – сигнал принят.
Пока Сталина Ильинична размышляла над интересным фразеологическим оборотом, не замеченным ранее в словесных конструкциях Петра Никодимыча, человека из рабочих, но воспитанного, он, воспользовавшись паузой, захлопнул у неё перед носом дверь.
«С Краюшкиной надо переговорить. Чтото она совсем страх потеряла». Пётр Никодимыч прислушался и, удостоверившись, что Сталина Ильинична поднялась на свой второй этаж и захлопнула дверь, тихо вышел из квартиры. Дверь закрывать не стал, только притворил, зная, что Сталина наверняка стоит у своей приоткрытой двери и подслушивает. Вышел из подъезда и странным образом двинулся к соседнему подъезду, где жила Краюшкина. Он оглянулся на окна родного подъезда и не стал идти по асфальту, а, пригибаясь, полез через кусты под окнами. Пётр Никодимыч слишком хорошо знал человеческую природу таких, как Сталина: наверняка уже мечется между подслушиваем у двери и подглядыванием с балкона.
Он старался производить как можно меньше шума, но запнулся и повалился, треща ветками, в куст жасмина.
– Петя! – из окна первого этажа по пояс выглянула Алевтина Михайловна.
Как водится, она была в дезабилье. А точнее, вовсе без оного. Пётр Никодимыч зажмурился. Не хватало ещё, чтобы жена увидела его под окнами Алевтины, пялящегося на свисающие на подоконник мясистые, дебелые груди соседки.
– Ты всё обещал мне лампочку поменять! – игриво продолжила Алевтина Михайловна. – И никак не зайдёшь! Ты председатель или кто? Должон удовлетворять нужны населения! – сурово закончила она, имея в виду совсем другие нужды, которые обязан удовлетворять председатель кооператива.
– Я и удовлетворяю! – Пётр Никодимыч встал на колени и старательно пощупал отмостки дома. Прятаться больше смысла не было – с балкона свесилась Сталина Ильинична. – Видишь, к зиме готовлюсь, проверяю герметичность здания, чтобы вешние воды в подвал не просочились.
Pulsuz fraqment bitdi.