Начальник Отдела Контрразведки Особой Канцелярии Военного министра Российской Империи полковник Виктор Сергеевич Долинин с утра готовился к докладу самому государю. На эту должность он был назначен высочайшим повелением всего год назад, что многие считали капризом Фортуны, но это было не так. Всего в своей жизни Виктор Сергеевич достиг сам, благодаря исключительно воле, способностям к сыску и умению выстраивать хитроумные многоходовые оперативные комбинации. Поддержки при дворе у него не было: отец был однодворцем, и сам пахал землю. Учился Долинин в артиллерийском кадетском корпусе за казенный счет благодаря отличным отметкам, полученным на вступительных испытаниях. Служил потом под началом самого Суворова, им же, кстати, и был произведен в полковники за блестяще проведенную операцию по дезинформации противника. Короче, за заслуги граф Аракчеев назначил его шефом контрразведки.
Жил полковник скромно в маленьком доме о семи комнатах на Литейном, ибо капитала не стяжал. Женился по любви на скромной помещичьей дочке, принесшей в приданое лишь восемьсот целковых. Всей прислуги была только кухарка, горничная, да денщик. Взрослый сын Николай жил отдельно, служил в артиллерии.
– Кузьма! Сапоги подавай барину! – строго приказала денщику хозяйка, Маргарита Михайловна.
Сверкающие, как жирные черные солнца, сапоги были поданы. Притопнув каблуком с подковкой, Виктор Сергеевич взял папку с докладом, накануне перебеленным лично супругой (у неё был прекрасный почерк, не уступающий писарскому!), расправил усы на круглом румяном лице:
– Ну, душенька, я пошел.
Маргарита Михайловна перекрестила его, поправила бахрому на эполете, слегка нагнувшись, ибо была на вершок выше мужа, поцеловала в лысину.
– Сломай ногу! – пожелала она по английски, так как желать удачи вслух нельзя – спугнешь. Взамен англичане желают несчастья, из этих же соображений.
Полковник улыбнулся, поцеловал жене руку (интимно, у локтя!), и вышел к ожидавшему его казенному экипажу.
Через двадцать минут он уже входил в кабинет государя.
Александр стоял у письменного стола, беседуя с графом Аракчеевым. При появлении Виктора Сергеевича они прервались.
– А, Долинин! Подойди! – улыбнулся император.
О делах государственных он принципиально говорил только по русски и называл всех на «ты», пользуясь привилегией монарха.
Полковник подошел и отдал честь. Аракчеев кивнул ему: они вместе учились в кадетском корпусе и даже дружили когда-то, но потом их пути разошлись, чтобы вновь сойтись сейчас, через много лет, когда Алексей Андреевич стал военным министром, а Виктор Сергеевич – шефом контрразведки.
– Садитесь, господа! – предложил царь, садясь за стол.
Генерал и полковник последовали его примеру.
– Начинай! – приказал Александр.
И контрразведчик начал:
– Государь! Во время похода на Москву французская армия захватила огромные трофеи. Была захвачена, например, казна Смоленска, Можайска и других городов, ценности, хранящиеся в монастырях (список прилагается), множество помещичьих имений также подверглись разграблению. При захвате Москвы, несмотря на то, что денежные средства были заблаговременно вывезены, огромное количество золота и серебра, картин и прочего, все-таки досталось Буонапарту. По самым скромным подсчетам, добыча составила семнадцать-восемнадцать миллионов рублей. Но при отступлении обоз исчез! Последние перешедшие через Неман войска везли с собой только провиант, фураж и боеприпасы. Значит, ценности остались в России! Проанализировав сведения, полученные от пленных, а также донесения разведки и партизан, можно прийти к выводу, что обоз был спрятан вскоре после сражения под Малоярославцем, в начале ноября, предположительно на границе Московской и Калужской губерний. Как французам удалось это сделать – пока не ясно, ибо спрятать незаметно содержимое сотни телег в тех местах очень трудно: местность ровная, лесистая, гор и пещер нет.
Долинин показал карту, на которой красным карандашом был обозначен район поисков.
– Территория огромная, Ваше Величество, более сотни верст в поперечнике, пяток городов, тридцать сел, а уж малых деревень и погостов около шестидесяти, – продолжал он, перелистнув страницу, – Необходимо целенаправленно допросить всех пленных, а также жителей указанной местности. Но, с Божьей помощью, справимся, предприняты меры к розыску. Не могли французы слишком уж далеко от дороги уходить, завязли бы.
Царь и военный министр переглянулись.
– Да-а… Денежки не лишние, – задумчиво протянул Александр, – Молодец, Долинин! Все это как-то мимо меня прошло. Даже в голову не приходило, насчет обоза-то, г-м! Ищи! Внутреннюю Стражу (так тогда называлась полиция! Прим. Автора) на местах задействуй, местных помещиков. Ты прав, должны свидетели найтись.
– Осмелюсь заметить, Ваше Величество, работа большая предстоит. Есть у меня человек, который в землю на три аршина зароется от усердия. Ему хочу поручить розыск. Сам же буду осуществлять общее руководство.
– Г-м! Кто таков?
– Некто прапорщик Вишневский, Петр Иванович. Служит у меня в отделе контрразведки. Способный и дотошный.
– Вишневский… Это он из каких Вишневских? Из старых князей или молодых? – поднял брови Александр.
– Никак нет. Из крепостных людей старых князей Вишневских. Сам фельдмаршал Суворов его в прапорщики на поле брани произвел, – деликатно разъяснил Виктор Сергеевич.
Повисла довольно продолжительная пауза. В офицеры из солдат выходили редко, очень редко. Отношение к ним у аристократии было, что греха таить, предвзятое. Но Аракчеев, сам хлебнувший бедности в молодые годы, таким офицерам всегда доверял, ценя прежде всего их деловые качества. Прапорщика Вишневского он знал лично и был им доволен. Он утвердительно наклонил голову. Александр еле заметно пожал плечами. Долинин понял, что его предложение принято.
– Ладно. Назначай сего прапорщика на розыск. Под свою ответственность, – отрывисто сказал царь, – Записку свою оставь, почитаю. Свободен!
Отдав честь, полковник вышел. Император, доставая из портсигара пахитоску осведомился:
– Как думаешь, Алексей Андреич, найдет ли клад прапорщик?
– Этот – найдет, – коротко и веско ответил Аракчеев, поднося Александру зажженную спичку.
Тот затянулся, выпустил дым через ноздри:
– Ежели найдет… Сразу чин поручика и пять сотен душ пожалую!
Выйдя от государя, Виктор Сергеевич снова сел в экипаж и поехал в Адмиралтейство, где находилась Особая Канцелярия Военного Министра. В своем кабинете он, чтобы успокоить нервы, достал из шкапа початую бутылку рябиновой на коньяке и налил себе добрую стопку. Проглотив, помотал головой от удовольствия. Напряжение, владевшее им с утра, ушло. Все-таки, пред светлы очи самого государя не часто приходится являться! Посидев пару минут, позвонил в колокольчик. Вошел дежурный офицер.
– Вишневского ко мне! – коротко приказал полковник, – И насчет самовара распорядитесь! Пошлите к Пяти Углам за бубликами.
Через двадцать минут прапорщик, самовар и бублики были в кабинете.
Петр Иванович был высоченный, чуть не в три аршина, жилистый дядька лет сорока. В прежней жизни он был кузнецом у старого князя Вишневского и, несмотря на молодость, славился своим мастерством на всю Черниговщину. Но случилось коляске княжны Ольги остановиться у кузницы, починить сломанную ось. Влюбилась барышня в красавца кузнеца без памяти, несмотря на зияющую между ними пропасть социального положения! Петр тоже влюбился. Были тайные свидания, охапки сирени, ночные купания в озере под пение соловьев… Носил любимую, лёгкую, как облачко, на руках. До греха дело, впрочем не дошло. Не успело. Князь, узнав о грозящем разразиться скандале (дочка, блестя глазами, вслух возмечтала о свадьбе! Это с крепостным-то мужиком!), прогневался и, в одночасье, сдал кузнеца в солдаты, хоть и жалко было первоклассного мастера ужасно. Но дочку – ещё жальче! А шляхетскую честь – особенно.
Петр Иванович стал гренадером. Через десять лет получил чин сержанта, дважды был награжден медалью «За Храбрость», причем первый раз – при взятии Измаила. В 1799 году за штурм Сен-Готарда был произведен в прапорщики, получил лично от Суворова офицерскую шпагу.
Приехав в отпуск в родное село, узнал, что княжна так и не вышла замуж, ушла в монастырь, и вскоре умерла от чахотки. Сильно кручинился, пил горькую целый месяц. Затем вернулся в полк. Отдался со всем рвением службе, которая стала единственным смыслом его жизни. Семью не завел. Год назад перешел по приказу графа Аракчеева в контрразведку. Такая вот грустная история.
Все это Долинин припомнил сейчас, в кабинете у самовара.
– Садись, Петруша, не стой столбом, а то ты меня подавляешь! – пошутил он, – Да чайку со мной откушай. Бублики вот, бери! Свежие.
Он был старше прапорщика лет на семь.
– Спасибо, Виктор Сергеич, – богатырь сел на стул, повозился, устраивая шпагу, – Свежих бубликов страсть люблю!
Полковник ухмыльнулся про себя. Помнить все сильные и слабые стороны и особенности подчиненных он считал одной из первейших своих обязанностей. Как иначе рассудить, кому какое поручение давать! Свое дело для каждого и каждый для своего дела. Благодаря такому подходу, успехи в его отделе случались значительно чаще неудач.
Налили чай в стаканы с тяжелыми серебряными подстаканниками.
– Вот, Петро, был у меня сегодня разговор с Государем. Насчет французского обоза с ценностями. Ищи, говорит, Долинин! А я: есть у меня человек, носом рыть землю будет, на три аршина вглубь зароется, но сыщет! Вишневский, Петр Иваныч, прапорщик. Ну, Государь и Алексей Андреич твою кандидатуру утвердили. Сам понимаешь, дело ответственное, секретное. Деньжищи огромные. Оправдаешь ли высочайшее доверие?
– Да я… – задохнулся Петр Иванович и гулко ударил себя в грудь здоровенным кулаком, – Я небо и землю переверну! На карачках лично всю губернию исползаю! Каждого волка в лесу допрошу, но найду! Только французский у меня хромает…
– Знаю, Петя, знаю. Поможем. Можно на тебя положиться, а это главное. Ты чай-то, кушай.
Вишневский покорно отхлебнул чаю. Из стакана было пить неудобно и горячо, но из блюдечка не попьешь, стеснительно при начальстве.
– Команду себе сам подберешь, – продолжал Долинин деловито, – Привлечешь местных: Внутреннюю Стражу, помещиков. Поскольку дело секретное и до больших денег касаемо, говорите, что ищете, мол, пропавший-сгинувший французский обоз – и всё! Награду сули, но небольшую, чтоб подозрений не вызвать. Территория обширная, времени много уйдет. Самое главное – свидетелей найти. И следы! Ежели французы с дороги с обозом съезжали, колеи останутся, даже и весною. На это – особое внимание.
Разговор-инструктаж продолжался, пока не опустел самовар и не были съедены все бублики. Затем Долинин отпустил прапорщика и поехал домой, ибо присутственные часы уже закончились.
Вишневский решил, фигурально выражаясь, танцевать от печки, то-есть – от Малоярославца, постепенно отслеживая дорогу на Боровск, Верею и Можайск. Перво-наперво истребовать списки пленных, захваченных в указанный период, побеседовать с военными комендантами. Снова пожалел, что плохо владеет французским. Ну, что ж, завтра он подберет команду – и в путь!
На следующий день представил полковнику помощников: прапорщика Василия Шеина, только-только начавшего службу юношу из старинного боярского рода, чьи щеки ещё не знали бритвы. Тем не менее, парень был способный, с острым, логического склада умом и отличным воображением, что в предстоящем деле было важно, и уже успел отличиться, самостоятельно раскрыв два довольно заковыристых дела. Долинин сам выпросил его у Аракчеева для службы в контрразведке.
– Вам, Василий Кириллыч, предоставляется возможность отличиться. Экспедиция предстоит наиважнейшая, секретная. На Ваши экстраординарные способности к сыску особые надежды возлагаю! – поощрил юного прапорщика Виктор Сергеевич, – А государь наш верных слуг не забудет! Глядишь, чин поручика пожалует!
Шеин немедленно раздулся от гордости и чувства собственной значимости. А что? Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!
Вторым был фельдфебель Федор Маркин, старая канцелярская крыса, обладающий необыкновенной памятью и способностью виртуозно работать с документацией. Он тоже был хорошо известен полковнику.
– Ты, Федор, въедливый и кропотливый. И память у тебя отличная, все можешь в систему привести. Сделаете дело, найдете ценности – наградные получишь. На домик новый хватит! А ещё… – Долинин пошептал что-то важное фельдфебелю на ухо, – Понял?
Федор даже прослезился от оказанного доверия и лестной оценки начальства.
– Одобряю! – похвалил Долинин Вишневского, поговорив с обоими кандидатами, – Один другого дополняет деловыми качествами. Видишь, пишу резолюцию: «Быть по сему!». Деньги и проездные документы получай, возьми отделение солдатиков для охраны и раскопок, вечер на сборы – и завтра в путь!
На крыльце Вишневский крепко пожал руки сотоварищам по предстоящему приключению:
– Идите, собирайтесь! Завтра до свету тронемся. Личных вещей – минимум. Только то, что в ранец поместится. У тебя, Федор, я знаю, рюматизм, не забудь валяные сапоги. Да и Вы, Василий Кириллыч, тоже бы взяли, валяные сапоги-то. Морозы предстоят, Крещенье скоро!
Румяный, как девица, Шеин поморщился.
– Фи, Петр Иванович! Валенки – это же так… неизящно!
– В походе первое дело удобство, а уж изящество – опосля и потом! – наставительно улыбнулся начальник секретной экспедиции, – Поверьте ветерану!
Ранним утром они стартовали на Москву. Обоз получился внушительный: крытый возок для Вишневского, Шеина и Маркина, двое саней с охраной и денщиками, да ещё двое саней с провизией, водкой и фуражом. Ехать предстояло через места, разоренные войной, мало ли что. Из-за этого багаж Шеина значительно превышал объём солдатского ранца. Маменька, вдовая генеральша, и варенья положила, и кур-гусей-яиц, и буженины, и осетрины, и фуфаек пуховых, и носков вязаных, и подштанников теплых, и погребец с ликерами. Даже перину с подушками! Одному человеку и не поднять. Василий Кириллович заметно стеснялся, когда двое дюжих лакеев грузили все это в сани, но Петр Иванович от замечаний воздержался: мать есть мать! Сын уезжает надолго, зима на дворе. У кого язык повернется супротивничать!
Когда объятия и поцелуи закончились, и возок, наконец, тронулся, красный, вспотевший от смущения Шеин повернулся к своему начальнику:
– Ей-Богу, Петр Иванович, аки лев отбивался! Да маменьке разве внушишь… Её бы воля, так ещё бы трое саней нагрузила! Я предлагаю все на общий стол, один лопать варенье под одеялом не желаю!
– Гран мерси, Василий Кириллыч, в дороге и варенье пригодится! – серьезно поблагодарил его Вишневский, – Знаете, как солдаты говорят: в походе и жук – мясо!
Маркин довольно улыбался: любил человек вкусно поесть!
После премьеры и известия о Заграничном Походе российской армии поручик Ржевский послал письмо в полк с просьбой вернуть его в строй. В течении двух недель он старательно тренировался скрывать хромоту, ибо и гусарам маршировать тоже иногда приходится. Да и лекари могут признать за инвалида и комиссовать, хромого-то. После завтрака скакал на коне до самого обеда, вольтижировал, упражнялся в рубке лозы. Уговорил Антуана фехтовать с ним, чему тот был, с одной стороны, рад, так как уже начал заплывать жирком от спокойной и комфортной жизни в плену, а с другой стороны – не рад, ибо сознавал, что тренирует врага, который скоро выступит против армии Императора на поле битвы. Утешало то, что Серж, как фехтовальщик, был значительно ниже классом. Поблажки гусару Антуан не давал, и поручик ходил весь в синяках, несмотря на защитный нагрудник и шлем.
А накануне Крещенья случилось несчастье: в результате удара эспадроном у Сержа открылась рана, началась горячка. Бедняга бредил, никого не узнавал. Привезенный из Боровска доктор Шнейдер осмотрел больного и угрюмо сообщил Александру Романовичу:
– Переусердствовали Ваш братец с шагистикой да верховой ездой. После пулевого ранения остался дремлющий очаг воспаления, нынче активизировавшийся и производящий в изобилии гной. Боюсь, как бы дело не пришло к остеомиэлитису, сиречь загниванию бедренной кости.
– Что же делать, Теодор Оттович? – почтительно спросил старший брат.
– Я уже произвел кровопускание, это уменьшит горячку на время… Необходима операция, да! Буду вскрывать рану, и, если имеется загнивание кости, то выскоблю до живого слоя.
Поручика стали немедленно готовить к хирургии. Пришел отец Леонид и, на всякий случай, исповедал его и дал отпущение грехов. Аккуратно влили в пациента полштофа водки, зафиксировали на столе мягкими жгутами из простыней. Вставили между челюстей сложенный вдвое ремень, чтобы не прикусил язык и не сломал зубы. Герасима поставили держать голову, Фёдора с Лукой – ноги и руки. Доктор разложил инструменты.
– Готовы? – строго спросил он мужиков, – Смотрите, держите крепко!
– Готовы, барин! Удержим, не сомневайтесь!
Ланцет коснулся кожи. Закровило. Поручик дернулся и застонал. Хирург пошел глубже, пережимая сосуды зажимами. Вот и полость, из которой хлынул вонючий желто-зеленый гной! Тело на столе выгнулось дугой, глаза Ржевского закатились.
– Зер гут! – бормотал Шнейдер, промывая рану холодной ключевой водой, – О! Что это у нас? Сие, несомненно, есть фрагмент пули! Дас ист фантастиш! Сразу нашли!
Кость оказалась не затронута гнойным процессом. Поставив дренаж, доктор зашил рану редкими швами. Поручик был без сознания, бледный, весь покрытый крупными каплями холодного пота. Пульс был частый, слабый. Вся операция заняла двенадцать минут.
– Теперь все в руке Божьей! – строго объявил лютеранин Шнейдер отцу Леониду и Александру Романовичу, – Герр гусар есть очень сильный экземпляр, должен… как это говорят у вас по русски… вы-ка-раб-ки-вать-ся!
– Молебен о здравии отслужим! – кивнул отец Леонид.
Александр Романович принялся уговаривать доктора остаться хотя бы на несколько суток, но тот развел руками:
– Повязку и без меня справитесь сменить каждый день. Лекарство я оставил. Через три дня приеду, а до тех пор мне тут делать нечего.
Отобедав с хозяевами и приняв толстенькую пачку ассигнаций в качестве гонорара, уехал.
Натурщица Дуняша сама вызвалась ухаживать за больным. Просидев у скорбного одра всю ночь, усталая, с кругами под глазами, спустилась в людскую, позавтракать.
– Всю ночь колотился, метался! – пожаловалась она Фекле и Наде, – И стонал так уж жалобно! Уж и молилась, и тряпицу мокрую, холодную на чело прикладывала – ничего не помогает. Сейчас поем, да повязку буду менять.
– Ты, вот что, девка, – промолвила Надя негромко, – Знаю я средство от гнойной раны. Заплесневевший хлеб черствый надо разжевать и рану намазать, жевкой-то. Посля перевязать чистою сухою повязкою. Наше это средство, цыганское. Враз рана охолодает и гной уйдет!
Во всем доме не нашлось плесневелого хлеба! Фекла послала гонцов искать в деревне. Нашли у слепой бабушки Ненилы: закатилась краюха за печку.
Дуняша, помолившись, разжевала, морщась и давясь, закаменевший горький кусок и тщательно намазала рану. Старую повязку сожгла в печке: страх смотреть было, вся гноем и кровью пропиталась!
К вечеру горячка уменьшилась и Серж пришел в себя. Ефросинья принесла ему крепкого, аж ложка стояла, куриного бульона, сваренного, опять же по совету Нади, из черной курицы. Поручик съел три ложки и уснул, держа руку Дуняши, задремавшей тут же, в креслах.
На следующий день он и выглядел, и чувствовал себя гораздо лучше. Гноя из раны отделялось значительно меньше. Александр Романович сам просидел с ним целый день, дав отдохнуть Дуняше. Поил его, по совету доктора, лимонным соком с добавлением коньяка, два раза заставил поесть бульону. Поручик слабо отругивался и капризничал, требовал водки. Но водки не давали: доктор запретил.
Вечером граф позвал к себе Надю и подарил ей десять серебряных рублей.
– Кабы не ты, – поцеловал он цыганку, – Кто знает, как повернулось бы!
– Да мы, значит, завсегда… Споспешествовать готовы… Премного благодарны, барин… – бессвязно бормотала Надя, потрясенная размером награды.
На эти деньги, смекнула она, можно было купить и лошадь, и кибитку. Ну, конечно, подержанную.
В общем, кризис миновал и поручик пошел на поправку.
Дуняша и Арина были заняты глажкой. Для Арины это было обычное, повседневное дело. Дуняша же гладила бельё специально для поручика. Сегодня она, воспользовавшись тем, что горячка ушла, решила искупать его и сменить простыни и рубашку. Вечером доктор приедет, надо, чтоб всё опрятно было!
Девушки помахивали тяжеленными утюгами, наполненными пышущими жаром углями, дабы те разгорелись. Затем, послюнив палец, трогали донце, и удовлетворенные, водили сими устройствами по полотну, периодически сбрызгивая бельё водой изо рта.
Арина искоса поглядывала на Дуняшу, пытаясь определить, не она ли ходит по ночам к месье Карсаку. Загадка эта не давала ей покою уже более двух недель. Нет, наверняка не она. Не беспутная, гулящая-шалопутная. Кроме графского братца никого у неё не было. Ни до, ни после. А что с Сергеем Романовичем живет – так кто осудит? Такая же дворовая, как и Арина. Женихов нету, а натура требует… И годы свое берут: ей уже двадцать первый пошел. Ещё немного – и вообще никому не нужна будет, даже для утехи плотской, перестарок-то!
– Ладно, я пошла, – весело пропела Дуняша, закончив гладить рубашку и вытирая слегка вспотевшее раскрасневшееся лицо.
Сложив бельё аккуратной стопкой, вышла, только косой взмахнула. Арина рассеянно проводила её взглядом:
«Добрая у Дуни коса, почти, как моя, только покороче!»
Дуняша между тем вошла в спальню поручика.
– Сейчас купать Вас буду, Сергей Романыч! – значительным голосом сообщила она ему, – Вода уж согрелась!
– Давай, купай! – отозвался тот, впрочем, без особого энтузиазма: был ещё довольно слаб, – А то смердит от меня, аки от могилы разрытой!
Слегка содрогнувшись от такого сравнения, Дуняша сходила на кухню и принесла ушат горячей воды и мыло. Больной лежал на набитом сеном тюфяке, что облегчало задачу: после купания другой подложить – и всё.
Мягкой губкой девушка начала намыливать шею и плечи, озабоченно заметив про себя, как похудел за время болезни поручик. Постепенно намылила все тело, осторожно поворачивая с боку на бок. Поручик довольно кряхтел. Прополоскав губку, смыла мыло, набросила чистую простыню, чтобы вытереть, и ловко заменила тюфяк. Направив бритву, аккуратно побрила барина, расчесала волосы и усы. Полюбовалась делом своих рук, и, не удержавшись, легонько поцеловала в угол рта.
– Уж такие Вы нынче пригожие да симпатичные, Сергей Романыч! – жарко шепнула она на ухо гусару.
– Дуня! Хочешь, фокус покажу? – также, шепотом, спросил он.
– Какой фокус, барин? – удивилась Дуняша.
– А такой! Алле… Оп! – поручик Ржевский сдернул с себя простыню.
– Ой! Матушка, Царица Небесная! С нами крестная сила! Поправился, голубчик! – восхищенно воскликнула девушка, увидев… ну, вы догадались, что.
– Ага, живой, и по стойке «Смирно»! – удовлетворенно улыбнулся шалун, – Я так думаю, нельзя, чтоб такое явление натуры втуне пропало! Иди ко мне!
– Да, как же… Белым днем-то… Для этих дел, небось, ночь есть, – покраснела Дуняша.
– Ну да, днем! До ночи-то он увянет, небось!
– Да как же я лягу… Вы же только на спине лежать можете!
– Нет, милая, сегодня ты сверху будешь! Взбирайся на меня, аки всадник на коня! О! Вирши получились! Надо будет записать…
– Грех, так-то… Неправильно… – продолжала колебаться девушка.
– Э, слушай, и так грех, и эдак тоже! Бог простит!
Аргумент перевесил. Действительно, все равно в грехах, аки Полкан в блохах! На исповеди придется рассказать стыдное… Отбросив сомнения, с мыслью: «Лишь бы милому было приятно!», и убедившись, что дверь закрыта плотно, Дуняша неохотно вскарабкалась на высокую кровать, и, подняв подол до талии, осторожно приняла в себя каркалыгу поручика на всю немалую длину. Зажмурилась. Ей было неловко: и светло, и стеснительно, и поза незнакомая… Поручик ухватил её за стройные бедра и задышал, раздувая ноздри. Дуня энергично задвигала тазом. Скорей бы, не до плезиров… Ой! О-о-о! Как пробирает! Ой, Сергей Рома-аныч! Ой, миленьки-ий! … Серёжень-ка-а-а-а!
Они лежали рядом: Дуня – лицом в подушку, а Серж навзничь. Он рассеянно курил пахитоску, пуская ароматный дым в потолок и стряхивая пепел в цветочный горшок. От табаку приятно кружилась голова: первый раз закурил за четыре дня!
Дуняша подняла голову. Глаза её были заплаканы.
– Ну, и что ты плачешь, дурёха? – ласково спросил поручик, вытирая пальцем слезинку.
– Радуюсь, Сергей Романыч, что поправились Вы, за-ради Господа Бога. И на эту войну проклятую теперь не поедете.
– Ну, не на эту, так на другую. Расея – страна воинственная! А я – военный! – усмехнулся гусар.
– Так, другая-то война, поди, не скоро будет…
– Скоро, не скоро… Какая разница?
– А такая! Тяжелая я… Хотелось, чтоб Вы дитё своё увидели!
– Когда ждёшь? – взволнованно приподнялся на локте поручик.
– Повитуха говорит, не раньше Преображения Господня и не позже Успенья Пресвятыя Богородицы (соответственно, 19 и 28 августа. Дуня, как и большинство простых людей той эпохи, считала не по датам, а по праздникам! Прим. Автора).
Сергей Романович задумался. Дуню он любил. Любил, насколько может любить аристократ крепостную девицу. Она была идеальная подруга: нежная, страстная, любящая, заботливая. Кроме того, смышленая и грамотная, даже французский знала немного. Жениться на ней – это, конечно, эпатаж. Но жить – пуркуа бы и не па бы? Дело было ещё и в том, что поручик побаивался женитьбы на девушке своего круга: капризничать ещё начнет, сцены устраивать, деньги транжирить! А с Дуней он приятно сочетал бы семейную жизнь с официальным холостяцким статусом!
Решительно затушил в многострадальном цветке окурок:
– Вот тебе мое слово, Евдокия. Возьму тебя к себе от братца, будешь ключницей. Ребенку свою фамилию дам и отчество, из крепости выпишу. Воспитаю, в общем. Образование, то, да сё… Жениться-то мне, как положено, не судьба, видно… А так у меня наследник будет! Или, г-м, наследница.
Дуняша бросилась целовать ему руки.
– Оставь, оставь! – оттолкнул её Ржевский, – Поди прочь, дай с мыслями собраться! Я – и вдруг папаша… Надо же! Да, принеси водки шкалик, отпраздновать!
– Нельзя, барин, родненький! Доктор учует, а Александр Романыч шкуру с меня спустят! Потерпите, пожалуйста, хоть до завтра!
Поручик Ржевский с досады швырнул в Дуняшу чашкой. Увернувшись, та убежала.
Арина как раз закончила с глажкой и присела к самовару, когда растрепанная Дуняша ввалилась горницу.
– Что?! Сергей Романыч?! – вскинулась Арина.
Дуня села к ней на лавку, обняла.
– Все с ними хорошо, подруженька. Поправляются! Сила вернулась.
– Ох, слава Богу! – перекрестилась Арина, – А я уж подумала, на тебя глядя…
– Они мне обещали моё дитё своим признать, – счастливо улыбнулась Дуня, – И меня к себе возьмут, ключницей сделают!
Значение данного заявления было трудно переоценить. Быть ключницей, сиречь, экономкой при барине, да ещё матерью его официально признанного ребенка – это почти законный брак! Такое случалось не часто. Бывало, конечно, что и женились на крепостных, но, как выражаются математики-физики, число таких событий было исчезающе мало.
Арина испытала чувство, похожее на зависть: судьба Дуняши была устроена, а её – скрыта в потемках! Нет, надо решаться! Надо объясниться с Антошей! Объясниться, и будь на то его воля, отдать любимому самое дорогое. Уж, право слово, лучше без венца жить с любимым человеком, чем в одиночку по жизни катиться! Грех, конечно, да и стыдно, только стыд – не дым, глаза не выест, а грех отмолится. Она любую епитимью выдержит ради своего счастья!
К чаю приехал доктор. Похмыкивая, осмотрел больного, отметив про себя значительное улучшение. Размотал повязку, чтобы оценить состояние раны. При виде хлебной массы глаза его полезли на лоб.
– Вас ист дас? Что это за шайзе… дерьмо? Я не делал сие распоряжение! – завопил он.
– Это народная медицина, Теодор Оттович, – пояснил Александр Романович, – Плесневелый хлеб разжеванный!
– Да-а? Бред! Суеверие! … Г-м, поразительно! Гноя почти нет, горячки тоже нет! … Но, это же нонзенс! Как плесень, слюни и хлеб могут на воспаление влияние иметь?
– Сие неведомо. Но верю, что ученые разберутся со временем. Полагаю, в плесени все дело. Вытяжку из неё сделают, или какой ещё кисель сварят… Лекарство, в общем! – произнес вещие слова полковник, предсказывая открытие антибиотиков.
– Плесень, пфуй! – сплюнул доктор, скривившись, и даже не задумавшись о феномене всерьез, – Я все-таки полагаю, что это… как правильно… богатырская натура господина гусара справилась с воспалением!.
Изобретение пенициллина в XIX веке, увы, не состоялось.
– Теодор Оттович, а можно мне водочки, веселия мыслей и укрепления сил для? – ненавязчиво поинтересовался поручик Ржевский.
– Нет, господин гусар, водки Вам пока нельзя. Пейте Vinum gallicum rubrum… Quantum satis! (Красное французское вино в количестве достаточном! Латынь. Перевод Автора). Оно отлично чистит кровь и силы прибавляет. Диэту Вам я распишу… Счастливой поправки! Дней через пять приеду, посмотрю Вас.
– Спасибо, доктор! А за винишко – спасибо огромного размера! Эй, человек! Вина красного, французского, бордо! Ведро… для начала! – завопил поручик.
– О, найн! – улыбаясь, погрозил пальцем Шнейдер, – Нет ведро-бордо! Вам можно вот столько!
Он развел большой и указательный пальцы на два вершка.
– Годится! – быстро согласился Серж, – Ежели в тазик на два вершка налить… в самый раз будет!
– Александр Романович хохотали до посинения, дохтур икали, даже пенснэ уронили! – рассказывала позже барыне Дуняша, – А я, грешным делом, едва не обмочилась! Уж такие они шалуны, такие проказники, Сергей Романыч, то-есть!
Графиня тоже посмеялась. Она любила шутки Сержа.
Через два дня поручик окреп настолько, что пожелал принять участие в обеде. Ходить он ещё не мог, к столу его вынесли на руках. Антуан сердечно пожал ему руку:
– Рад видеть Вас в добром здравии! – произнес он по русски.
– Спасибо! Вы не поверите, месье Карсак, как это тоскливо, лежать целый день без малейших развлечений! Ну, книгу мне братец почитал, ну пятки Дуня почесала. Все равно, тоска! Хотелось впасть в спячку, как медведи делают, для экономии времени. Только и сны снились какие-то непонятные! Вообразите, господа: вижу во сне преогромное здание – этажей, эдак, в шесть, а по крыше – огненными буквами пылает слово: «КОММУНИЗМ»! Причем, заметьте, без литеры «Еръ» в конце! К чему бы такое?
Pulsuz fraqment bitdi.