Kitabı oxu: «Барханы и дюны», səhifə 2

1873 год

За оконным стеклом мелькали берёзки. Кондратий Фёдорович Климентьев безучастно смотрел в окно. Пейзажи России, проходящие перед глазами у него, едущего в вагоне поезда по Российской железной дороге, отнюдь его не радовали. Дело всей его жизни было безвозвратно погублено, вложенные деньги пропали, и даже могилка его дорогой супруги Аксиньи Степановны была теперь недоступна для него. С тех пор, как Аляска была отдана Америке, Русско-Американская Компания, основанная при Павле I в 1799 году, перестала существовать. Новоархангельск, центр Русской Аляски, стал американским городом Ситка. Климентьев, как и другие русские люди, вынужден был оставить его. Поначалу новые власти объявили русским, что желающие могут остаться и потому многие решили не уезжать с насиженных мест. Но так как американская армия состояла из всякого сброда, который после передачи Аляски американцам начал творить бесчинства, особенно в отношении русских людей, то они очутились перед необходимостью покинуть полуостров на последнем отходящем русском корабле.

Он пробовал закрепиться на Камчатке, на Сахалине, перебрался на материк и постепенно перемещался в западном направлении. Где бы он не пытался применить свои силы и способности, к успеху это не приводило. Наверное, он слишком долго жил прошлым, сравнивал его с настоящим (которое неизменно проигрывало), горевал о безвременно ушедшей супруге и о том, что деток они так и не завели. Он так сокрушался о потерянных годах и ушедшем счастьи, что не успевал жить теперешним днём. Жизнь уходила, а он всё никак не мог смириться с произошедшим. Потому и оказывался всякий раз у разбитого корыта.

Сейчас он ехал в родное имение в Смоленской губернии на свадьбу к любимой племяннице Татьяне. Там, в Чистых Двориках, они выросли с братом Михаилом, который тут и остался, женился, обзавёлся детьми, а Кондратий подался на чужбину, он решил строить свою судьбу так, чтоб с пользой для Родины. Всё бы хорошо, да вот государственные интересы изменились. А то, что его собственные интересы пострадали, это не столь и важно для государства.

Кондратий Фёдорович тяжко вздохнул. Он и сам понимал, что негоже постоянно думать о несостоявшемся, надо жить сегодняшним днём. Не получалось. Что-то в нём сломалось. И это не давало ему двигаться вперёд, приспосабливаться к изменившейся ситуации. А вот теперь он побывает на родной земле, увидит родной дом, встретится с родными людьми – может, это придаст ему сил?

Сейчас он переживал лишь об одном – чтоб не опоздать на свадьбу. Он планировал приехать накануне, но вышли задержки в пути, на которые он не рассчитывал. Вообщем, сплоховал он, не успевал. Он сообщил брату, что приедет обязательно, а тот, поди, ждёт его со дня на день. Да уж ладно, пусть ждёт, лишь бы доехать, пусть и с опозданием. Устал он от дороги, от перекладных. Хотелось поскорее упасть, как в детстве, на перину, зарыться в неё лицом и забыть обо всех несчастьях, свалившихся на него.

Кондратий Фёдорович просил кучера, взятого на Смоленском вокзале, гнать быстрее. Он чувствовал, что опаздывает.

– Барин, лошади и так бегут шибко, – отвечал возница. – Жалко кобылок понапрасну стегать.

Когда они подъехали к парадному подъезду усадьбы Климентьевых, ему показалось, что он опоздал. Стояла тишина, людей вокруг не было. Кондратий Фёдорович спешно забежал в дом. Мажордом Тихон Иванович, увидев его, ничуть не удивился, словно не было многих лет его отсутствия и тот никуда отсюда не уезжал и был здесь всегда.

– Все в церкви, барин, – буднично сказал мажордом. – Поспешите, барин, ещё успеете на венчание.

– Голубчик, довези-ка меня в церковь, – обратился Климентьев к кучеру, который уже собирался возвращаться в Смоленск. – Доплачу.

И они погнали к храму, стоящему посреди Чистых Двориков. Перезвон колоколов разносился по округе. Под этот перезвон жених с невестой и гостями входили в собор.

Климентьев лихо подкатил ко входу, украшенному живыми цветами и устланному красными коврами, и тоже торопливо вошёл внутрь. Там он увидел заполненное людьми пространство – церковь была полна народу. Гости торжества и просто любопытные пришли на венчание Татьяны Климентьевой, дочери местного помещика. Кондратий Фёдорович далеко впереди нашёл глазами невесту, жениха, родственников. Да, здесь всё так, как было много лет назад, когда Кондратий жил в Чистых Двориках. Знакомые лики икон смотрели на него со стен. Когда-то он здесь принимал причастие и молился о счастье и здоровье для себя и близких. Ничего тут не изменилось. Только новое поколение народилось и уже вырасти успело.

Он терпеливо дожидался конца церемонии. Ещё никто из членов семьи не знал о его приезде, а он их всех видел сзади. Хотя не всех он знал, ведь одни племянники были совсем малышами, когда он видел их последний раз, других и на свете тогда не было. Невеста в белом платье – это, понятно, Татьяна, Таточка, как её называли дома. Рядом с ней жених. А вот и Миша, его, Кондратия, младший брат, он же отец невесты. Об руку с ним Глафира Сергеевна, супруга его. Кондратий Фёдорович вытянул шею, чтобы получше рассмотреть стоящих впереди. Вот это, пожалуй, племянники: Владимир – в морской форме, и Сергей – в военной. Где-то там, в толпе, затерялась и младшая Сашенька.

Прихожане обратили внимание на приехавшего Климентьева. Многие его узнали. По рядам пошло шушуканье. Он заметил их внимание к себе, но ему было всё равно. Ему не терпелось поскорее обнять своих родных. Вот только сейчас он почувствовал, как он соскучился, как ему их не хватало и как ему нужно было в годы одиночества и неприкаянности ощутить братские объятия.

Тем временем невеста и жених стояли с зажжёнными свечами в руках и, не скрывая своего счастья, иногда украдкой бросали взгляды друг на друга. Пожалуй, они и не слышали, что произносил батюшка, проводящий церемонию бракосочетания. Умилённые родители тоже не скрывали своих чувств. Матушка невесты, Глафира Сергеевна, украдкой промокала глаза платочком, отец старался держать себя в руках, чтобы не уподобиться жене. Тата была первой из их четверых детей, кого они отдавали сегодня в другую семью.

И вот уже молодые обменялись кольцами… Потом жених приподнял фату и поцеловал в губы свою теперь уже законную супругу. После этого они двинулись к выходу. Свадебная процессия вышла из храма. Тут-то братья и встретились. Они крепко обнялись. Они приподнимали друг друга и хлопали по спине, радостно восклицая от избытка чувств.

– Мишка! Какой представительный стал! Раздался-то как!

– А ты, Кондратка, таки приехал! А мы ждали! Наконец-то! А седины-то сколько!

Когда новобрачные шли из церкви, их осыпали лепестками роз, пшеницей и монетами – для благополучной и сытой жизни. Они, не скрывая счастья, улыбались, бросая друг на друга влюблённые взгляды. Жених, то есть теперь уже муж, бережно поддерживал свою молодую жену. Сейчас им предстояла многолюдная свадьба, а вскоре они уже должны были уезжать.

– Представь же меня своему новому родственнику, – предложил Кондратий Фёдорович брату. Ему не терпелось узнать, кому же отдали его любимую племянницу.

– Ах да, – спохватился тот. – Познакомьтесь: это мой брат Кондратий Фёдорович. А это мой зять Ивар Капиньш.

– Католик? – поинтересовался Климентьев.

– Православный, – ответил за него Михаил Фёдорович. – Латыш, но их семья православная. Он учился вместе с нашим Володей в Морском кадетском корпусе в Петербурге. Они приезжали к нам на вакации вместе. Так они и познакомились с Таточкой. А теперь вот он увозит её от нас в Ригу. Ну ладно, все беседы у нас ещё впереди. Давайте за праздничный стол.

Братья-погодки давно ждали этого разговора. Каждый хотел узнать, как в истекшие годы проходила жизнь у другого. Как только отгремело свадебное застолье, разъехались гости, мужская часть семейства Климентьевых собралась в гостиной. Как водится, мужчины о чём бы ни говорили, всё сводилось к политике. Вот и сейчас – начали с разговора о пережитом, а перешло на политику.

– Так расскажи, как там было на Аляске? – попросил брата Михаил Фёдорович. – Как её отдавали³?

Кондратий Фёдорович набрал побольше воздуху в грудь, чтобы голос не дрожал, когда он будет говорить о самом наболевшем.

– А было это так, – начал он, тщательно, но безуспешно стараясь скрыть распиравшие его чувства. – В Новоархангельске 6⁴ октября 1867 года на площади перед резиденцией Главного правителя Русской Америки князя Максутова выстроили войска. Американцев было 250 человек под командованием генерала Руссо. Русских военных было 100 человек во главе с капитаном Пещуровым. Был оглашён договор США и России, потом дан салют в 42 выстрела. Затем спустили русский флаг. Полотнище, словно не желая уступать своё место чужому флагу, долго не поддавалось, не спускалось по флагштоку. Тогда наверх был послан солдат. Служивый резко дёрнул его и тот упал прямо на солдатские штыки. После этого подняли американский флаг. Вот так мы отдали свою территорию и ушли со своих насиженных мест.

– Ох, не к добру это сделано! – воскликнул Михаил Климентьев. – Потомки нас за это не поблагодарят. Теперь американцы упрочили свои позиции в мире. У них есть выход на нас и на всю северо-восточную Азию.

– Кстати, сами янки были не в восторге от этой сделки. Пресса критиковала её, изощрялась, как могла. Аляску называли и «заповедником для белых медведей», и «моржероссией», и «ящиком со льдом». В Сенате были большие разногласия по поводу Аляски. Ратифицировано соглашение было большинством всего в один голос. Мы отдавали, а они брать не хотели.

– А зачем её было отдавать? – подал голос Владимир, старший из племянников. Они с братом до этого тихонько сидели в гостиной и слушали своих отца и дядю. – Разве она у нас была лишняя?

– Разные есть версии, – горько констатировал Кондратий Фёдорович. – По одной из них, Великий Князь Константин, брат Императора Александра II, настаивал на том, что государственная казна терпит убытки, а потому надо бы продать что-нибудь ненужное. Самым ненужным ему показалась Аляска. (При этом сам Великий Князь втихаря спекулировал акциями Русско-Американской Компании). По другой версии, Аляска и Русско-Американская Компания будто бы не приносили ожидаемых выгод и не давали в казну прибыли, а только требовали бесконечных вложений по 200 тысяч рублей в год. Было также мнение о беззащитности колоний в случае вооружённого конфликта. Ещё говорили, что после утверждения русского присутствия в Приморье и Приамурье Аляска потеряла для России стратегическое значение, а потому неразумно было её содержать. Американцы цинично приговаривали, что, мол, пусть русские обустраивают Аляску, а они потом придут на всё готовенькое, и если русские не продадут им её за бесценок, то они силой возьмут её даром. Была и такая версия: надо было подорвать английское могущество в мире вообще и конкретно на американском континенте. Британия полмира захватила себе в собственность, на всех материках находились её колонии. Английские щупальца проникают везде. Американцы люто ненавидели англичан. Получив Аляску, они упрочили своё могущество на северо-американском континенте, а вместе с тем усилились англо-американские противоречия, что было выгодно России, которая вела собственную независимую политику на евроазиатском континенте. Пока британцы будут разбираться с ситуацией в северной Америке и отвлекутся от Азии, где они господствуют в Индии и других странах, Россия сможет сосредоточиться на своих интересах в этой части мира.

Совещание по Аляске было тайным. 20 июня 1867 года у Императора Александра II собрались: Великий Князь Константин, вице-канцлер Горчаков, министр финансов Рейтерн, морской министр вице-адмирал Краббе и прибывший из Вашингтона посол России в США Стекль. Они обрабатывали Государя. Говорили о политике, о «стеснённом положении финансов» в русской казне. Стекль настаивал, что Аляску, равную по площади трём Франциям, и за 5 миллионов долларов никто не возьмёт. Результатом этого совещания стало решение отдать Аляску за 7,2 миллиона долларов золотом (это 14 миллионов рублей). Представителей Русско-Американской Компании и других министров к обсуждению не допустили, они узнали об этом из газет, как и все остальные граждане Российской империи. Так были перечёркнуты усилия многих поколений русских землепроходцев, моряков, промышленников, православных миссионеров.

Аляска и Алеутские острова были открыты русской экспедицией Беринга и Чирикова в 1741 году. Тогда на Аляску пришли два русских корабля: «Святой Пётр» Беринга и «Святой Павел» Чирикова. Хотя по некоторым имеющимся сведениям и археологическим данным впервые русские попали на американский континент ещё в 17-м веке – то была экспедиция Семёна Дежнёва, в 1648 году прошедшая пролив⁵ с севера на юг, затем в 1732 году сюда пришло судно «Святой Гавриил» геодезиста Гвоздёва и подштурмана Федорова. Первые же американцы и англичане появились на Аляске лишь в начале 19-го века. В 1806 году русские экспедиции под предводительством Шелихова и Резанова⁶ достигли Калифорнии, где в 1812 году севернее Сан-Франциско был основан форт Росс. Это поселение было создано для снабжения жителей Аляски продовольствием и предметами первой необходимости. Владения России в Америке простирались в южном направлении до залива Сан-Франциско⁷.

В 1799 году с появлением Русско-Американской Компании, созданной в некотором роде в пику Британской Ост-Индской компании, сюда приехал Александр Андреевич Баранов, первый губернатор Аляски. Он основал столицу этого края – город Новоархангельск, находившийся на острове, который впоследствии назовут его именем – остров Баранова. РАК (Русско-Американская Компания) начала свою деятельность. Появились судостроительные верфи, лесопилки, мастерские по изготовлению кирпичей, обработке кожи, была разведана нефть, развивалось животноводство и земледелие. РАК получила монопольное право на торговлю с соседними странами, на пользование всех ископаемых и промыслов, в том числе и пушной промысел.

Русские люди, находясь на американском континенте, наладили дружеские взаимоотношения с местным населением – индейцами, коренными жителями этих земель, оказывали им всяческую помощь и поддержку. Однако после ухода русских пришедшие им на смену американцы продолжили принятую ими на захваченных землях политику уничтожения индейских племён. Аборигены были истреблены почти полностью, оставшееся же ничтожное их количество было загнано в резервации, откуда они не имели права даже носа высунуть.

В 19-м веке случалось, что государства в случае крайней необходимости торговали землями. США, бряцая оружием, так и «покупали» земли у Франции, Испании, Мексики, не ища предлога для вторжения.

Возможно, Россия благодаря такой неравноправной сделке рассчитывала на дружбу с США, но дружба закончилась, как только договор был ратифицирован, и более никогда не возрождалась⁸.

– 7,2 миллиона долларов! Да в Америке особняк в центре Нью-Йорка можно за такие деньги купить! – воскликнул Кондратий Федорович. – Разве это цена!

– И даже её мы не получили. Часть этих денег пошла на подкуп американских политиков, чиновников и газетчиков, чтоб они поддержали сделку и подготовили общественное мнение (по крайней мере, так утверждал посол Стекль). Остальная сумма плыла к нам по морю на пароходе «Оркней» и вместе с ним ушла под воду. Говорят, перед этим на борту прозвучал взрыв. Это навевает мысли о том, что денег на корабле не было, их вообще не грузили в порту, а взрыв устроили умышленно, чтоб инсценировать гибель судна и денег. Переправкой денег занимался Стекль, который с тех пор как в воду канул. Он отправил судно и исчез. Никто никогда его больше не видел.

– А то, что расследованием данного инцидента никто не занимался, наводит на размышление, что сделка по Аляске была заключена не ради капитала, а для политических выгод, – предположил Владимир.

– Скорее уж, для выгод отдельных особ, – засмеялся Сергей.

Все в доме давно спали, а много лет не видевшиеся братья всё сидели и вспоминали детство, родителей, свои ребячьи шалости. Двум убелённым сединами мужчинам не верилось, что всё это в далёком прошлом и никогда не воротится. Они уже не вернутся в детство. Им не стать мальчишками, у которых вся жизнь впереди, рядом с которыми их родители, молодые и живые. Как здорово было тогда, в малолетстве, когда их манила предстоящая им жизнь! Взрослая жизнь казалась им, детям, полной побед и свершений, исполнения самых заветных желаний. Разве мог знать тогда маленький мальчик Кондрат, взахлёб прочитавший книгу Даниэля Дефо о Робинзоне Крузо и с тех пор бредивший дальними странами, путешествиями и островами, что когда-нибудь Кондратий Фёдорович, уставший и разбитый, возвратится в свою гавань, в Чистые Дворики и будет, держась за сердце, повествовать о том, как однажды рухнуло всё, чему он посвятил жизнь. Что дальше? Как жить, когда всё созданное тобой пропало, когда даже могилке дорогой супруги Аксиньюшки Степановны невозможно поклониться.

– А ты вот что, Кондрат, – сказал Михаил Фёдорович, – оставайся-ка ты в Чистых Двориках. Дети наши разъезжаются – не сегодня-завтра Таточка уедет, потом мальчики отбудут к месту службы, останется одна Сашенька. Мы с моей второй половиной Глафирой Сергеевной будем рады, если ты останешься с нами. Младшую ведь тоже рано или поздно придётся отдавать замуж, так что останемся одни. Будем по-братски доживать в родительском доме.

Кондратий Фёдорович прошёлся по гостиной. Он помнил в своём родном доме каждую щёлочку, каждую половицу и ступеньку – у каждой свой звук, когда они тихонько поскрипывают. Особенно их слышно ночью, как сейчас, когда в доме стоит абсолютная тишина. Этот родной скрип половиц и решил всё.

– Пожалуй, я согласен, – ответил он. – Остаюсь.

Братьям Климентьевым было что вспомнить. Целые дни проходили в воспоминаниях.

– А помнишь, как мы однажды в ночное поехали с деревенскими мальчишками? – воскликнул Михаил Фёдорович.

– Да уж, досталось нам потом от матушки, – ответил брат.

– А ведь здорово было! Как мы тогда сидели у костра и слушали страшные рассказы о колдунах и ведьмах, о привидениях и призраках, о вставших из могилы мертвецах!

Вспомнили и о своих проделках, например, когда разбили любимую вазу матушки, а потом прятали осколки и придумывали оправдания, будто приходил какой-то старец и унёс вазу, а потом кухарка Авдотья случайно нашла один осколочек и был большой скандал и наказание братьев за разбитую вазу и за враньё.

Постепенно разговор перешёл в другое русло. Вспоминали родителей, родственников, знакомых – тех, кто давно ушёл за невидимую грань. Заодно припомнилось и то, что местные старики рассказывали им, детям, о том, как по этим краям прошлись войска непобедимого прежде Наполеона. По Смоленской дороге на Москву шли отборные части французской армии, покорившей всю Европу и северную Африку. Почти без сопротивления они завоёвывали европейские столицы, которые падали к их ногам. Городские власти с почтением выносили честолюбивому карлику ключи от своих городов. Так он шёл и на Москву – ожидая смирения и повиновения. Его солдаты вели себя, как дикая орда. Они сметали всё на своём пути – разрушали, жгли, уничтожали. После них Смоленская дорога была в руинах. Церкви были разрушены, иконы сожжены, дома разграблены. Так вели себя в России французы, считающие себя представителями одной из самой передовых наций. И всего через несколько месяцев, зимой, несолоно хлебавши, они по той же разграбленной ими Смоленской дороге возвращались назад. Это уже была не та элитная отборная армия, победно маршировавшая по площадям европейских столиц. Это были несчастные, обмороженные, голодные, зачастую потерявшие человеческий облик люди. Они пытались найти провиант в избах жителей, но его не было – они сами уничтожили его, ещё идя на Москву. Они хотели согреться в избах, найти тёплые вещи, но в сожжённых ими избах не осталось ни тёплых вещей, ни печей – от них стояли только обгорелые остовы. Это уже была не армия, это был сброд. Они тащили на себя всё, что видели. Солдаты, кому посчастливилось, шли в тёплых женских платках или рейтузах на голове. Обезумев от голода, они зубами вгрызались в трупы животных. По историческим сведениям, на Москву шла миллионная армия Наполеона, в Париж вернулось двадцать тысяч.

Чистые Дворики не очень пострадали от наполеоновских мародёров, но и здесь тоже пришлось восстанавливаться после них.

Всякий раз, когда кто-то из старожилов, помнящих приход Наполеона, вспоминал об этом, то непременно крестился. Погромы церквей, сожжение икон, грабёж домов, насилие над местными жителями – такое не забывается.

– Ах ты хранцуз окаянный, – бранились крестьяне на шаловливых ребятишек, и это было самым страшным ругательством.

Всё это зарубкой осталось в детской памяти. Теперь уж совсем мало осталось тех, кто помнил французский разгром и позорное «шествие» Бонапарта в обратном направлении. Но слова, в малолетстве услышанные, помнились всю жизнь.

Пришло время прощаться с Таточкой. Молодой муж увозил её к себе на родину. Последний вечер перед отъездом она провела в кругу семьи, играла на рояле, пела романсы, обещала не забывать и приезжать в Чистые Дворики – если муж позволит.

– Та, та, непременно, – с прибалтийским акцентом уверил всех Ивар. – Фы сможете часто фитеться.

– А ведь я тебя помню совсем крохой, – растаял от умиления Кондратий Фёдорович. – Когда я приезжал сюда последний раз, ты у меня на коленях сидела и едва что-то лепетала. А ныне такая красавица стала!

– Что ж вы, дядя, так редко приезжали? – ответила с улыбкой Таточка. – Надо было чаще навещать родное гнёздышко.

Тот, улыбаясь, кивал, стараясь скрыть переполнявшие его чувства. Как, оказывается, здорово находиться в кругу семьи, среди родных людей, здесь, где всё с детства знакомо и дорого сердцу! А ведь у него самого нет ни дома, ни семьи, ни жены, ни детей… Жизнь прожил, а ничего не нажил и никого рядом нет. Но отныне он будет жить здесь, в Чистых Двориках, это его дом и его семья.

Таточка сидела за роялем, её руки, словно всполоханные птицы, то вздымались над клавиатурой, то разбегались в разные стороны, то замирали в грустном аккорде.

В гостиную незаметно вошла пожилая женщина. Это была няня семейства Климентьевых. Она так долго жила с этой семьёй, что стала почти членом семьи. Ей, единственной из обслуги, дозволялось в любое время заходить к хозяевам и присутствовать на семейных торжествах – ведь она вырастила всех молодых Климентьевых.

Когда-то давно, ещё в отрочестве, её, крепостную девку, приставили к маленькой годовалой Глашеньке, хозяйской дочери, которую она взлелеяла и была с нею до самого замужества. Даже когда девушка уже не нуждалась в няньке и хозяева хотели её отправить на другие работы, Глаша не отпускала её от себя. Когда к ней посватался молодой импозантный Михаил Климентьев, няню ей родители отдали в качестве приданого. Глафира Сергеевна всех своих детей с лёгким сердцем отдавала в её надёжные руки. Так что она подняла на ноги и саму Глафиру Сергеевну и всех её четырёх детей. Она очень давно жила в их семье, но никто не помнил её имени, все кликали её нянюшкой.

И вот нянюшка с влажными глазами осторожно присела на стул в гостиной. Её питомцы этим летом покидают родительский дом, разъезжаются кто куда. Какое сердце выдержит это? Её грудь вздымалась от взволнованного дыхания, в руках она теребила платочек, чтоб, в случае чего, вытереть слёзы.

– Нянюшка! – увидела её Таточка. Она выпорхнула из-за инструмента и бросилась в объятия нянюшки. Они обнялись и обе едва сдерживались от рыданий. Нянюшка гладила воспитанницу по голове и наконец, справившись с эмоциями, проговорила:

– Будь счастлива, дитя моё! Приезжай почаще, проведывай свою старую няньку.

– Обязательно, нянюшка! – Таточка поцеловала нянюшку. – Я обязательно буду приезжать к тебе!

Потом молодожёны кружились в вальсе, а Владимир, заняв место сестры за роялем, аккомпанировал им. Все присутствующие не сводили с них глаз. Пара легко танцевала, словно парила над паркетом. Лёгкий тоненький шарфик шлейфом развевался за Таточкой. Глядя на них, нянюшка едва сдерживалась, чтоб не разрыдаться. Вот так сразу все подряд покидают родительское гнездо. Завтра уедет Таточка, а следом мальчики отбудут к месту службы. Останется ей одна Сашенька. Теперь только она нуждается в ней, остальные уже взрослые и самостоятельные люди.