Kitabı oxu: «Охотник за головами»

Охраняется законодательством РФ о защите интеллектуальных прав. Воспроизведение всей книги или любой ее части воспрещается без письменного разрешения издателя. Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

* * *

Моей матушке с любовью…

Насилие задаст движеньям лад,

А Ужас льдом скует теченье мысли.

Уистен Хью Оден

Пролог

Танцмейстер был в черном: длинное трико обтягивало его торс, как перчатка.

Его гладко зачесанные назад волосы были черны, хотя при ярком освещении можно было заметить тонкие седые пряди, подобные прожилкам серебра в каменном угле. Широкоскулое лицо славянского типа; запавшие щеки – что, по мнению женщин, свидетельствовало о плотском голоде. Брови, темные и почти безупречной формы, слегка нависали над переносицей прямого носа, придавая лицу хищное выражение, особенно когда он глядел сверху вниз, как сейчас, – на длинную ногу, закинутую на перекладину.

Лицо у него было бледным – чересчур бледным для безукоризненно стройного тренированного тела под трико, взмокающим от пота, когда он работал. Тела, словно специально созданного для того, чтобы красоваться на пляже, и никогда не попадавшего на солнце. Ни разу в жизни.

Темные глаза его были нежными, призывными или бездушными в зависимости от конкретного мгновения, от его мгновения, потому что его время было рассчитано по секундам и спланировано заранее, и видел он только то, что хотел увидать. Он прятал глаза за длинными ресницами или придавал им нужное в данный момент выражение, смягчая их суровость и делая любую ложь убедительной.

В студии царила тишина. Истертый прикосновением стольких ног паркет был скользок и влажен; в запотевших зеркалах, протянувшихся во всю ширину двух противоположных стен от пола до потолка, – в них отражался истинный талант и изобличалась посредственность – сейчас смутно угадывался силуэт владельца студии.

Он услышал шаги, неторопливо повернул голову – в этом движении запечатлелось достоинство и самооценка художника, – и, увидев фигуру в дверях, с нарочитой небрежностью снял ногу с перекладины.

Человек, появившийся в дверях, размахивал большим, пухлым конвертом, словно давая понять, что его приход не сулит никакой опасности. Широко раскинув руки в знак полнейшей безобидности своего появления, он положил конверт на длинную деревянную скамью, после чего удалился.

Танцмейстер не двинулся с места, пока шаги визитера не затихли и вновь не воцарилась полнейшая тишина. Тишина, предназначенная лично для него. Он уже давно приучил себя не слышать лондонского шума, доносящегося из-за мрачных окон студии. Давно приучил себя не слышать ничего и не обращать внимания ни на что, кроме важного для него.

Он прошел в конец зала, где стояла его потрепанная кожаная сумка, что-то достал из нее, сел на скамью, огляделся, потом уставился на конверт так, словно мог разглядеть его содержимое сквозь толстую бумагу. Раздался резкий металлический щелчок, и в его бледной руке сверкнуло серебристое лезвие. Одним точным движением он вскрыл конверт и вытряхнул на пол перед собой его содержимое. Это были две фотографии, несколько машинописных листов, соединенных скрепкой, и деньги.

Он улыбнулся.

Но это была отнюдь не обычная улыбка, предназначенная для его учениц, которых он изо дня в день истязал многочасовыми занятиями у станка, создавая грубую пародию на балетное искусство. Это была улыбка пантеры.

Глава 1

Они вышли из зарослей и оказались в полосе света, отбрасываемого фарами; лица, вымазанные желтой и бурой глиной, сливались с камуфляжной формой; держа грозное автоматическое оружие на весу; словно не замечая тяжести металла, которым они были увешаны.

Картер сразу же нажал на тормоза, педаль стрельнула ему в ногу пневмонасосом, большой серебристо-серый «Мерседес-500» остановился на подъеме и застыл как вкопанный, от покрышек повалил дым.

Он открыл окно, и в ноздри ему ударил запах паленой резины. Оставив передние фары включенными, он заглушил мотор, включил в салоне внутреннее освещение и нарочито положил обе руки на обтянутый кожей руль. Вдали исчезали задние огни такси, в котором ехал Бреннигэн.

Первый солдат подошел ближе, тогда как второй страховал его, стоя у багажника. Опущенные плечи, оружие наготове, во всем теле ни малейшего признака настороженности, только чуткий пронзительный взгляд с размалеванного лица. «Убью тебя, если что-нибудь учудишь», – обещал этот взгляд, и у Картера имелись все основания принять эту угрозу за чистую монету.

И в эти мгновения Картер позабыл о том, что находится в Северной Ирландии. Для него это были Накарагуа, Сальвадор, Ирак или место любой другой заварушки, в ходе каждой из которых ему до сих пор удавалось не только выжить, но и набраться опыта; и все же повсюду и всегда за размалеванной тигриной маской таился истинный лик войны.

Сверкнул луч карманного фонарика. Когда луч ударил Картеру прямо в серые глаза, он потупился.

– Автоматический пистолет, заряженный и с пулей в стволе, в наплечной кобуре справа. Зарегистрированный. Разрешение в бумажнике, бумажник – в заднем кармане брюк.

– Выходи из машины, руки за голову. Живо!

Картер вышел из машины в широко распахнутую перед ним дверцу. На расстоянии вытянутой руки стоял второй солдат, держа его на линии прицела.

– Лицом к машине. Расставить ноги, руки на крышу. Шире! И поживей!

Картер, зная правила этой игры, повернулся лицом к машине. Он хмыкнул, когда его заставили раскорячиться, загнал свой темперамент глубоко внутрь, чтобы не испытывать боли. Ему было слышно, как монотонно жужжат в небе армейские вертолеты слежения и прикрытия. Ненавистный Белфаст. Кое для кого ненавистный.

Страшный удар обрушился ему на голову, превратив ее в лед. Долю секунды он еще слышал какие-то звуки, но затем на смену им пришла холодная убийственная тьма.

В баре у Лири было полно народу. Бреннигэн направился к столику, как они велели – «в дальнем конце зала, у запасного выхода поищи любовников, они будут тебя дожидаться». Столик освободился сразу же, едва Бреннигэн заказал себе выпивку. Он поневоле восхитился точностью, с которой была спланирована операция. Он сел, вытянув перед собой ноги в болотных сапогах; ждать ему предстояло, как минимум, полчаса, так ему объяснили, необходимо было проверить, не привел ли он за собой хвост.

Они появились значительно раньше, через какие-нибудь пять минут. Бреннигэн сразу же узнал их по тому, как они двигались. И по тому, как расступались перед ними все остальные. Он огляделся по сторонам, ища какого-нибудь подтверждающего его догадку сигнала, но надобности в этом не было; он был уверен, что не ошибается.

«Но пришли они сюда не ради меня, – подумал он. – Тут что-то другое».

Шум гуляк на мгновение стих, но сразу же, сомкнув ряды, они заорали свои ирландские здравицы еще громче. Поглядите-ка, старались внушить они, мы ничего не слышим, мы пьем еще больше, смеемся еще громче и прячем глаза в бокалы еще глубже. Сегодня появится новая вдова; возлюбленная лишится возлюбленного; мать потеряет сына; старую сказку некому будет рассказывать заново, кроме как посторонним. Такова Северная Ирландия, и этим людям не надо было лишний раз напоминать об этом.

«Бедный ублюдок, – подумал Бреннигэн, – кем бы ты ни был».

Они меж тем приближались.

«Но не я же!»

На него в упор смотрели грустные, темные, беспощадные глаза.

Не говоря уже о длинноствольном браунинге с глушителем.

И тут он понял: «Я».

Кэт Бреннигэн догадалась: что-то стряслось, когда ее задержали в салоне самолета. Затем само появление в салоне кряжистого мужика с как бы отсутствующим взглядом, подобающим в равной мере и вестнику, и телохранителю, объяснило ей, что именно стряслось, прежде чем он успел заговорить. У нее все похолодело внутри. Она уставилась на него, по-прежнему оставаясь пристегнутой к креслу, боясь шевельнуться, потому что знала: и ее сердце, и она сама сейчас разобьются вдребезги.

Усевшись на подлокотник кресла, он заговорил. Детей предусмотрительно увели из салона в кухню, чтобы он мог сообщить ей самую страшную весть в ее жизни. И ей было жаль его. Ее-то, по крайней мере, защищала шоковая реакция. А ему приходилось опираться на унылое чувство долга.

Кэт была вне себя. Она слушала, понимающе кивала – но не способна была осознать что бы то ни было. Журналисты уже тут как тут, предупредил он, и их с трудом удается сдерживать. Объяснил далее, что с его помощью она сумеет сейчас избежать неприятной встречи, но они все равно сядут ей на хвост, потому что это Белфаст, их любимое охотничье угодье, и эти ребята приплачивают за содействие половине населения города. Право решать оставалось за нею. Она видела, как сильно он их ненавидит.

Он представился – Риордан, и Кэт вспомнила, что Патрик упоминал это имя в телефонных разговорах. Говорил, что доверяет Риордану, – на редкость странное признание со стороны столь циничного человека. Означала ли гибель Патрика, что он заблуждался на счет этого человека?

Ей хотелось бы остаться там, где она сейчас находилась, навсегда. Лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с реальностью. Сидеть здесь, в безопасности, в теплом хлопчато-шерстяном коконе салона авиалайнера. За бортом самолета находилась зона боевых действий, там людей убивали, взрывали, пытали. В иллюминатор на нее глядело ожесточившееся в битвах лицо Северной Ирландии, глядело сквозь прицел пулемета из гротескно выкрашенного в цвет грязи броневика.

Она отвернулась.

– Сейчас, – сказала она Риордану. – Я хочу заняться этим сейчас.

– Я скажу стюардессе, чтобы она позаботилась о детях.

– Дети останутся со мной.

В зале прибытия для особо важных персон телевизионщики, казалось, приготовились выжечь ей глаза своими прожекторами. Прижимая к себе детей, она смотрела прямо перед собой не моргая – она не осмеливалась моргнуть, чтобы не заплакать. Она не могла позволить себе расплакаться – во всяком случае, на публике, на глазах у всего мира; и тем более на глазах у собственных детей и своих родственников с Восточного побережья, отличающихся крутым нравом.

Краска гнева залила ей щеки, словно их обдало жаром из топки. Гнева на Патрика. Она ведь предупреждала его: оставайся дома, пусть другие рискуют, пусть другие, если им так хочется, подставляются. Нет, ему надо было отправиться самому. Точь-в-точь как в Ираке, где в качестве американского бизнесмена он должен был оставаться до последней минуты, когда вся страна превратилась в огненный ад. А ведь были и другие, кому хотелось поставить жизнь на карту ничуть не меньше, чем ему. В Сальвадоре его едва не прикончили. После чего она, как всегда, торчала в очередном аэропорту, дожидаясь его прибытия; дети дрожали как тростинки, а Патрик с улыбкой изрекал ей свое всегдашнее присловье: «В Мейпл-Рапидс, штат Мичиган, не разбогатеешь. Хочешь разбогатеть – работай на краю пропасти и будь готов к тому, что однажды оступишься».

Ему вообще не следовало покидать Мейпл-Рапидс, не следовало жениться на ней. Ему следовало остаться там и дожить до глубокой старости, ненавидя каждую минуту бессмысленного существования.

Теперь дети плакали, словно нарочно для того, чтобы сломить ее; они цеплялись за ее юбку; испуганная их реакцией, Кэт прижимала детей к себе и закрывала им уши руками, чтобы они не слышали ужасных подробностей: вонючий бар в нижней части города, град пуль, убийство их отца и ее мужа. И благодетеля здешнего народца. Ведь не каждый день кто-нибудь из американских бизнесменов решает вложить миллионы в Северную Ирландию. Ах, ублюдки!

Бессердечная рыжая девица, вытолкнутая общей толпой и нацелившая на нее маленький диктофон, как пистолет, прокричала сквозь шум:

– Как вы себя чувствуете, миссис Бреннигэн?

«Как будто меня взорвали, сучка ты эдакая! И ничто не сможет смыть этого чувства, кроме крови твоих поганых соплеменников».

Вопросы сыпались со всех сторон; она словно попала под перекрестный огонь, не успевая отвечать, поэтому многие из них остались без ответа.

– ИРА¹ взяла на себя ответственность за теракт. Миссис Бреннигэн, ваш муж ведь осознавал, какой опасности подвергается, не так ли?

– Его удовлетворили меры по обеспечению безопасности, предпринятые Вестминстером?²

– Не кажется ли вам, что его предали?

– А что он делал в кабаке у Лири, миссис Бреннигэн? Соответствуют ли действительности слухи о том, что в деле замешаны наркотики?

– Хватит! – рявкнул Риордан, подавшись вперед и с такой силой оттолкнув кого-то, устремившегося навстречу, что Кэт почувствовала, как этот толчок отозвался в другой большой руке, которою он обнимал ее за плечи.

Резкий голос рыжей репортерши вновь донесся до нее из общей смуты:

– Вы ведь богатая женщины, миссис Бреннигэн. Предложите ли вы вознаграждение за информацию об убийцах вашего мужа?

Перед глазами у нее все плыло. Глаза, лица – совсем рядом, но какие-то искаженные, как в страшном сне. «Так вот о чем она!»

– Миллион долларов! – крикнула она, желая, чтобы все это поскорее закончилось.

– Что?

– Что она сказала?

– Миссис Бреннигэн?

– Такие деньги?

Она отчаянно попыталась высвободиться из сильной хватки крупного мужика.

– Миллион долларов за головы мужчин или женщин – мне наплевать, кем они окажутся, – убивших моего мужа. И мне также наплевать на то, кому эти деньги достанутся.

– Она сама не понимает, что говорит! – закричал Риордан. – Миссис Бреннигэн не в себе. Дайте дорогу!

– Я понимаю, что говорю, – произнесла Кэт, наконец позволив ему увести себя – и оставив все скопище репортеров неистовствовать за дверью, которая уже успела за ней закрыться.

Ее тут же окружили офицеры спецслужб в темно-зеленой форме, под которой топорщились бронежилеты; офицеры были увешаны автоматическим оружием и носили на голове каски, напомнившие ей старинную кинохронику с нацистскими штурмовиками. Они повели ее по мрачному опоясанному сталью и защищенному от бомбовых ударов туннелю, навстречу холодному ночному воздуху. Дети с трудом поспевали за взрослыми, не попадая в шаг, но влекомые вперед ее железной хваткой, которую она не ослабляла ни на мгновение. Дети были единственным, что у нее осталось.

Кэт обдало ветром, когда перед ней раздвинулась автоматическая дверь, а за нею – уже заботливо открытая дверца «лендровера», и водитель с черным автоматом на коленях оказался в поле зрения – живой, настоящий, не картинка за стеклом и не образ на экране телевизора. Настоящий, как сама смерть.

Риордан быстро усадил Кэт в машину, потом детей рядом с нею; затем с удивительным для его комплекции проворством обошел «лендровер», уселся рядом с водителем и, не переводя дух, сказал:

– Поехали!

Один из офицеров успел наклониться к окошку, за которым сидела Кэт:

– Мы их поймаем! Будьте уверены!

Она услышала, как он сильно постучал по крыше машины, как взвизгнули тормоза, – но слышала это словно бы не она сама, а какая-то другая женщина, которой предстояло вместо нее выплакаться вдосталь.

«Я убила бы их прямо сейчас, если бы их сюда привели, и у меня не дрогнула бы рука. А расплакалась бы только потом, когда убедилась, что они мертвы».

Собственный гнев пугал ее, но он же позволял ей не лишиться рассудка.

Отель «Куллоден» показался во тьме, скорее напоминая крепость, обнесенную колючей проволокой и сторожевыми вышками. Он высился на Голливудских холмах, и отсюда открывался вид на Белфастский залив, на озаренную огнями береговую линию графства Антрим, огибающую дворец, в котором некогда жили епископы, и кажущуюся священной процессией с тысячью мигающих во мраке свечей.

Риордан открыл заднюю дверцу «лендровера»; Кэт Бреннигэн, оставаясь в машине, уставилась на его смутно вырисовывающийся силуэт.

– Не такая развалина и не столь непривлекателен, как кажется издали.

Риордан осторожно взял ее под руку, и в этом его жесте она почувствовала дружеское участие, но в то же время достаточно крепко, чтобы помочь ей выйти из машины.

– Бывший замок шотландского барона прошлого века. Давайте войдем внутрь.

Она с горечью взглянула на него.

– А что, там менее опасно, чем снаружи?

Риордан нагнулся к водителю и, понизив голос, заговорил быстро и чуть ли не шепотом:

– Если что-нибудь передадут по радио, немедленно сообщи. И, Эллис, будь начеку – дело, возможно, еще не закончилось. – И повернулся к Кэт: – Идемте же! – поторопил он.

И ноги сами понесли Кэт вперед, а дети вились у ее ног, как листья, сорванные бурей.

Они прошли через тяжелые зарешеченные ворота, потом через контрольно-пропускной пункт. Охранник в блейзере с понимающим видом кивнул Риордану.

В холле она предоставила Риордану заниматься оформлением, а сама невольно уставилась на испуганных и растерянных здешних служащих, понимая, что ужасная весть уже не является для них тайной, и ненавидя их за соучастие, проявляемое столь церемонно, – ей хотелось, чтобы они орали от ярости, а не вели себя как зеваки, глазеющие на проходящую по улице похоронную процессию.

Риордан вернулся к ней:

– Располагайтесь поудобней. Здесь, если что, есть доктор… может быть, вам еще что-нибудь угодно?

– Мне хочется поговорить.

– Утром.

– Прямо сейчас.

Боль, прозвучавшая в ее голосе, заставила детей встрепенуться. Младшенькая заплакала.

Риордан растерялся. Он чувствовал, что невольно внушает им опасения – слишком большой, слишком грозный в темном дорогом пальто.

– Я сейчас уложу их и вернусь. Позаботьтесь о том, чтобы кто-нибудь побыл с ними.

– Не кажется ли вам, что было бы лучше, если бы…

– Позаботьтесь! Я заплачу.

Риордан почувствовал, что, в свой черед, наливается гневом. Ему хотелось сказать: «За деньги здесь, у нас, всего не купишь», но ведь он, так же как и она, был повинен в том, что прежде считал иначе. Последние несколько недель он действовал исходя именно из таких предпосылок: ее муж был щедрым партнером. Он попытался представить себе Бреннигэна рядом с нею – и не смог. Мысленно он увидел Бреннигэна в одиночестве дожидающимся кого-нибудь в гостиничном холле: типичного американца – высокого, голубоглазого, с красивым загаром, неизменно пунктуального и повсюду поспевающего первым; и при том во всем его образе была некая очаровательная неторопливость – и спокойствие, разумеется, тоже, – создававшие превратное мнение относительно остроты его мышления и реакции, относительно точности интуитивной оценки любой ситуации, относительно стремительности, с которой он принимал решения. Риордан просто не мог поверить в то, что Бреннигэна уже нет. Он чувствовал себя в каком-то смысле обманутым и вместе с тем, вопреки здравому смыслу, по-прежнему на что-то надеялся, и еще долго будет надеяться, пока не наступит конец всем иллюзиям. И было ему присуще чувство верности – оно было присуще ему всегда.

Риордан посмотрел на Кэт. Если уже за всем происшедшим и скрывалась измена, то явно не с ее стороны. Он мягко заметил:

– Они ведь могут заняться этим и по доброте душевной. Они знают о постигшем вас горе.

Усталым голосом она ответила:

– Может быть, они просто слишком привыкли к всевозможным несчастьям?

Она принялась утешать детей.

Сделав соответствующие распоряжения, Риордан вернулся к ней.

– Кто-нибудь поднимется к ним через пять минут.

Кэт встала, предостерегающе подняла палец.

– Дождитесь меня. Здесь. Смотрите не уйдите. – Она сделала паузу. – Прошу вас.

Он проводил ее к лестнице с широкими перилами. Идя по коридору, она вдруг остановилась и резко обернулась к нему:

– А мой багаж?

– Его доставят. С минуты на минуту. Не беспокойтесь. – Он посмотрел на ее страдальческое лицо. – Вам надо отдохнуть.

– Дождитесь меня, договорились?

Риордан вернулся в апартаменты, прошел в холл, уставленный изысканными скульптурами и канделябрами эпохи Людовика Пятнадцатого, и уселся в кресло с подлокотниками. Ему смертельно хотелось выпить, но у него не было сил доплестись до бара. Полюбовавшись мерцающими вдоль берега огнями, он позволил себе закурить; это была последняя сигарета из ежедневной порции в пять штук, которую он теперь разрешал себе, превратив тем самым собственную жизнь в сплошные мучения. Он глубоко затянулся, почувствовал эйфорическое удовольствие, когда дым достиг легких, вздохнул. Его тяжелый подбородок агрессивно напрягся. Неужели и впрямь имеет значение, сколько он курит? Накурившись как паровоз к пятидесяти пяти годам, он уже наверняка нанес себе весь вред, на который был способен. И все-таки…

– Вам как всегда, мистер Риордан? – осведомился бармен. – Ирландское с водой? Заметил, что вы прибыли, вот и подошел узнать.

– Воды не надо. Подыши на него, Джерри, – и хватит!

– Скверное дельце. Я и в самом деле расстроен. Только что услышал по ящику – то, что она сказала. Это беспокоит меня больше всего на свете.

Риордан поднял на него глаза.

– Как он выглядел сегодня вечером, уезжая отсюда? Я хочу сказать, мистер Бреннигэн?

– Всегдашняя улыбка во весь рот. По его лицу ничего не понять было – мне, во всяком случае. И вдруг оказывается, что такой удачливый джентльмен, как он, ведет двойную игру. Я хочу сказать, будь у меня десять миллионов долларов лишних – я бы ни за что не инвестировал их в Белфаст. Но, ничего не скажешь, он жил именно так. И говорил, что ему это по нраву. Инвестиции с высоким риском – именно на них и делаешь настоящие деньги. И вознаграждение оправдывает риск. Это его слова, мистер Риордан.

«А сегодня это правило не сработало», – подумал Риордан.

– Это ты, Джерри, упомянул ему о трактире Лири?

– Нет, сэр! Он заскочил в бар пропустить рюмочку, прежде чем уехал из гостиницы. И расспрашивал меня о Лири. И я сказал ему… ну, что у этого местечка такая слава, вы понимаете? Это место не для него. А он широко ухмыльнулся, сказал, что ему нравится знакомиться с городом по-настоящему, чувствовать его, ощущать запах города, так он выразился. Сказал, все, что он видел до сих пор, ему показывали – и показывали ему это вы, мистер Риордан. Сказал, что с культурой у нас все в порядке, но… взял да отправился туда. Где-то, наверное, об этом месте прослышал. Но странно, что он поехал к Лири как раз когда жена с детьми прилетали из Штатов. Странно ведь, правда?

Риордан не проронил ни слова.

– Значит, несу вам ирландское.

– И коньяк. – Тяжелая челюсть Риордана дернулась. – Ей понадобится коньяк.

– Что верно, то верно.

Риордан откинулся на спинку кресла. Он почувствовал острый укол в желудке и подумал – уже далеко не в первый раз, – нет ли у него язвы. Он закрыл глаза. Сама мысль о болезни была ему ненавистна. Его отец умирал долго и медленно – это и было главным сохранившимся о нем воспоминанием. Слава богу, хоть это осталось позади. Нет, ненависти он не испытывал, подумалось ему сейчас. Только страх.

Кэт Бреннигэн уселась напротив него.

Риордан уставился на нее. Как это ей удалось обзавестись тремя детьми и остаться настолько красивой? Родив троих детей, большинство женщин превращается в самых настоящих жаб: глаза красные, волосы растрепанные, язык кусачий. Так, по крайней мере, обстоят дела в его родных местах – в не лучших местах для человека, вынашивающего честолюбивые планы. И он никогда не забывал об этом. Возможно, как раз по этой причине он так и не женился? Мгновенно промелькнувшая в мозгу мысль стала для него своего род откровением.

– Ну, и где же была ваша охрана? – спросила она.

– Он отказался от нее. Особо подчеркнул, что действует на свой страх и риск. Я объяснил ему, что это просто глупо. Дав понять о намечающихся инвестициях, он тем самым в открытую объявил, что идет на союз с нами. Это объяснение его не удовлетворило. Мы заспорили. Он настоял на своем. Он всегда умел настоять на своем. Я почувствовал, что, если ему не удастся настоять на своем, он откажется от сделки, – и известил об этом Лондон. Там очень огорчились.

– Он шел на сделку с вами, потому что считал ее выгодной. Но он не рассматривал эту сделку как союз с вами. То, что вы называете «наивностью», он считал чистейшей чушью. Вам надо было научиться понимать его.

– Мне кажется, я его понимал.

– Вот как? А его между тем убили?

– Мы пытались тайком от него организовать охрану, но он догадался об этом или обнаружил ее и сказал мне: уберите ее немедленно! Так и сказал. Мол, у него есть Картер, и Картера ему вполне достаточно. И что ему и раньше приходилось бывать в переделках, а Ольстер, мол, всего лишь одна из них. И почти убедил меня в собственной правоте. И только нынешний вечер показал, насколько глубоко он ошибался.

– Ах да, я же забыла о Картере. А он?..

– Его при этом не было.

– Что?

– Мы его ищем.

С напитками вернулся бармен.

Риордан подал коньяк Кэт:

– Не отказывайтесь, пожалуйста. Это пойдет вам на пользу.

Ее плечи бессильно поникли.

– А что, еще осталась какая-нибудь польза?

– Осталась. Хотя большинству на это наплевать. И всем хочется, чтобы все обернулось еще хуже. И СМИ трубят об этом – и только об этом.

Она осторожно пила коньяк, втягивая его тонкими струйками, а когда отставила рюмку, на губах у нее не оказалось ни капли влаги.

Риордан поневоле залюбовался ею. «Высший класс! Будь мне лет двадцать пять и иди мои дела в гору, я бы непременно положил глаз на такую, как ты. И даже сейчас».

Она сказала:

– В первый раз за все время в вас проскользнуло нечто от аборигена.

– Да, я уроженец здешних мест, но… это было давным-давно. Вот в чем главная проблема Ирландии – слишком много народу отсюда уезжает. И с той стороны границы, и с этой.

Она посмотрела на залив.

– В Патрике была капля ирландской крови. Совсем капля, но он ощущал ее на удивление живо. Я и сама дивилась. Но ничего политического. Сплошная романтика. Ирландская зелень. Песни, фольклор.

– Дублин. Его предки жили на юге. Однажды он весь вечер рассказывал мне об этом.

Риордан поднял бокал.

– Неужели это и впрямь имеет значение – юг или север? Все равно ведь одна страна, не так ли?

Он уже решил было, будто она совладала со своим гневом, но оказалось, что она всего лишь сдерживала его до поры до времени.

– В географическом смысле да, – с деланой непринужденностью отозвался он.

– Может быть, здесь и таится решение. Пусть география возьмет верх. Это ведь лучше, чем ружья и бомбы, не так ли?

– На кладбищах этой страны покоится множество людей, которые решили свою судьбу. – Он моргнул. – Прошу прощения.

Она снова отпила коньяку, не поднимая глаз на Риордана. Потом сказала:

– Вы считаете, что я должна отказаться от своего предложения. От награды. Почему вы не говорите об этом прямо?

Он подался вперед.

– Горе и потрясение действуют на людей по-разному. Вашей реакцией была ярость. Вы сами не знали, что говорите.

– Я прекрасно осознавала, что говорю.

Он указал на озаренную огнями береговую линию на другой стороне маслянисто поблескивающего залива.

– Здесь царство варварства, и всем хочется смыться отсюда. Люди калечат себя – простреливают коленные чашечки, – лишь бы получить компенсацию. Вы в состоянии понять такое? Практически ежедневно здесь убивают за сумму куда меньшую, чем миллион долларов. Даже сейчас, пока мы сидим здесь с вами, они предают друг друга, чтобы отщипнуть хоть ничтожные доли от вашего миллиона, а предательство здесь автоматически означает смертный приговор. Вы ведь предложили куда большее, нежели просто деньги. Неизмеримо большее. Вы предложили мир, попасть в который у них никогда не появится шансов. Ни малейших. Вы в состоянии понять всю чудовищность, всю запредельность этого? Вы сделали здешние края куда более опасным местом, чем оно было до сих пор.

– И я достигну своей цели?

– А вы добиваетесь именно такой цели? Возмездия? Я сильно сомневаюсь в этом.

– А каких результатов прикажете мне ждать от вас? Надеяться на ваше правительство? Вы ведь представляли свое правительство во взаимоотношениях с Патриком, вы возились с ним, вы угощали его, вы искушали его – но вам не удалось уберечь его жизнь, не правда ли? Выходит, правительственное задание завершено? С вас взятки гладки? Он мертв, сделка сорвалась, вы возвращаетесь домой, а я остаюсь с бездыханным телом. Что ж, мне этого недостаточно!

– Но будет следствие…

– И суд? О чем вы! Они уже по ту сторону границы. Их не возьмешь. Экстрадиция? Неужели у вас есть достаточные способы воздействия на республику, чтобы добиться их выдачи? Да вы даже на их помощь не можете рассчитывать! – Она взяла сигарету у него из пачки, резко щелкнула зажигалкой, пламя заплясало над ее стиснутым кулачком, глаза заблестели. – За миллион долларов можно рассчитывать на любую помощь!

Риордан крепко держал ее дрожащую руку, иначе она не смогла бы прикурить.

– Кровавые деньги.

– Что, кровь за кровь вы считаете уже устаревшей традицией? А мне-то казалось, что вы, в Северной Ирландии, фундаменталисты.

– А высокообразованные культурные американцы все, как один, либералы и носят Библию в заднем кармане, чтобы процитировать при случае?

– Но послушайте! Они убили моего мужа, убили отца моих детей, они убили человека, который хотел принести им процветание, создать рабочие места, возродить надежду. За что же? Объясните мне, почему они это сделали?

– Возможно, как раз потому, что именно процветание может положить конец терроризму, тогда как нищета помогает ему одерживать победы. По крайней мере, лично я усматриваю в этом именно такой мотив.

– Вы говорите, возможно? Но назовите мне любой другой мотив, которым можно было бы объяснить столь изощренное и безжалостное зверство!

Риордан дал ей успокоиться, дал справиться с нахлынувшими на глаза слезами; возможно, самый страшный для него момент остался уже позади. В конце концов он сказал:

– Мне кажется, он тоже был кое в чем замешан.

– Вам кажется? Вы столько проработали с ним вдвоем и не в состоянии судить о таких вещах наверняка?

Он помедлил.

– Стандартное полицейское расследование по факту убийства уже началось. Проблема заключается в том, что может начаться и другое расследование. И этого мне не хочется – и вам наверняка не захочется тоже. Но я не уверен, что это расследование можно будет остановить.

– Что это вы такое несете?

Риордан допил виски, и ему отчаянно захотелось еще.

– Его застрелили в баре у Лири.

– Ну и что?

– У вас есть какие-нибудь соображения относительно того, как он там очутился?

– Он любил бары, – свирепо сказала Кэт. – Все мужики их любят. А вы сами?

– Трактир у Лири слывет очагом наркобизнеса. Там, разумеется, можно покурить, нанюхаться или уколоться. Но я имею в виду не только это. Там прокручиваются серьезные сделки и поэтому бывают воротилы наркобизнеса.

– Так вот почему эта сучка в аэропорту спрашивала меня насчет наркотиков! – Она сумрачно и жестоко посмотрела на Риордана. – Вам известно, чем я занималась, пока не родила второго ребенка?