Поезд медленно подполз к перрону и остановился, как будто окончательно выдохся. Андрей выскочил из вагона на перрон. Прошедшая ночь далась ему слишком тяжело. Он не был уверен в том, что старуха говорила правду, что она действительно хотела всего лишь разбудить его. Вполне возможно, она была одной из тех, кто преследовал его. Вряд ли теперь можно было говорить о галлюцинациях. Галлюцинации не занимают полки согласно купленным билетам и не ведут разговоры с соседями по купе.
Всю оставшуюся дорогу Андрей прилагал нечеловеческие усилия к тому, чтобы не заснуть. Но, как будто назло, сон стал одолевать его. Несмотря на неудобные позы, достойные экспоната кунсткамеры, которые он принимал, чтобы хоть как-то поместиться на прокрустовом ложе. Несмотря на то, что он тер глаза и щипал себя за руку. Сон все равно наваливался на него. И Андрей чувствовал, что остается беззащитным перед неведомой опасностью.
Так что теперь он постарался быстрее покинуть вагон, чтобы не остаться там невзначай один на один со старухой и ее не менее подозрительной внучкой. Вокзальная платформа была мокрой. Но дождя не было. По-видимому, он перестал как раз перед прибытием их поезда, потому что у многих встречающих были в руках закрытые, но не сложенные еще как следует зонты.
Из прорехи в тучах выскользнул робкий солнечный лучик. Андрей счел явное улучшение погоды добрым знаком. Он доехал от нового вокзала до Петровской и вышел из автобуса. Легкая, почти пустая сумка, перекинутая через плечо, не тяготила его. И он решил пройтись по центру Таганрога пешком.
В южном приморском городе осенью и зимой как-то по-особенному грустно. Такую грусть принято называть светлой. Она не гнетет. Напротив, хочется упиваться ей больше и больше. Ей нельзя насытиться. Она наполняет душу легкостью и гармонией, как будто заполняя в ней оставленные жизнью трещинки и выбоины. Андрей шел по тихим центральным улочкам Таганрога, глубоко вдыхая влажный, пропитанный дождем и пахнущий прелыми листьями воздух. Это был город его детства. И сейчас возвращение в него было особенно приятным. Как будто он выполнял возложенный на него свыше долг. Он забыл о своих кошмарах, странных происшествиях последних дней, таинственном Прове, вокруг которого столь неожиданно закрутилась вдруг его жизнь.
Еще несколько поворотов, и он будет на месте. Вот и трехэтажный дом, где живет бабушка Валя. Андрей вошел во двор, поднялся по обточенной временем лестнице подъезда. Здесь ничего не менялось десятилетиями. Казалось, он не был здесь не два года, а всего несколько часов. Что он просто вернулся с прогулки по городу. И только дорожная сумка на его плече напоминала о том, что он приехал издалека.
Впрочем, для бабушки Вали время, наверное, шло совсем по-другому. Она встретила Андрея так, как будто не видела лет десять. И только в этот момент он понял, как она одинока. Его психическая болезнь и странные происшествия, ее сопровождавшие, наверняка были для него божеским наказанием за то, что он забыл про старушку.
– Внучек, – встретила она его, – а что так долго добирался? Я тебя ждала раньше. Звонила на вокзал. Сказали, что поезд пришел вовремя.
– Прогулялся по городу, – пробормотал Андрей. – Хорошо у вас. А у нас все затопило, залило дождями.
– И у нас все время лило. Недели две, наверное. Только перед твоим приездом дождь и прекратился. Как специально подгадала небесная канцелярия, – объясняла старушка, пока он раздевался. – Обедать будешь?
– Угу, – кивнул Андрей.
Внезапно он понял, что очень голоден. Он поел вчера, перед уходом на вокзал. Прошло больше суток. Не смертельно, конечно. Да и не хотелось ему. Со всеми этими… приключениями. Слово «приключения» далось ему нелегко. Андрей долго подбирал его. Но сейчас все казалось уже не столь отвратительно жутким.
– Давай, давай, раздевайся, – торопила его бабушка Валя. – Чего стоишь?
– Да куда куртку-то лучше повесить? Сюда?
– Да куда твои глаза глянут. Ты здесь дома, – глаза старушки подернулись вдруг влагой. – Эх, нет с нами моей сестрички Танюшки. Все прошло. И не вернуть теперь уже никогда…
– Бабушка… – ком стоял у Андрея в горле.
Он хотел сказать, что понимает, как ей тяжело, но не смог.
После обеда и горячей ванны настроение его улучшилось. И хотя в глубине сознания все еще беспокойно дрожал и бился безотчетный страх, он уже мог рассуждать здраво. И задача его согласно этому здравому рассуждению состояла в том, чтобы навестить одну старушку (эта часть программы уже была выполнена), сходить на кладбище к другой и по возможности успокоить нервы двумя неделями отдыха.
И все-таки одна мысль не давала ему покоя. Точно незаконченное дело – неприятное, гадкое, но от которого никуда не деться. Так бывает, когда, преодолев себя, вы приходите к зубному врачу, измученные болью, а он ставит вам временную пломбу и дает талончик на послезавтра. И три дня над вами висит этот дамоклов меч. Боли уже нет, но и спокойствия тоже. Неизбежность новой нервотрепки не выпускает вас из своих цепких объятий ни на минуту.
Андрей чувствовал сейчас нечто подобное. Ему абсолютно не хотелось говорить с бабушкой о Прове. Но он понимал при этом, что не сможет уехать, не задав ей этот вопрос. Причем он даже не знал, какой ответ хотел бы услышать. Что она не знает никакого Прова? Это завело бы его в тупик. Все закончилось бы как-то просто и буднично, почти не начавшись. Если, конечно, навязчивые видения перестанут его мучить.
А если она знает о каком-то Прове? Что тогда? Понятно, что все будет зависеть от того, кем окажется этот человек. Вполне возможно, что было бы лучше и не знать о нем. Но без этого он не сможет считать цель своей поездки полностью достигнутой. В общем, круг замыкался.
Андрей сидел, глубоко погрузившись в старое, продавленное и от этого ставшее бездонным кресло, и чувствовал, что тонет в своих мыслях. Они накатывали на него волнами одна за другой. Все по-своему убедительные. Конечно, бабушка не знает никакого Прова. Зачем спрашивать? Ни с того ни с сего. Что она подумает? Глупость какая-то. И уже в следующую минуту: а если все же знает? А он не спросит. Нет, обязательно нужно выяснить. Но очередная мысль тут же стирала следы, оставленные предыдущей. А хоть бы и знает она какого-то Прова, так что? Кем он может быть? Сапожником с соседней улицы, умершим еще до войны? Другом детства его бабулей? Что изменится, если он об этом узнает? Что это ему даст? Абсолютно ничего. Ничегошеньки. Промучившись так с час, Андрей понял, что спросить все же нужно. Если он хочет избавиться от потока сменяющих друг друга навязчивых мыслей. Бабушка как раз закончила свои дела на кухне и вошла в комнату.
Прежде чем он смог задать свой вопрос, Андрею пришлось долго и подробно рассказывать о своих делах на работе, о сослуживцах, о том, ждет ли его повышение, как складываются их отношения с Юлькой и здоровы ли его родители. Бабушка все спрашивала и спрашивала, а он говорил и говорил. И его собственный вопрос уже казался ему абсолютно ничтожным на фоне этого фундаментального блока информации.
Нет, он нисколько не обижался на бабушку. Напротив, отвечал на ее вопросы с готовностью и во всех подробностях. Это было самое малое, что он мог для нее сделать. Казалось, его жизнь интересовала ее гораздо больше, чем его самого. К тому же ее расспросы оттягивали тот момент, когда он должен будет задать свой единственный короткий вопрос. Почему он так боялся этого? Он не мог объяснить. Его страшил не столько вопрос, сколько смутное и нехорошее предчувствие относительно ответа.
Наконец бабушка Валя удовлетворила свое любопытство. По крайней мере, до следующего утра. Воцарившаяся в комнате тишина после бесконечных перекатов его собственного голоса неприятно поразила Андрея. Чувствуя, что отступать больше некуда, он тоскливо обвел глазами комнату. Как он не заметил, что уже стало смеркаться? За окном была синяя чернильная темнота, вспарываемая время от времени вспышками желтого света автомобильных фар.
– Ну, а у тебя как дела? – выдавил Андрей, давая себе несколько секунд на то, чтобы еще раз обдумать никак не дававшийся ему вопрос.
– Какие у меня теперь могут быть дела, – вздохнула старушка. – Жива – и слава богу. В моем возрасте большего желать нельзя.
Андрей напряженно наморщил лоб. Он не любил подобных рассуждений. Впрочем, исправить бабушкин пессимизм вряд ли было возможно. И он, выглянув еще раз в окно, как бы невзначай спросил:
– Слушай, а ты не знаешь никакого Прова?
– Прова? – голос бабушки дрогнул.
– Да, – подчеркнуто равнодушно подтвердил он.
– А ты откуда о нем слышал? – как-то подозрительно осведомилась старушка.
К горлу Андрея вновь подкатила вчерашняя тошнота. Только теперь он понял, что все это время, сам того не сознавая, хотел, чтобы бабушка сочла его вопрос странным, удивилась и отмахнулась от него. Глупое желание. Подобное развитие событий не избавляло его от кошмаров и странных встреч. А самое главное – исчезла бы последняя надежда выяснить источник всех бед. И все же он почувствовал тревогу, когда баба Валя восприняла его вопрос настолько серьезно. Андрей вздохнул, как будто удивляясь ее реакции, и бросил небрежно:
– Да вспомнил просто. Бабушка мне что-то о нем говорила.
– Да? – удивилась старушка. – И что же?
– Да не помню я, – искренне возмутился Андрей.
Он не стал уточнять, что бабушка попросила его разыскать Прова. Причем всего пару недель назад. Иначе говоря, спустя три года после смерти.
– Мне о Прове рассказывал отец перед самой своей смертью, – вздохнула его собеседница. – Мы тогда жили Митрошине, а Танюшка уже работала в Курске. До этого отец никогда о Прове ничего не говорил. Мне, по крайней мере. Да он вроде и сам им только в последний год своей жизни заинтересовался. На свою погибель. А я тогда еще девчонкой была. Его не стало, когда мне двенадцать было.
– Прова? Кого не стало? – не понял Андрей.
– Отца моего, – грозно взглянула на него старушка, – твоего прадедушки.
– А Пров-то кто такой? – возмутился Андрей, чувствуя, что начинает раздражаться.
Нет, он злился не на бабушку, а на самого себя. Отчасти за то, что вообще затеял этот разговор. Отчасти за то, что, возможно, разгадка его психоза была так близко, но он никак не мог ее добиться.
– Кто этот Пров? – повторил он настойчиво.
– Мне непонятно, – задумчиво протянула баба Валя, устремив старческий, с прищуром взгляд в темноту окна, – откуда Танюшка могла знать о нем? Может быть, отец все же рассказывал ей о Прове и раньше? Когда я была еще слишком мала, чтобы что-то понять? А потом уже решил…
– Давай про Прова, а? – простонал Андрей.
– Нет уже моей Танюшки на свете, – всхлипнула бабушка, смахивая с глаз слезинки, – и никто мне уже ничего не скажет.
Андрей подождал, пока бабушка немного успокоится, и продолжил свои расспросы:
– А тебе твой отец что про него говорил?
– Да я мало что помню, – вздохнула старушка, – мала я была, чтобы запоминать. Я потому и подумала, что Танюша тебе что-то большее рассказала. У тебя хотела узнать.
– Нет, нет, – поспешно отмахнулся Андрей, – она лишь упомянула имя. Сказала, что Пров во всем виноват. Что-то в этом духе.
– Конечно, виноват, – фыркнула бабушка, – еще бы. С него у нас все и пошло наперекосяк. Темная история.
– Ну? – поторопил вновь замолчавшую бабулю Андрей.
– Да что рассказывать-то? – опять вздохнула та. – Пров – это проклятие нашей семьи. Мой прапрадед. А тебе он, стало быть, прапрапрапрадед.
Андрей невольно вздрогнул. Покойной бабушке вполне пристало вспоминать именно такие личности, но вот его собственные поиски Прова, мягко говоря, весьма усложнялись. Уж не звала ли его бабушка к себе? Может быть, он тяжело болен? Говорят же, что покойники приходят за своими родственниками.
– Наша фамилия когда-то была Киржаковы, – задумчиво продолжила тем временем бабушка. – В девятнадцатом веке. Прапрадед мой двадцатых-тридцатых годов рождения. А само дело было, когда он уже имел семью, двух детей. В общем, где-то незадолго до отмены крепостного права. Но сам он крепостным не был. Он был однодворцем. Хозяйство у него было крепким. Как сказали бы большевики, – кулацким. Все у них было – и крепкий дом, и скотина…
– Ничего себе «плохо помнишь», – удивился Андрей.
– Да тут и помнить нечего, – отбрила его бабушка. – Отец мой был в их породу. Только время ему досталось не то. Впрочем, и Пров свое упустил. И как-то сразу. Тут-то я и не помню. А, может быть, отец и не рассказывал мне подробно.
– Может, и сам не знал? – предположил Андрей.
– Может, – согласилась бабушка. – Да только что-то там произошло. Что-то Пров сделал, что попал в крепостные. Продал себя и всю семью в рабство к местному барину. И фамилия у нас Холоповы оттуда. Прозвали.
– Да как же это произошло? – вздрогнул Андрей.
– Не знаю, – вздохнула старушка. – Человек он, Пров этот, насколько я поняла из рассказов отца, был мучимый страстями. И все-то ему не жилось спокойно. Пускался во все тяжкие. Как он продал свою душу барину? Кто теперь знает. Может, и говорил про то отец, да я позабыла. Я тогда девчонкой была. Нужны мне были его рассказы аж некуда. Но как-то задолжал предок наш барину. Какую-то авантюру прокрутил. Да не вышло у него. И пришлось отдать все, вплоть до собственной семьи и себя самого.
– М-да, – Андрей чувствовал, что ему стало совсем нехорошо.
– Но и это еще не все, – продолжила наконец-то разговорившаяся старушка. – Когда Пров понял, что потерял свободу, он сбежал. Исчез. То ли нашли его потом мертвым, то ли нет – я не знаю. Знал ли отец вообще про это? Но моя прапрабабка, его жена, покончила с собой. Вот это я точно знаю. Барин Леопольдов – да, по-моему, так была его фамилия, местные баре – приехал забирать семью, чтобы перевезти ее под Воронеж. Там у него тоже было какое-то поместье или деревенька. А она, как увидела его бричку, так бросилась якобы из избы прямо в ночной сорочке. И к реке. Под лед ушла.
– Так, может, она убежать хотела? – предположил Андрей.
– Вряд ли. Куда убежит баба от властей? Послали бы полицию за ней. Нашли бы. Поймали. В сорочке и босой по снегу много не побегаешь. В общем, вмиг остались двое ребятишек круглыми сиротами.
– Их дети?
– Да. Девочку звали Люба. А мальчика – Ваня. Вот этот Ваня был моим прадедом.
– Так увез их барин?
– Увез. А куда их было девать? Определил в семью. Тоже крепостных. А те их и прозвали Холоповыми. Потому что сами-то они испокон веков в рабстве были. А эти сами на себя ярмо надели. Хотя, конечно, в чем была вина детей? Отец им такой достался.
– Но вы-то с бабушкой из Курской области…
– Ваня потом вернулся в родные места. Крепостное право уже отменили. Так что он был волен ехать, куда пожелает.
– И он поехал назад?
– Да. Не знаю почему. Собственно говоря, его там никто не ждал. Дом их давно обветшал. Родственников не было. Потому что жили они особняком.
– Бабушка, – Андрей смутно уловил в рассказе старушки логическую нестыковку, – а сколько Ване этому, прадеду твоему было, когда все это произошло?
– Как я сейчас понимаю, года четыре. Да Любка была на год или два его старше.
– Так откуда ж тогда вся эта история известна в таких подробностях? Если мать детей, ты говоришь, покончила с собой. А отец пропал. Неужели такие маленькие дети могли что-то запомнить, чтобы рассказать потом своим детям?
– Не знаю, вряд ли, – согласилась баба Валя. – Но я помню, что вроде отцу моему кто-то все это рассказывал. И не его отец, мой дед. Тот рано умер. Я его не знала. А отец мой, я тебе говорила, заинтересовался историей семьи уже незадолго до войны и своей гибели. Он как-то поехал в Курск по делам и вернулся сам не свой. Какой-то взвинченный. На него это было не похоже. Но ничего не сказал тогда. Потом еще пару раз ездил в город. Говорил, что кое-что хочет выяснить о семье. О ее истории. Мол, ему интересно самому. И вот затем уже он как-то мне рассказал то, что я тебе сейчас передала. Как запомнила, конечно. Может, он что-то еще мне говорил. Но уж много лет прошло. Пару раз заводил он со мной этот разговор.
– О Прове?
– Да. Говорил, что вот, мол, откуда у нас вся жизнь наперекосяк пошла. И что ему нужно все разъяснить. Потому что он сам не понимает. А вот чего он не понимал, я не помню. Возможно, он и не говорил ничего об этом. Но у меня такое впечатление, что он встретил кого-то в Курске, кто знал эту историю. Точно он от очевидца ее слышал. Хотя такого быть не могло. Ведь все в пятидесятые годы девятнадцатого века произошло. Почти сто лет уже тогда прошло. Вот, насколько я понимаю, он к этому человеку и ездил. А потом отца не стало.
– Но ведь прадедушка не на войне погиб? Раньше?
– Да, в тридцать девятом.
– Как? Я, честно сказать, и не знаю.
– Убили его, – тяжело, как будто превозмогая нежелание говорить, ответила старушка, – в Курске. Темное дело. Так ничего и не выяснили. Он поехал туда в очередной раз что-то выяснять о Прове. Накануне отъезда веселый был. Шутил. Конфет мне обещал из города привезти. И все. Труп его нашли в овраге возле речки. Что он там делал – никто не мог сказать. Так все и оборвалось. Тогда, впрочем, мне эта история с Провом была совсем не интересна. Я почти о ней и забыла.
– Я тебе напомнил?
– Да нет, – баба Валя устало махнула рукой, – не ты. В последние годы я все чаще о нем думаю. Особенно, когда Танюшки моей не стало. Оглядываюсь назад на всю нашу жизнь и думаю: ничего в ней хорошего не было. Ничего. Как выморочные мы. Есть люди – все у них в жилу. Из грязи поднимаются. Сколько я таких знала. Сначала гол, как сокол. А потом, смотришь, уже обзавелся квартирой, машиной, связями. В начальники выбился. Друзья у него кругом. Пустил корни. А мы все, как перекати-поле. Ни копейки никто не сэкономил. Ничего не достиг. Как будто мимо рук у нас все просыпается. И мне кажется, что причина в том самом Прове. Точно проклял он всю семью нашу своим поступком…
Бабушка замолчала. Потом стряхнула с себя оцепенение и уже другим голосом захлопотала:
– Ладно, хватит о дурном. Ни к чему. Отжила я свое – вот и все. Не обращай внимания на мои разговоры. Давно все было. И тебя, внучек, оно никак не коснется.
– Коснется, еще как коснется. Уже, можно сказать, коснулось, – хотелось ответить Андрею.
Но он промолчал. Рассказывать бабушке Вале о своих видениях и странных происшествиях последних дней он не хотел ни за что.
– Не коснется, – настойчиво повторила старушка, как будто прочла его мысли, и вдруг добавила: – Если сам не будешь лезть в это дело.
– Ты о чем? – вздрогнул Андрей.
– Не надо тебе теребить прошлое, – пристально глядя на него, пояснила, почти приказала баба Валя. – Оставь его. Отца моего, видишь, до добра это не довело.
– Да я… – начал было Андрей.
– Оставь, – почти зло оборвала его старушка.
Страхи вновь вернулись к Андрею. От одной мысли о том, что умершая бабушка просила найти прапрапрапрадеда, его пробирал озноб. Разговор с бабой Валей тоже получился каким-то странным. Как будто она знала что-то о его видениях. Может быть, бабушка являлась и к ней? Вполне возможно.
Его же собственное положение казалось теперь Андрею совсем плачевным.
Однако в тот вечер ничего страшного не произошло. Он заснул, как только лег в кровать. Сказалась предыдущая бессонная ночь в поезде.
На следующее утро после завтрака они поехали на кладбище. Баба Валя, как показалось Андрею, была не очень довольна его желанием проведать могилку бабушки.
– Погода меняется, того гляди дождь пойдет, – причитала она. – Ты бы отдыхал. А я бы сама как-нибудь туда наведалась. Я там часто бываю. Навещаю сестричку мою родненькую.
– Я могу сам съездить, – предложил Андрей.
Эти слова еще больше взволновали старушку. И у Андрея снова возникло подозрение, что после своей смерти бабушка приходила не только к нему. Иначе трудно было объяснить явное нежелание ее сестры пускать его на кладбище.
Видя решимость внука, баба Валя уступила и стала собираться. На базаре она долго препиралась с продавщицами, выбирая букетик. Ее привычка к экономии стоила Андрею немало нервов. Еще по пути на рынок он убеждал ее в том, что может себе позволить купить цветы без торга. Но старушка оставалась непреклонной.
– Нечего деньгами расшвыриваться, – констатировала она, – а то пробросаешься. Они в расчете на таких, как ты, и гнут цены. Обнаглели совсем. Спекулянты.
Уже в цветочных рядах он пытался заплатить названную продавщицей сумму. Но бабушка остановила его и накинулась на женщину с упреками. Она шла вдоль рядов, перебирая букетики, теребя их в руках и обвиняя несчастных цветочниц во всех смертных грехах. Сгорая от стыда, Андрей плелся сзади, проклиная свою несчастную жизнь. В конце концов они купили дешевенький букетик сухих, как будто прошлогодних гвоздик и направились к остановке.
Кладбищенский автобус был переполнен. В нем царила духота, как в бане. Андрей чувствовал, что ему становится нехорошо. Его сдавили так, что каждый вдох давался с трудом.
– Как будто заживо в могиле похоронен, – невольно подумалось ему.
Перед глазами поплыли радужные круги, а предательская тошнота вновь сдавила горло.
К счастью, поездка длилась недолго. Он вывалился из автобуса и несколько минут стоял, глубоко дыша, стараясь прийти в себя. Баба Валя суетилась возле него. Но Андрей, постаравшись улыбнуться, выдавил из себя что-то вроде:
– Ничего, все нормально. Сейчас. Дай только отдышусь немного.
– Я вот так-то к Танюшке всякий раз езжу, – глядя на него глазами, в которых вновь блеснули слезы, закивала головой старушка. – Раз или два в месяц. Зимой реже. Холодно. Я к старости мерзнуть стала. Боюсь, что сама здесь где-нибудь свалюсь, не дойду. Людей зимой мало. Пока кто-нибудь меня найдет, поздно будет.
– Живи, – выдавил из себя Андрей, – живи еще долго-долго.
– А для чего, внучек? – в глазах старушки было искреннее недоумение. – Чего ждать? Ничего уже не будет впереди. Жизнь кончилась.
– Слушай, баба Валя, хватит, – простонал Андрей, – я тебя прошу.
– Ладно, ладно, пошли, – встрепенулась та.
Хрустя гравием, которым были присыпаны кладбищенские дорожки, они пошли между рядами могил. Дождя не было. Но тучи застилали все небо, нависая над землей, точно готовые упасть на нее. Андрей невольно сутулился. Казалось, что стоит ему поднять голову повыше, как он заденет макушкой их ватные складки.
Со всех сторон, с каждого памятника на Андрея смотрели лица умерших. Он отводил глаза в сторону. Но куда бы он ни повернул голову, он неизменно встречался взглядом с кем-то из обладателей могил. В конце концов Андрей опустил голову еще ниже – подальше от туч и пронзительных взглядов кладбищенских фотографий.
Они положили цветы на могилку бабушки. Андрея все еще мутило, и он присел на деревянную скамеечку, стоящую поблизости. Баба Валя хлопотала возле надгробья, убирая с него засохшую траву и нанесенный ветром мусор.
Бабушка появилась в тот момент, когда Андрей на миг отвернулся. Наверное, она вышла из-за памятника на собственной могиле. Она стояла возле обелиска, маленькая и полупрозрачная, как будто сотканная из туманной дымки. Андрей смотрел на нее, боясь пошевелиться. Бабушка приподняла руку. Он подумал было, что та махнула ему в знак приветствия, но тут же понял, что она на что-то показывает. Андрей проследил взглядом направление ее руки. Вытянутый указательный палец бабушки был направлен на соседнюю могилу.
Похоже было, что это новое захоронение. Над ним еще не было настоящего памятника. Лишь наспех сколоченный деревянный крест с прибитой табличкой. По-видимому, с именем усопшего.
– Внучек, помоги, – одними бескровными губами прошептала бабушка. – Тяжело мне. Невыносимо. Ее не слушай. Она не хочет. Боится. Потому что…
– Кого «ее»? – хотел спросить Андрей.
Он поспешно встал. Но, словно от дуновения воздуха, который пришел при этом в движение, силуэт бабушки заколыхался, покрылся рябью и растворился в осеннем утреннем мареве.
Кого он не должен слушать? Наверное, бабу Валю? И что он не должен слушать? То, что она рассказывала ему про Прова? Почему? Может быть, это было как-то связано с тем крестом, на который показывала бабушка? Андрей тряхнул головой, как будто отгонял от лица надоедливую муху. Потом повернулся, чтобы узнать, чья же это могила рядом.
Мысли неслись у него в голове, цепляясь друг за друга, как вагончики поезда. Не слушать бабу Валю, потому что она рассказывает ему не о том Прове? А тот Пров, о котором говорит бабушка, лежит под этим крестом? У Андрея захватило дух. Ему казалось, что он близок к разгадке причины всех своих злоключений. Бабушка, вернее, ее душа… Неважно, как это назвать. Есть что-то такое, потустороннее. Тонкий мир, так, кажется, его называют? Так вот, бабушкина душа приходит к нему, потому что ей мешает соседняя могила. Наверное, она выкопана слишком близко. Или еще что-то в этом духе. Это можно исправить. Купить новое место на кладбище и перенести могилу. Кто-то, наверное, удивится. Да и бог с ними. За деньги сейчас и не такое сделают. Главное, перезахоронить бабушку подальше от этого Прова.
Чтобы удостовериться в правильности своих догадок, Андрей шагнул к деревянному кресту. Но баба Валя тут же преградила ему дорогу.
– Повидали мою сестричку, – заторопилась она, – теперь пойдем. А то на тебе, Андрюша, лица нет. Бледный весь. Ты себя хорошо чувствуешь?
– Да, нормально, – ответил он. – А кого тут рядом с бабушкой похоронили?
– Не знаю, – ответила старушка. – Зачем тебе? Пошли.
– Я хочу посмотреть, – запротестовал Андрей.
– Нечего здесь любопытствовать, – удержала его баба Валя. – Что тебе до чужих могил? Пошли, пошли скорее.
Настойчивость старушки удивила Андрея. Но он не стал ей возражать, чтобы не обидеть. К тому же его собственная настойчивость в данном случае выглядела бы столь же странно. К чему понадобилось ему выяснять имена на чужих надгробьях? А говорить бабе Вале о появлении бабушки он не хотел. Поэтому, кивнув в знак согласия, он покорно пошел по гравиевой дорожке обратно к остановке.
– Вот и хорошо, вот и правильно, – обрадовалась баба Валя, – нечего чужие могилы разглядывать. Не такое здесь место, не музей.
Pulsuz fraqment bitdi.