Kitabı oxu: «История Прибалтийских государств между двумя мировыми войнами. Движение по пути к независимости»

Моей жене посвящается

GEORG VON RAUCH

DIE GESCHICHTE BALTISCHEN DER STAATEN

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026

Предисловие

Тот, кто просто, но с восторгом и одновременно с грустью рассматривает прошлое, тот сможет проникнуть в таинства свободы и с истинным уважением отнестись к перспективам будущего, не лишая при этом читателя его надежд.

Голо Манн

Историю самостоятельных Прибалтийских государств в истинном смысле этого понятия мы рассмотрим лишь в коротком временном отрезке между двумя мировыми войнами, когда народы Эстонии, Литвы и Латвии впервые смогли добиться независимости. При этом ее возникновение и исчезновение теснейшим образом связано с событиями большой мировой политики, без учета которых осознать произошедшее невозможно.

Сам же прибалтийский вопрос, как в 1917–1919, так и в 1939–1940 годах, является специфическим аспектом поворотного пункта всемирной истории, связанным с возникновением нового положения в мире в результате исчезновения германского орденского государства в 1558–1561 годах, а также потери шведского владычества над Балтийским морем в 1710–1721 годах. В то же время история Прибалтийских государств во временном промежутке между 1917 и 1940 годами имеет свою отличительную особенность.

Однако следует заметить, что в известных кратких изложениях основных исторических событий судьба государств Прибалтики рассматривается лишь поверхностно. При этом историки из числа прибалтийских народов стремятся ограничиться тем, что происходило в их странах в древней и ранней истории, с отображением этого в современном мире. Однако при всем этом присущая данным трудам национально-историческая ограниченность сужает перспективы, а история прибалтийских народов зачастую предстает в работах этих авторов как составленное на основании некоего исторического озарения и пробуждения национального духа.

Также необходимо подчеркнуть, что приписка подобного подхода к истории одним лишь представителям больших народов является ошибкой. Ведь от них не требуется критических размышлений и принятия мер по представлению информации как объективной. Их подход к истории является естественным детищем времен национализма, и акценты в нем расставляет только настоящее, которое не без основания ставит национальный субъективизм под сомнение.

В то же время стала явно просматриваться новая опасность, заключающаяся в идеологической абсолютизации. Ведь при всей имеющейся научной добросовестности прибалтийских ученых их национально-историческая ограниченность неизбежно приводит к игнорированию связей между небольшими этнографическими границами, а через это – к искажению отображения всех процессов в Прибалтике.

Как бы то ни было, общебалтийская точка зрения находит отражение в публикациях западных политиков и публицистов времен, приходящихся на исторический отрезок между двумя мировыми войнами. Их притязания, с которыми они обращаются к читателю со страниц популярных среди путешественников брошюр для чтения, служат созданию у западного читателя поверхностного взгляда на события и созданию у него представления о том, что прибалтийские земли превратились в заградительный вал от угроз со стороны Советской России. При этом упор делается на экономические достижения Прибалтийских государств при превознесении определенных исторических событий и выдержек из фольклора.

Сегодня история существования независимых Прибалтийских стран рассматривается уже без оглядки на прошлое. Поэтому историки не должны отходить от задачи по ее детальному изучению, осмыслению и оценке.

Итак, дистанция определена, а необходимые документы находятся в наличии, хотя в этом вопросе есть и определенные пробелы. Тем не менее ссылаться на трудности не стоит. В то же время поначалу попытка расширить установленные древней историей рамки в южном направлении, то есть связать историю Эстонии и Латвии с историей Литвы, может показаться необычной. К тому же нельзя не учитывать и то обстоятельство, что, несмотря на языковое и племенное родство литовцев и латышей, между ними имеются и существенные отличия. Поэтому первая глава данного труда и посвящена различиям исторического фона.

При этом, однако, нельзя недооценивать то обстоятельство, что глубокие потрясения 1917–1919 годов по разным причинам не привели литовцев к воссоединению с возрожденным Польским государством, а, наоборот, заставили их обратить свой взор на латышей и эстонцев. В результате за двадцать лет их самостоятельного существования сформировалась новая судьбоносная общность, которая стала проявляться все более убедительно, определяя как их настоящее, так и будущее.

А ведь до распада Российской империи тесных объединяющих уз, которые связывали бы три возникших на ее обломках Прибалтийских государства, не существовало. Общим у трех прибалтийских народов являлся лишь факт их вхождения в состав многонациональной Российской империи и подчиненное положение в отношении царской короны и администрации русской центральной и провинциальной власти.

Однако национальное пробуждение всех этих трех народов носило некоторые общие черты уже во второй половине XIX века. Принесенные же Первой мировой войной беды создали общие проблемы, а немецкая оккупация позволила административно объединить литовские и латышские земли. При этом их исключение из состава Российской империи с одновременной активизацией, хотя и во многом разрозненной, борьбы, направленной на достижение независимости своих национальных государств, привело к приобретению опыта совместных действий, который за двадцать лет последовавшей затем независимости заметно обогатился. В конечном же итоге в организационном и институциональном плане это вылилось в появлении так называемой «прибалтийской Антанты». Именно совместное принятие властных решений и привело к вовлечению всех трех малых государств в большую политику, что привело к тому, что они стали жертвами соперничества двух тоталитарных систем во время Второй мировой войны.

В отличие от соседней Финляндии, которая смогла сохранить свой суверенитет, окончание Второй мировой войны не принесло Прибалтийским государствам восстановления их независимости. Поэтому не вызывает сомнения тот факт, что именно такая участь, уготованная им судьбой в ходе совместно пережитой трагедии, придает дополнительный вес аргументам в пользу исследования событий между 1917 и 1940 годами при недопущении смещения пропорций и искажения исторических особенностей.

При таких условиях подход в исследовании, сводящийся к простому связыванию воедино истории трех народов и государств, мог показаться ученым весьма удобным, можно сказать, даже дающим особые возможности. К тому же синхронизированное и взаимосвязанное отображение событий предоставляло преимущество сравнительному анализу, при помощи которого можно четко различать сходные и отличающиеся друг от друга моменты.

Не лишена привлекательности и возможность отображения аграрных реформ, решения проблем национальных меньшинств, отношений с Советским Союзом, роста авторитарных тенденций и, наконец, столкновения интересов силовой политики великих держав перед утерей независимости не отдельно для каждой страны, а в виде общей концепции.

Конечно, предлагаемая история Прибалтийских государств может содержать некоторые пробелы, которые читателю, возможно, не понравятся. К тому же в некоторых оценках и даже в подходе к подборке исходного материала не исключено наличие разных взглядов, отражающих точку зрения той или иной национальности. Кроме того, не следует исключать и возникновение вопроса о том, что, возможно, было бы лучше отдать предпочтение коллективному труду, в который могли бы внести свой вклад историки той или иной страны, представляя интересы того или иного народа. Ведь сборник такого рода, безусловно, исключал бы возникновение вышеназванного разночтения.

Кроме того, может также возникнуть вопрос: а будет ли всеобъемлющее изложение истории, подобное представленному здесь, соответствовать имеющемуся национальному пониманию? При этом возможно распространение мнения о том, что отстраненные суждения иностранцами были бы восприняты гораздо легче. Однако значительная дистанция отнюдь не означает необходимость сокрытия самых достоверных доказательств или преодоления разного рода предрассудков.

К тому же для прибалтийских немцев идея преимущества объединения земель, несомненно, имеет определенный вес. Однако это объединение из-за языковых различий всегда будет лишь частичным. Например, помимо Эстонии и Латвии в него редко включают Литву. Отсюда напрашивается вывод о том, что каждая точка зрения имеет свои ограничения даже при стремлении исследователя охватить все категории и максимально исключить субъективные моменты.

Промежуток времени, отделяющий нас сегодня от событий 20-х и 30-х годов, может оказаться тем самым отстойником, в котором осядут шлаки поспешных, обусловленных сиюминутными требованиями или состоянием аффекта оценок, что будет способствовать, если такое возможно, истинному познанию.

Следует отметить, что автор сознательно пошел на расстановку особых акцентов в подаче материала. Наряду с историей Прибалтийских государств и их государствообразующих народов он уделил несколько больше внимания, чем это обычно принято в исследованиях истории отдельных народов, проживавшим на этих землях прибалтийским немцам, что было обусловлено тем, что до 1917 года они имели более значительный исторический вес по сравнению с остальными этническими группами. Необходимая же концентрация внимания на межвоенном периоде была достигнута изложением крупными штрихами исторического фона во введении.

В первой же главе, напротив, было необходимо более подробно изложить непосредственную предысторию государственного суверенитета, хотя именно в этом отношении уже имеется достаточно много сведений и трудов как в плане усилий народов Прибалтики по формированию своего политического устройства, так и в отношении участия великих держав в военных и политических столкновениях.

В изложении периода после заключения мира я опирался на свои предварительные работы. Кроме того, мне удалось ознакомиться с рядом последних важных специализированных трудов, которые уже открыли новые горизонты в плане охвата всех трех стран. Среди них мне особо хочется выделить работы Е. Андерсона, У. Германиса, Ю. фон Гена, М. Хельмана, Б. Мейснера, А. Мэги, А. Римши, Стюарта Р. Шрама, А.Э. Сенна, А.Н. Тарулиса, А. фон Таубе, Г. Уусталы и В. Вахтсмута.

Несколько слов следует сказать также об использовании названий населенных пунктов. Автор видит в их языковом различии определенный исторический феномен, не лишенный политического значения, но выпадающий из области политической полемики и указывающий на языковые связи. Так, город Ревель, называемый, как часто можно прочитать, с 1917–1918 годов Таллином, всегда звучал на эстонском языке как Реваль. На немецком языке его называли и называют именно так, как на русском языке, – Ревель.

Конечно, при данном подходе определенная трудность возникает с многоязычными обозначениями, располагающимися за пределами собственной исторической области действия языка. Поэтому в данном случае мы посчитали целесообразным придерживаться той языковой формы, какая была принята в соответствующей эпохе. Например, вместо финского названия Хельсинки было использовано практиковавшееся до 1917 года в немецком языке название Гельсингфорс. Однако в разделах, относящихся к временному периоду после 1917 года, нам показалось целесообразным употреблять уже название Хельсинки.

Исходя из подобных принципиальных соображений мы старались избегать использования и более распространенных, но уже вышедших из употребления германизированных или архаических названий. Например, вместо Нарова нами было применено название Нарва, вместо Ковно – Кауэн и так далее. Санкт-Петербург стал Петроградом в 1914 году, а в 1924 году стал называться Ленинград. При этом до 1 февраля 1918 года даты приводятся по действовавшему в то время в России юлианскому, а затем по григорианскому календарю.

Введение

Закулисная сторона исторических событий

Народы Прибалтики говорят на разных языках, поскольку эстонцы, латыши и литовцы принадлежат к различным этнографическим общностям с отличающейся друг от друга историей языкового развития. Понятие же «прибалтийские языки» включает в себя наречия, на которых говорили племена древних пруссов, литовцев и латышей.

В доисторические времена эти племена образовали определенную этнографическую общность, которая еще раньше выделилась из балто-славянской группы. В более позднее время они стали все более заметно отдаляться от германцев с одной и славян с другой стороны. При этом разница между прибалтийскими языками и племенами становилась все отчетливее.

С конца XII века древние пруссы, литовцы и латыши одни за другими начали вступать в конфронтацию с немецкими миссионерскими устремлениями и с так называемым «движением заселения» в рамках германской колонизации восточных территорий, нашедшей отражение в политике государства Тевтонского ордена. При этом племена пруссов со временем были постепенно германизированы, и только некоторой их части удалось переселиться на территории, в которых проживали литовцы. А вот литовцы и латыши свою национальную идентичность сохранили.

В отличие от них эстонцы вместе с прибалтийско-финскими племенами – собственно финнами, карелами, ингерманландцами, водями и ливами – говорили на языках, принадлежащих к финно-угорской языковой группе, к которой в более широком смысле относятся и наречия примитивных финских племен, оставшихся в северной части России, а также рано отделившихся от них венгров.

Волны немецкого миссионерского и колонизаторского движения, прокатившиеся по Прибалтике, достигли сначала земель латышей и ассимилированных ими позднее ливов, а затем также эстонцев, где интересы германских колонизаторов в XIII столетии столкнулись с аналогичными устремлениями датчан. Причем последние владели эстонскими землями уже более века. Финляндия же, находясь по другую сторону Финского залива, оказалась втянутой в шведскую политику экспансии на восток, что серьезно затронуло экспансионистскую политику России в Прибалтике и ослабило там ее влияние, достигнутое в XI и XII веках.

При этом латыши и эстонцы, будучи втянутыми в эти процессы еще до того, как они начали строить свою собственную политическую жизнь, гармонично вписались в западное христианство. В результате в рамках политического порядка, установленного высшими иерархами западного христианского мира – императором и папой, их этническая сущность смогла сохраниться. Более того, являясь частью средневековой социальной системы, латыши и эстонцы были не только пассивными инструментами, но и проводниками экономической жизни, а также оплотом в деле защиты своих территорий от внешней угрозы, а следовательно, косвенно и государственного строя.

С 1346 года лифляндское орденское государство включало в себя практически всю территорию проживания прибалтийских народов, точнее, эстонцев и латышей. Их историческое единство распалось только после падения этого государства в XVI веке. При этом северная часть территории данного государства – сначала Эстония, а затем и Ливония (Лифляндия) – превратилась в провинции шведского dominium maris baltici («господства на Балтийском море»), а южная ее часть – Курляндия, а потом и Лифляндия – в различных формах была включена в состав ягеллонской империи польско-литовского союза.

В ходе Северной войны благодаря усилиям Петра Великого Россия вышла к Балтийскому морю и получила в 1721 году Эстонию и Лифляндию в качестве автономных провинций по Ништадтскому мирному договору¹. Это было приобретение, облегчившее Российской империи вхождение в сообщество европейских государств. После же последнего раздела Польши в 1795 году к России отошла и Курляндия, то есть самая южная провинция, которая воссоединилась с родственными провинциями уже под властью российской короны. Таким образом, прежнее историческое единство было восстановлено.

Вместе с тем административные границы трех остзейских провинций – Эстонии, Лифляндии и Курляндии – этнографическим данностям не соответствовали. Так, в северной части Лифляндии, являвшейся основной провинцией, проживали эстонцы, а в ее южной половине – латыши. Поэтому до 1917–1918 годов эстонцы и латыши не могли создать собственную государственность. Возможность образования на территории эстонской, лифляндской и курляндской провинций двух северных Прибалтийских государств – Эстонии и Латвии – появилась только после крушения царской России в результате революции 1917 года.

Зато литовский народ опирался на собственную государственность, возникшую еще в Средние века, когда в конце XIII столетия князья из династии Гедиминовичей объединили разрозненные племена и на территории их проживания возникло государство, ставшее наиболее опасным противником Тевтонского ордена, с которым оно вступило в противоборство как на западе, в Пруссии, так и на севере, в Лифляндии.

При этом попытки Тевтонского ордена захватить литовскую территорию и создать в результате этого перемычку между обеими ветвями германского орденского государства успехом не увенчались. Зато Литве удалось отодвинуть свои границы в восточном и южном направлении. Ведь после упадка Киевской Руси, произошедшего в том числе и под влиянием татаро-монгольского нашествия, в ней произошел процесс дезинтеграции, который привел к присоединению западных и юго-западных русских земель к Литве.

Вместе с тем в результате свадьбы 1386 года в Кракове² возникла личная уния между Литвой и Польшей, которая в XVI веке переросла в реальную унию³, что привело к возникновению одного из крупнейших в территориальном отношении государств тогдашней Европы, простиравшегося от Балтийского до почти Черного моря.

Однако при этом высшие круги литовского общества в государстве Ягеллонов от участия в процессе полонизации, носившем в целом прогрессивный характер, оказались отодвинутыми, что было обусловлено различиями в восточном и западном мировоззрении и диктатом старой социальной структуры в Польше. Поэтому, когда Литва и обширные польские территории в результате политических разделов XVIII века были Россией аннексированы, осознание былого исторического величия и самостоятельности у литовского народа исчезло почти так же, как прежнее стремление к созданию собственного письменного языка.

Таким образом, иная, отличавшаяся от литовской, политическая отправная точка в развитии Эстонии и Латвии привела к различиям между ними и в духовно-историческом устройстве. Ведь лифляндскому орденскому государству, являвшемуся воплощением политической воли духовно-рыцарского ордена Римскокатолической церкви, противостояли в XIII веке язычники-литовцы, христианизация которых произошла только после принятия христианства соседними народами.

Позднее, уже в рамках государства Ягеллонов, литовцы остались верны старой церкви – среди них реформаторские тенденции, которые временами в Европе проявлялись очень сильно, одержать верх так и не смогли. Зато, в отличие от Литвы, старая Лифляндия Реформацией была охвачена очень быстро и полностью. Здесь, за исключением Латгалии⁴, контрреформаторские усилия отмечались лишь эпизодически при кратком польском правлении. Причем данное противостояние между протестантами и католиками, весьма сильно влияющее на общественную и культурную жизнь людей, остается определяющим и до настоящего времени.

Такие явные различия у двух исторических пространств неизбежно вытекают из сравнения их исторического развития начиная с XIII столетия. Причем сказанное актуально и для XX века. Поэтому замалчивать имеющиеся контакты и связи не следует.

Распад орденского государства предопределил в первую очередь образовавшиеся политические связи за пределами Курляндии и Литвы. Лифляндия тоже, а после некоторого колебания и Рига, подчинилась польской короне. Эту новую провинцию она, исходя из территориальных соображений, присоединила к литовской части унии.

Когда через шестьдесят – семьдесят лет шведский король Густав II Адольф захватил Лифляндию, отдаленная ее часть – Латгалия или так называемая «польская Лифляндия» – осталась в составе Речи Посполитой, куда она входила вплоть до разделов Польши. В результате Латгалия приобрела особую специфику, которую не удалось преодолеть даже в рамках Латвийской Республики.

Курляндия же стала польским ленным герцогством во главе с немецкой династией Кетлеров. При этом протяженная общая граница с Литвой устраивала как поляков, так и герцогов. Причем курляндские дворяне получали поместья также и в Литве, а на самой границе наблюдалось бурное оживление, что способствовало образованию многочисленных связей между широкими слоями населения. Таким образом, просматривается тот факт, что, несмотря на различные национальные особенности, между социальными слоями Курляндии и Литвы имелось много общего, а их польско-русским правящим классам соответствовали германо-балтийские в Эстонии, Лифляндии и Курляндии.

Кроме того, между латышами и литовцами проявляется и этнографическое, а также языковое родство. И хотя непосредственное лингвистическое взаимопонимание между ними, как у скандинавских народов, невозможно, по сравнению с другими, в том числе славянскими языковыми группами, оно было и остается более легким. В отличие от этого языковые и культурные связи между финнами и эстонцами всегда являлись фактором, обеспечивавшим их общие интересы на берегах Финского залива.

Заметная политическая общность Северной Прибалтики и Литвы отчетливо проявилась в XX веке. Прошедшие две мировых войны показали, что существование независимых Прибалтийских государств в первую очередь зависело от двух великих держав – Германии и России. Конечно, в образовании, а затем и косвенно в гибели трех Прибалтийских стран определенную роль сыграли также западные державы, с одной стороны, и Польша – с другой. Но эта роль меркнет на фоне решающего значения проводившейся политики Германией и Россией, противостояние или согласие между которыми имело поистине судьбоносное значение.

Потеря независимости всех трех Прибалтийских государств во время Второй мировой войны прочно закрепила в сознании пострадавших народов, а также во внешнем мире их взаимосвязь. Эта общность проявилась в судьбе населения Прибалтики в границах трех советских республик, насчитывавшего более 6 миллионов человек, хотя всеобъемлющее их административное объединение и не предусматривалось. Это проявилось и в чаяниях находившихся в эмиграции прибалтийцев, рассеянных по всем частям света и по всему миру.