Kitabı oxu: «Приобщение к чуду, или Неруководство по детской психотерапии», səhifə 4

Кастрюлька со злостью

Большинство здоровых людей устроены так, что они смеются, когда им весело, плачут, когда им грустно, страдают, когда им больно, ругаются и кричат, когда их что-то разозлит. И это естественно, правда?

Карапуз в цветастом комбинезоне радостно осваивает мир на неокрепших ножках, но закон земного тяготения действует даже на симпатичных малышей, и он шлепается в ближайшую лужу, слегка покрытую льдом. Не то чтобы он очень ударился – скорее, испугался, и слезы уже ударили в нос… Реакцию большинства российских мам можно предугадать: раздраженный тон или крик «Я же говорила, надо осторожнее! Зачем ты туда полез?». И вот уже совсем страшно, потому что и так все непонятно и неожиданно, а еще мама так кричит, так злится…

Взрослые не могут не злиться, но почему-то считают, что это нехорошо. Наверное, потому, что когда они сами были детьми, им запрещали злиться их мама и папа. Ругаться, драться и кричать – неприлично, неинтеллигентно, неправильно.

Детей добрых и тихих и сейчас больше любят учителя, реже ругают родители. Как все-таки странно, что взрослые всех поколений учат своих детей тому, чему зачастую не следуют сами.

* * *

В их семье не принято было злиться. Если кто-то и позволял себе что-то подобное, то, видимо, как-то очень тихо или вообще «про себя». Возможно, поэтому Он не очень представлял себе – как это, когда злятся. Но в школе, куда Он пошел, почему-то злились многие. Когда учителя повышали голос, Он вжимался в парту, тело цепенело, в желудке что-то сжималось от ужаса, и хотелось только одного – стать невидимкой. Перемена не приносила облегчения. Если удавалось пробраться незамеченным в проем в стене и отсидеться там – это был успех. Чаще всего не удавалось. От язвительных замечаний, издевательств и откровенных ругательств обида подкатывала прямо к глазам, но плакать было нельзя, тогда вообще проходу не дадут. Хуже всего, когда доставалось по шее портфелем или от внезапной подножки растягивался на полу, – все так дружно гоготали, и от обиды забывалось даже разбитое колено.

В итоге Он перестал ходить в школу: просто больше не мог. Когда лежал дома и лечил невесть откуда взявшийся гастрит, а когда просто саботировал тихие мамины уговоры, уходя все глубже в свою депрессию. Единственное, что увлекало Его и позволяло хоть как-то оживиться, – это изучение оружия, и чем оно совершеннее и мощнее, тем больше интереса. Вполне вероятно, что именно так внутри Него жила Его агрессия. No не помогала Ему выживать.

Мы общались с Ним целый год, и были определенные успехи: и гастрит реже, и школа чаще, и настроение веселее. А когда в работу включилась мама, прошедшая «родительскую» группу и приглашенная на совместную группу «родители-дети», нам удалось одолеть еще одну ступень. «Как я могу ждать от него, что он начнет защищаться и противостоять тому, что происходит в школе, когда сама не умею делать ничего подобного? Надо начать с себя!» – сказала эта замечательная мама и впервые вступилась за своего сына, поговорив с родителями одноклассников.

Так получается, что работа с агрессией – одна из необходимых частей психотерапевтического процесса. Потому как в нашей культуре действительно существует специфическое отношение к злости и гневу. К детскому гневу в особенности. Дети с раннего детства получают двойное послание. Испытывая явные или скрытые волны агрессии, исходящие от взрослых, глядя в телевизор, даже читая обычные детские сказки, ребенок буквально погружается в поле агрессии и находится в нем день за днем, как любой из нас. Но прямое выражение своего гнева практически всегда осуждается даже самым близким окружением ребенка и совершенно недопустимо «на людях». В результате с самого раннего детства «маленькие граждане» научаются подавлять все, что связано с «плохими чувствами», испытывая либо стыд от ярости своих матерей, либо вину за собственный гнев, либо страх перед любым проявлением себя. В итоге подавляемый или, наоборот, часто выражаемый гнев становится проблемой как для самого ребенка, так и для тех, кто его окружает.

Я работаю с детским гневом несколькими способами и уверена, что у вас есть свои, не менее эффективные. Агрессия и злость, как мы выяснили, тема непростая. А в недостаточно безопасном пространстве, каким для детей поначалу является кабинет психотерапевта, и вовсе «запрещенная», поэтому я не прошу ребенка (особенно дошкольника) на первых же занятиях нарисовать его гнев. Я предлагаю ему нарисовать вулкан (если он знает, что это такое). Прекрасное задание для диагностики и исследования! Вулкан ребенка, на чью агрессию жалуются учителя и родители, будет непременно извергаться красной лавой, ее будет много: чем больше агрессии, тем больше она будет занимать пространства на листе. У детей с подавленной агрессией (тихих, со склонностью к депрессии, пассивных) лава будет вся внутри вулкана, в крайнем случае на их рисунках вулкан будет лишь слегка ею «плеваться», да и то цвет для изображения лавы будет выбран не красный, а серый, оранжевый – какой угодно.

Такой рисунок – безопасный повод поговорить о том, как вообще живет агрессия. Как справляется вулкан с лавой, которая внутри него, любит ли он ее копить или любит извергаться часто и с восторгом. Мы говорим о том, что может произойти при извержении со всем, что вокруг вулкана. Дети ищут и находят (!) способы извержения лавы, наиболее безопасные как для самого вулкана, так и для окружающего мира. После подробного обсуждения «вулканьей» жизни мы переходим к обсуждению того, как это обычно происходит у людей и у самого ребенка.

Один из важных способов работы со злостью – ее отреагирование, важный как в случае актуально существующего гнева, так и в случае работы с ребенком, склонным подавлять «негативные» чувства.

Таким детям я часто рассказываю историю, которая называется «кастрюлька со злостью». Она про то, что в каждом из нас есть такая кастрюлька, в которую попадают разные невысказанные чувства, многие из них почему-то считаются «плохими». Нас кто-то обидел, мы не ответили на обиду и не поделились этим чувством ни с кем, и вот она ложится прямиком в нашу кастрюльку и растекается там зеленой лужей; нас кто-то очень сильно разозлил, а мы не смогли себя защитить, и вот наша злость попадает туда же, нас что-то раздражает, а мы даже не можем понять что – и как будто не замечаем этого раздражения, а оно стекает все туда же. Что же будет, когда кастрюлька наполнится? Точно, взорвется от последней капли! И на бедного носителя этой капли обрушится все, что копилось иногда годами и к нему не имеет никакого отношения. Знакомо? Но страшнее, на мой взгляд, вариант наглухо закрытой кастрюли, которая даже не позволяет себе взорваться, а начинает разъедать саму себя, а потом и ни в чем не повинный организм.

«Пора браться за очистку кастрюли!» – говорю я ребятам. И мы начинаем со страшными воплями кидать в стенку какой-нибудь матерчатый мячик или мягкую игрушку, вспоминая всех тех, кто нас обидел, или колотим кулаками по мягкой подушке. Чем тише и послушнее ребенок, тем с большим чувством и силой он это делает, при условии, что его удается уговорить на это мероприятие. Особенно воспитанные соглашаются не сразу, но потом останавливаются, только совершенно обессилев.

* * *

Он явно не был желанным. Родиться пятым ребенком в семье алкоголиков – это несчастье или испытание? «Безусловно, второе», – внушала Ему Его приемная мама. Эта сильная, интеллигентная, очень опекающая и очень верующая женщина была всерьез озабочена Его сложностями в школе: Он не мог найти общий язык с учителями и одноклассниками, из-за чего обучался индивидуально (!). Меня же серьезно волновало совсем другое: Его потухший взгляд, полное отсутствие сил, несмотря на крепкое телосложение, нежелание не только что-то делать, но и просто говорить. Рядом с Ним мне поначалу было немного не по себе. Я не сразу уловила отчего. Потом понта: ощущение запертой в узком пространстве мощной силы, энергии. И при этом – молчание, взгляд человека, к одиннадцати годам утомившегося жить.

Он ненавидел школу, казалось, больше, чем смерть. Каждое утро Он просыпался уставшим от ненависти к тому дню, который ему предстояло прожить. Он, конечно, не сразу рассказал про это.

В тот первый день нашей встречи мне было интересно узнать, хочет ли Он чего-либо в этой жизни. Рисуем цветик-семицветик, исполняющий любые желания. Семь желаний: маме, бабушке, всему миру, себе – ничего. Ну хоть что-нибудь, уговариваю я Его. Нет, ничего. «Это неправильно! – возмущаюсь я. – Человек должен хоть чего-то хотеть. Хотеть не только можно, но и очень даже правильно». Он «просыпается» и смотрит на меня с большим удивлением. «Давай ты попробуешь понять, чего тебе хочется прямо сейчас, а я буду твоим партнером по осуществлению твоего желания, идет?» Он ложится на парту, несколько долгих минут одними глазами осматривает кабинет: «А поиграть в ту игру можно?»… Уходя, Он улыбнулся. Меня саму удивило то облегчение, которое вызвала у меня такая простая вещь, как Его улыбка.

Следующая встреча началась так же, как и первая: потухшим взором, апатией, полным отсутствием желаний. Я, серьезно опасаясь за Его состояние (учебный год подходил к концу, а значит, и наши занятия), явно торопя события, предложила Ему нарисовать гнев, злость или агрессию. И встретила отказ, который развернулся в теологическую дискуссию об отношении Бога к злости. Его Бог категорически запрещал Ему злиться.

– А что делать, если кто-нибудь тебя действительно разозлил?

– Ты должен страдать – это единственное, что разрешает Бог.

Я совершенно растерялась, в чем сразу же решила признаться:

– Знаешь, я с большим уважением отношусь к тебе и твоему Богу, но я в совершенном замешательстве, я не знаю, что мне делать. Моя наука, как и твой Бог, мне так же убедительно говорит о том, что злиться неизбежно, этого никто не может избежать, а не злиться, когда тебя сильно разозлили, – это к тому же и очень вредно, так как злость все равно никуда не девается, она спрессовывается и остается в нас, продолжая жить в нас какой-то своей дурацкой жизнью, принося нам вред.

Он с нескрываемым удивлением смотрит на меня:

– Что же нам делать?

– А что тебе предлагает твой Бог, если такое все же случилось: ты был зол, кричал, ругался, подрался даже. Что тогда?

– Тогда ты должен пойти в церковь и помолиться, замолить свой грех.

– Если бы ты сейчас нарисовал мне свою злость и рассказал про нее, ты бы мог потом это замолить? Мне кажется очень важным увидеть твою злость.

– Конечно, – соглашается Он с явным облегчением.

Надо ли говорить, что злость, представленная в Его рисунке, была чем-то совершенно впечатляющим, отчасти из-за того, что у Него обнаружился потрясший меня художественный талант, отчасти из-за того, что злость Его была вещью существующей и очень актуальной: Он ненавидел школу, детей, которые унижали и обижали Его там, и, возможно, многое другое, что не было рассказано мне. Он с каждой минутой оживлялся все больше, рассказывая историю про этот ужасный персонаж. А когда я искренне поблагодарила за знакомство с Его злостью и предложила в оставшиеся 10 минут поиграть в то, что Ему нравится, Он взял солдатиков и устроил настоящую битву с драками, воплями, победами, награждениями героев и милостью к. проигравшшм. В нем было столько энергии, юмора и артистизма, что Он совершенно перестал быть похожим на мальчика с потухшим взором, апатично рассуждавшего о Боге.

Антидепрессанты, выписанные врачом, посещение детской группы и наши, часто весьма бурные, встречи сделали свое дело: через несколько недель всем стало заметно, как. сильно Он изменился. Он оказался необыкновенно интересным, артистичным и способным парнем. Осторожные беседы с мамой, похоже, тоже увенчались успехом, поскольку она прислушивалась к моим советам, многие из которых явно шли вразрез с ее религиозными убеждениями.

– Когда ребята его обижают, я его утешаю и говорю: «Это Бог посылает тебе испытание. Страдания делают нас сильнее», – делится она «успешным» способом подавления Его гнева.

– Вы действительно хотите, чтобы он страдал всю жизнь? Вы действительно этого хотите? – неподдельно изумляюсь я.

– Нет… вообще-то я хочу, чтобы он был счастливым, – теряется она, и на ее глаза наворачиваются слезы.

– Я уверена в этом, иначе вы не привели бы его ко мне.

В конце года мы с Ним расстаемся с печалью (только успели познакомиться – и уже расставаться), моя тревога за Его состояние слегка утихает.

Нет, весь я не умру…

Предлагаю вам вернуться к теме смерти, такой важной для каждого человека и такой мистической и загадочной для каждого ребенка.

Нам, взрослым, часто кажется, что дети мало думают и знают о смерти. Они так юны и непосредственны, они – само воплощение жизни. Как может отвратительная идея распада и небытия касаться их девственно чистых мыслей? К сожалению (а может быть, к счастью), дети знают о смерти, много думают о ней, она притягивает их и вселяет ужас одновременно одним и тем же: своей загадочностью, непостижимостью и великой тайной, о которой так не любят говорить взрослые. «Выросших» детей, на мой взгляд, больше пугают и завораживают совсем другие характеристики смерти: ее неизбежность, непредсказуемость и внезапность. И они так же, как дети, не любят встречаться с ней во снах, в мыслях и, конечно, наяву.

Психотерапевту, мало осознающему свои отношения со смертью, легко избежать ее обсуждения и прозвания в психотерапии: многие дети и взрослые радостно избегают этой темы, а она все равно иезуитски всплывает в ночных кошмарах, неврозах и энурезах. Я убеждена в том, что, не проработав в терапии тему своей смерти, практически невозможно адекватно работать и реально помогать своим клиентам, как маленьким, так и большим, в этом самом неотвратимом событии нашей жизни.

У детей беспокойство, вызываемое идеей смерти, носит всепроникающий характер. Маленькие дети много и активно размышляют о смерти. Но с потерей простодушности, позволяющей им видеть «голого короля», они научаются не слишком явно беспокоиться о смерти.

Снимается это беспокойство отрицанием смерти как таковой. Одно из отрицаний – в том, что смерть временна, она есть уменьшение, приостановление жизни или сон. Для детей сон – самое близкое состояние к смерти. Страх смерти – одна из самых распространенных причин бессонницы как у детей, так и у взрослых.

У И. Ялома, очень уважаемого мной психотерапевта и человека, в потрясающей книге «Экзистенциальная психотерапия» приведены исследования, убедительно доказывающие переживание и проживание смерти совсем маленькими детьми. Блестяще описанные защитные механизмы вытеснения этой темы: вера в конечного спасителя и вера в собственную исключительность, к тому же они активно поддерживаются большинством взрослых.

– На глубинном уровне каждый из нас верит в то, что это не случится именно с ним, мы убеждены в своей неуязвимости и бессмертии.

– Вера в конечного спасителя берет свое начало от всеобъемлющей родительской заботы и защиты.

– Вера в то, что дети не умирают, является распространенным утешением, к которому начинают прибегать дети.

– Персонификация смерти – наделение ее чертами, образом, ликом – помогает сделать ее неким внешним объектом, с которым легче бороться, чем с чем-то, присущим тебе с рождения.

– Высмеивание смерти и осуществление вызова как способ справиться с тревогой смерти.

Как любые защитные механизмы, это, с одной стороны, защищает детей от возможно чрезмерного стресса, способного нанести сокрушительный удар по неокрепшей ребячьей душе, с другой стороны, искажает детскую психику глобальной тревогой, проявляющейся десятками разнообразных симптомов: детская депрессия, страхи, ночные кошмары, неврозы, психосоматика и т. д.

Почему же разные дети так по-разному справляются с тревогой смерти?

Есть некая «идеальная хронология», то есть последовательность шагов развития, при которой ребенок разрешает свои задачи в темпе, соответствующем его внутренним ресурсам. Поэтому ребенок, грубо конфронтировавший со смертью еще до того, как у него сформировались адекватные защиты, подвергается тяжелому стрессу.

Страх потери «значимого другого» у ребенка – не что иное, как панический страх перед собственным исчезновением. Последствия смерти родителя для ребенка необычайно велики, и научные исследования не смогли выделить все компоненты этого переживания.

Степень потенциальной психологической травмы в большой мере зависит от того, насколько тема смерти в семье сопряжена с тревогой. И безусловно, лучшим «рецептом» в данном случае будет мудрое и спокойное отношение к этой теме самих взрослых. Во многих культурах дети с милых лет принимают участие в обрядах и ритуалах, связанных со смертью. Возможно, эта «демистификация» смерти помогает им больше осознавать, больше узнавать и, вероятно, больше принимать смерть как часть жизни.

В нашей культуре смерть практически всегда воспринимается как невосполнимая утрата и трагедия. Многие взрослые стремятся уберечь детей от тягостных и мучительных ритуалов прощания. Потеря в семье болью и горем отзывается во взрослых, которые, стараясь изо всех сил оградить ребенка от страданий, часто скрывают факты или обстоятельства смерти близкого человека, не говоря искренно и правдиво с детьми о том, что происходит с тем, кто их покинул, как изменилась теперь их жизнь, о своей боли и печали. Но ребенок, находясь на разных уровнях осознавания, все равно чувствует, что что-то происходит, все меняется, все уже не будет таким, как раньше. Тревога растет, наматывая на кулак фантазии и ожидания, которые часто мучительнее и страшнее самой реальности.

В своей работе я часто встречалась с тем, что до конца не прожитая трагедия потери близкого человека взрослыми оборачивается разнообразными симптомами у детей. Взрослые стараются «держаться» изо всех сил. Но ребенка не обманешь, многие из них настолько чувствительны, что всегда уловят тревогу в маминой улыбке, печаль в бодром голосе и отчаяние в тишине ночи. Их собственные тревоги актуализируются, в том числе тревоги и страхи собственной смерти, но атмосфера горестной закрытости не дает шанса этим страхам быть прожитыми и уйти.

* * *

Ее мама подошла ко мне между приемами и попросила найти время для консультации дочери (в нашем центре к психологам всегда очередь, и если кто-то приходит в середине учебного года, бывает очень трудно найти возможность для долговременной работы). Выслушиваю их историю: дневной энурез, начавшийся у Нее относительно недавно, мешает Ей закончить школу, одну из самых сильных в их районе. Я вспоминаю, что мне рассказывал о них наш замечательный психолог Аркадий Давидович Левицкий, который, пытаясь найти причины появившегося симптома, мило, но настойчиво допытывался, не было ли каких-то перемен или событий в семье за прошедший год. «Да нет, ничего особенного», – каждый раз отвечала Ее мама. Может быть, кто-то умер? Ну конечно! Прошлым летом умер Ее дедушка у Нее на глазах, они все вместе пошли на речку, Она его еле уговорила, и… Через несколько недель умирает мама дедушки, Ее прабабушка, а еще через несколько месяцев – Ее крестная! Так много смертей на одну семью за такой короткий срок – и «ничего особенного»! Никто не связал Ее энурез с этими потерями.

Я слушаю рассказ Ее мамы, вижу извиняющуюся улыбку и слезы в глазах, которые она колоссальным усилием пытается сдержать. От этой попытки удержать целую бурю чувств в улыбке мне становится не по себе, и у меня самой как будто останавливается дыхание.

– Знаете, похоже, у вас самой так много боли и горя, и вы так стараетесь держаться, что, мне кажется, будет лучше, если первую встречу мы проведем без вашей дочери и поговорим о том, что происходило с вами. Я считаю это очень важным.

Она согласилась и пришла на встречу через неделю. Она много плакала. У меня самой стояли слезы в глазах. О смерти дедушки (ее отца) сказали детям не сразу, через неделю после того, как он утонул. Говорили, что он болен, что в больнице. Боялись усилить чувство вины. На этом энергичном и добром человеке многое держалось в семье, он решал многие вопросы, помогал с детьми. Теперь все пришлось решать ей, ухаживать за всеми, поддерживать всех и улыбаться, улыбаться, улыбаться…

И вот через неделю в моем кабинете – ее дочь, белокурая девочка со светлым именем. В Ней сразу бросается в глаза удивительное сочетание робости и энергии, тревоги и желания все узнать, все попробовать, испуга в глазах и улыбки во весь рот. Мы много рисовали, много разговаривали. Вскоре Она рассказала про свои потери. Больше всего, конечно, про дедушку. Казалось, Она была действительно рада с кем-нибудь поговорить об этом.

Но вот я попросила Ее нарисовать смерть. Какую-нибудь, чью-нибудь – не важно. Согласилась не сразу, пришлось уговаривать, завлекать. Когда нарисовала, первое, что сказала, как только положила кисточку:

– А что мы с ней теперь будем делать?

– А что ты хочешь сделать?

– Я хочу порвать, а потом закопать где-нибудь. Ведь это не моя смерть, правда? – смотрит на меня с надеждой и тревогой.

– Ты не хотела рисовать свою смерть.

– Можно я уже порву?

– Ты можешь мне сказать, чем тебе так не нравится твой рисунок?

– Смерть – она страшная… и противная… Можно я теперь нарисую лучше жизнь красивую и счастливую?

Она ушла от меня с пакетиком, где лежала порванная смерть, которую Она действительно закопала. А жизнь «красивая и счастливая» осталась лежать на моем столе. Прошло еще несколько недель. Она успешно справилась с выпускными контрольными, перестала все время бегать в туалет и на прощание написала мне на доске трогательные благодарные слова, внизу дописав строго: «Никому не стирать!»

Во время написания этой книги в городе, где я живу, в Москве, была разыграна настоящая трагедия – захват заложников на мюзикле «Норд-Ост», поставленная «мастерами» этого жанра – чеченскими террористами. В те дни многим людям пришлось соприкоснуться с этой всегда нежеланной темой – смертью, детям в том числе.

Одни видели ее по телевизору, других она коснулась, оставив после себя пустую парту, где когда-то сидел их одноклассник, у некоторых унесла самое дорогое – жизни близких или их собственную. И конечно, я много говорила о смерти в те дни.

При обсуждении вопроса, стоит ли брать детей на отпевание и похороны, мнения девятого класса, где училась погибшая от газа девочка, разделились. Девчонки, подружки погибшей, сильно горевавшие и рыдавшие при прощании, в один голос твердили, что все это нужно, это позволило им проститься, отплакаться и успокоиться. Мальчишки же, не проронившие ни одной слезинки и показавшие себя «настоящими мужчинами» на похоронах, говорили о том, что это слишком трудно, ужасно тяжело и потому не стоит брать детей на подобные мероприятия.

Держаться и не плакать – вообще было девизом тех дней. Ну почему не плакать?! Когда так горько, так грустно, так жутко! У меня до сих пор стоит в ушах звук мокрых комьев земли, стучащих о крышку гроба, в котором лежит совсем молодая девчонка, такая красивая и такая неживая. Ее мама не плакала, совсем. «Я не верю, что ее нет», – сказала она кому-то со странной улыбкой. От этого становилось еще более жутко.

Любая потеря проходит через проживание определенных стадий. И очень тревожный знак, когда кто-то, потеряв близкого или дорогого человека, задерживается на одной из них достаточно долго.