Kitabı oxu: «Могильник. Жизнь 1: Коробейник»

Посвящение

Всем, у кого веры больше не осталось.

Предупреждение

Данное произведение содержит ненормативную лексику, а также сцены, которые могут вызвать тяжёлый негативный отклик. В книге упоминаются следующие темы:

Физическое насилие

Сексуальное насилие

Насилие по отношению к детям

Самоубийство

Жестокость

Алкоголизм

Наркомания

Мутации

Натуралистические изображения

Арахнофобия

Клаустрофобия

Описания паразитов

Потеря близких

Депрессивные состояния

Маниакальные состояния

Проституция

Деградация личности

Расовая дискриминация

Дискриминация по половому признаку

Запрещено для прочтения детям. Разрешено для прочтения только лицам, достигшим совершеннолетия. Не рекомендуется впечатлительным людям и людям, страдающим психическими заболеваниями. Прочтение и взаимодействие с текстом остаётся полностью на усмотрение и риск читателя.

Предисловие

Скоро вы проснётесь.

В нагромождении домов, заборов и стен.

Там, где серые небеса простираются над серыми полями.

Где короткие дни сменяют долгие ночи.

День – время нечестивых людей.

Когда воры и лжецы, убийцы и насильники, негодяи и грешники вершат преступления на замусоренных улицах.

Ночь – время нечистых чудовищ.

Когда твари и химеры, человекоподобные и невообразимые выползают из тьмы, чтобы кромсать и пожирать.

В городе смрад помоев, гнили и отходов станет для вас привычным.

В городе над вами будет нависать вездесущий Вековечный Шпиль.

В городе вас не найдёт Туман Древнего Мира.

Миллионы живут здесь, грязные, убогие, нищие.

Скоро вы станете частью их.

Скоро вы проснётесь в Могильнике.

Просыпайтесь.

Кусок 1

Коробейник – торговец, вразнос продающий галантерейные товары, мелкие вещи, необходимые в крестьянском быту.

Толковый словарь Ожегова

Не то чтоб он был так труслив и забит, совсем даже напротив; но с некоторого времени он был в раздражительном и напряженном состоянии, похожем на ипохондрию.

Фёдор Достоевский. Преступление и наказание

Дмитрий очнулся, не приходя в сознание.

Он лежал лицом в сырой глине. Голова кружилась, жутко хотелось пить, ещё больше хотелось выблевать содержимое полупустого желудка. Дмитрий уловил шум бегущей воды и инстинктивно почувствовал, что ему нужно ползти к ней.

Он пополз на животе, вдавливая худые руки в землю и подтягивая за ними остальное тело. Бессознательно он считал рывки, чтобы отвлечься от вони во рту, боли в голове и жгущей глотку жажды.

Первый рывок.

Живот трётся об холодную грязь.

Второй рывок.

Глаза не видят ничего, кроме тёмно-коричневой земли.

Третий рывок.

Тошнота подкатывает к глотке.

Ладони Дмитрия погрузились в холодную воду. Он нащупал мягкий ил и, не успев сделать ещё один рывок, широко открыл рот. Из него полилась красная кислая блевотина, забивающая его горло и нос. В ней покоились остатки непереваренного хитина и разбухшие куски заплесневелого хлеба, который Дмитрий давеча выудил из помойки возле трактира, чтобы не отдавать лишних жуков за еду.

Тошнота отняла все его силы. Он не мог держать голову на весу. Дмитрий лёг на щёку и продолжил блевать под себя, надеясь не задохнуться. Тёплая жижа потекла вниз по его шее, плечам, заполнила пространство между грязью и его грудью. Он закашливался, сглатывал рвоту и выпускал её обратно.

Это не прекратилось даже тогда, когда запасы личинок, хлеба и вина в желудке исчерпали себя. Он продолжал блевать зелёной желчью, которая обжигала царапины на его языке и внутренней стороне щёк. Дмитрий с трудом дышал, как больной туберкулёзом. Поток воздуха из его ноздрей создавал небольшие круги в бордово-коричневой луже, запах речной грязи смешивался с запахом рвоты. На подкорке бредящего сознания болтались уроки из ушедших к чертям дней в Лицее, где ему рассказывали про рост водорослей и ток воды.

Дмитрий, кажется, отключился, ибо придя в себя, он увидел багровое солнце пустившее лучи в смердящие желудочным соком лужи под ним и вокруг него. Щека чесалась. Морщинистыми, набухшими от воды руками Дмитрий содрал с неё засохшую рвоту. Встать он всё ещё не мог, но кое-как ему удалось сделать последний рывок и доползти до прохлады отдающей гнильцой воды.

Он загребал воду и методично поливал ей своё лицо. Делал он это не столько из желания отмыть себя от грязи, пыли и блевотины, сколько для того, чтобы немного облегчить головную боль. Дмитрий обливал себя, пока мир вдруг не завертелся в водовороте цветов, а его рука не вывернулась, растянулась и не исчезла в дали.

Он снова потерял сознание. В его слабые глаза светило пожелтевшее солнце, лучи которого были просеяны через сито чёрных туч. Пытаясь оклематься и встать, Дмитрий услышал звук падающей рядом струи. Он встал на локти и, как слепой крот, посмотрел по сторонам невидящими ничего глазами.

Он лежал под каменным мостом.

На него лилась горячая жидкость.

Дмитрий сощурился, и разглядел человека на мосту. Ан нет, не человека, хуже. Это был городовой. В шлеме из черепа троглодита с выпирающими зубами нижней челюсти, в кожаной кирасе с желтоватыми рёбрами поверх неё, подпоясанный дубиной с шипом на одной стороне. Он, видимо, спутал Дмитрия с кучей мусора, потому что городовой совершенно не обращал внимания на то, что струя его мочи падает на человека. А может, он знал, что это человек, и просто не хотел усложнять свой только начавшийся рабочий день и проверять, жив ли Дмитрий, или река принесла очередной труп.

Моча падала на рубаху Дмитрия. Пройдя сквозь лёгкую ткань, моча стала скапливаться на спине и стекать дальше. Дмитрий упал головой в землю и помолился всем богам, чтобы это скорее окончилось.

Городовой закончил свои дела, запахнул портки и ушёл, громко стуча сапогами по мостовой. Дмитрий был даже рад такому исходу. В конце концов его не заметили и не задержали, а в Могильнике тебя могут задержать на ровном месте, особенно если ты валяешься в отбросах и выглядишь, как отброс, а отправиться в Подземье Дмитрию совсем не светило.

Он наконец-то смог подняться на ноги, хоть и на мгновение. Его покачнуло, и он упал в реку, а точнее в маленькое русло реки. Зелёная вода была мелкой и доходила ему до груди. Холодные потоки острыми нитями касались его кожи, одежда липла к телу. Дмитрий посмотрел в воду и увидел одно из самых неприятных зрелищ на свете. Там он увидел своё опухшее лицо.

Копна волос слиплась в несколько грязно-коричневых перьев. Глаза красные, выпученные. Надутые морщинистые мешки под глазами. Впалые щёки, подчёркивающие острые скулы. Три неровных линии прорезавшихся морщин на лбу. Нос с горбинкой на левой стороне. Куцая бородка. Мутный взгляд в мутной воде. Сам себе он мог дать лет тридцать пять, если не сорок. А ведь ему было всего двадцать три.

Я водил рукой по поверхности реки, и чувствовал минутное успокоение. Как мирно, как отрадно, – подумал я, – опуститься окончательно и бесповоротно, лежать в грязи и ничего не желать. Тебе не нужно гнаться за деньгами, за дружбой, за учёностью, будь она проклята. Нашёл, что выпить – замечательно, отыскал, чем закинуться – просто сказка, наткнулся на место, где можно поспать – и вот ты уже царь и бог. Человеческие нужды сильно преувеличены. Гордыня и, конечно же, жадность, главный людской грех, заставляют каждодневно бегать и суетиться всех этих торгашей, чиновников, строителей, городовых, следопытов, глав управ, их жён, их любовниц, их писарей, да даже крестьян и навозников. Убивший в себе гордыню да освободится. Убивший в себе жадность да будет единственно счастливый. Я оставляю гонку за славой и смыслом все недалёким.

Когда-то меня бы за такие слова отчитали учителя, но, слава Небесному Взору, эти времена закончились, когда меня выдворили из Лицея на вольные хлеба. Нет, не выдворили, я сам ушёл. Сам всё понял, сам захотел и сам их бросил гнить в своей сенильности, своей обветшалости, своей ненужности.

Я смотрю на руку под водой и не могу понять, моя это рука или чужая.

Да, так я и ушёл. На улицы прекрасного града с приветливым наименованием Могильник. Могильник стоял и стоит на костях и трупах, грязи и помоях, пепле старого мира и пыли нового. Неизвестно сколько миллионов убогих душ населяют этот улей, собранный из грибной коры и камня, но очевидно, что слишком много. Тут жрут червей, продают честь за жуков и срут с надеждой продолжить этот цикл жранья и сранья завтра. Лицей с его величественной башней кажется неуместной шуткой, стоящей посреди помоев и мусора. Это и есть шутка, жаль, что не смешная. А ведь когда-то мне было важно положить жизнь, чтобы там оказаться. Чтобы туда попасть и сбежать и приюта, сбежать от голода, побоев и холода…

Дмитрий вздрогнул. Волна лихорадочных мыслей о прошлом потрясла его. Он не был склонен ностальгировать, а если удушение мрачными воспоминаниями становилось невыносимым, то он всегда знал, где искать своё освобождение – в Рёбрах в лавке Владиславы. Там Владислава отправляла по всему Могильнику письма и списки, оружие и наркотики, цветы и украшения, яды и проклятия. Там Дмитрия ждала работа и награда за неё – свёрток со свежесваренными камнями.

Пару седмиц назад он прошёл весь город с севера на юг и востока на запад, отнёс так много заказов и заработал так много жуков, что смог позволить себе без остановки употреблять камень последнюю половину месяца. Находясь в очередном наркотическом угаре, он со скандалом забросил работу в Лавке и бесцельно бродил по околоткам Могильника находясь под практически непрерывным воздействием наркотика. Он даже не помнил, чем занимался это время.

Рогатая, должно быть, до сих пор в ярости.

Он обнял себя руками и согнулся так сильно, что его грязные волосы и лоб погрузились в воду. В его животе разливался жгучий водопад. Даже дышать ровно было сложно, когда он думал о камне. Он не употреблял его уже часов пять-шесть, столько, сколько он спал. Под воздействием камня он практически не хотел спать, но алкоголь делал своё дело. Без камня он не мог бодрствовать, а без спирта не мог спать. Они стали двумя главными тиранами в его жизни, которые диктовали ему, как он будет существовать каждый божий день и час.

Такой долгий промежуток между дозами был для него невыносим.

Хорошо, что я заранее скупил у Владиславы всю свежую партию камней. Правда, её должно было хватить на три седмицы, но, похоже, что я сильно ошибся в том, сколько камня принимаю. Должны были остаться последние два куска и небольшой мешочек с рублями. Хватит на сегодня, если не срываться. Хер с ним всем, дальше – будь что будет. Приду угашенный к Владиславе и начну ей плакаться. Простит, куда денется. А не простит… Да поебать, выкручусь как-нибудь.

Дмитрий с предвкушением потянулся к своей рубахе. С внутренней стороны рубахи он пришил два глубоких кармана. В них он прятал деньги и камни от пытливых городовых и хитрых воров Могильника. Дмитрий засунул правую руку в рубаху и похлопал свои торчащие рёбра.

Где свёрток?

Он замотал головой и выругался. Затем потрогал левую сторону рубахи. Мешочка с жуками тоже не было. Он почувствовал что-то маленькое и выудил один единственный рубль – большую монетку с профилем Царицы и единицей на обратной стороне.

Дмитрий обернулся так резко, что у него хрустнуло что-то в шее. Он посмотрел на заблёванную землю рядом с тем местом, где он в очнулся. Но там он тоже ничего не увидел.

Его затрясло. Он почувствовал холодный ужас, наполняющий его, как оставленное на улице ведро с отбросами наполняют капли дождя. Дмитрий ещё раз потрогал карманы. Потом ещё раз. Они были пусты. Он неловко пересел на колени и погрузил голову в текущий поток воды. В ушах зашумело, затем затихло. Он пересилил себя и открыл глаза, пытаясь нащупать руками в иле свою драгоценную пропажу. Дмитрий долго копал слабыми руками грязь, пока ему не стало дурно от нехватки воздуха. Пришлось поднять голову из воды, чтобы отдышаться.

Над ним раздался звонкий женский смех.

Он снова содрогнулся. Самолюбие Дмитрия хоть и поистрепалось, но не покинуло окончательно его душу, а самолюбие юноши перед смеющейся барышней ломается быстрее апрельского льда под сапогом. Он поднял глаза и увидел двух стоящих на мосту девушек. Одна была высокой, в голубом платье и жёлтой шляпке, другая была низкой, в бежевом платье и с зелёной шляпкой. Девушки перешёптывались и смотрели прямо на него.

Ему стало противно. От них, от самого себя, от дурноты в горле, от грязной воды, в которой он сидел. К тому же они напомнили ему о тех днях, когда с такими же юными расфуфыренными госпожами он учился, жил, ел и пытался заниматься любовью. Теперь же он лежал в очередной говнотечке Оглобли, а эти возвышенные существа насмехались над ним.