© Ирина Николаевна Пичугина-Дубовик, 2022
ISBN 978-5-0056-9889-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Уважаемые читатели, скупы и жёстки каноны стихосложения хокку: первая и последняя строка – пятисложные, вторая – семисложная. А всего в хокку должно бы быть 17 слогов. При этом декларируется, что хокку – «это лирическое стихотворение, отличающееся предельной краткостью и своеобразной поэтикой».
Решив попробовать себя в «хоккусложении», я подумала, а ведь наши слова сами много длиннее японских, наш русский язык цветист и витиеват, скорее склонен к длиннотам и описаниям. И ещё подумалось, для написания канонических хокку подходит только рубленный английский язык с его односложными и двусложными словами. Кроме того, следует принять во внимание требование к содержанию хокку – обязательная отсылка ко времени года. При этом ещё желательно своеобразное японское ухищрение: наличие слов омонимов или слов ссылок на известные всем литературные образы, приводящее к многозначности и слоям смыслов.
Не слишком ли много для всего 17 слогов? Но я попыталась.
Хокку, они что?
Вроде семечек – никак
Их грызть не бросишь…
В оформлении обложки использовано фото Ильи Гриднева.
На белом листе —
Нерождённые слова.
Кисть наготове…
***
Получилось и случилось,
Так само собой сложилось,
Из свободного полёта —
Из эгрегора слова —
Замелькали, запорхали,
На клавиатуру пали,
Закружились лепестками
И узором улеглись.
Не возьмешь же ты руками
Облака, что над полями
Будят в нас воображенье
Очертанием простым?
Так же и скупое хокку —
Сердца дань слепому року,
Что на грани осознанья
Лишь эмоции дар`ит.
Хокку – это ключ к картине,
Это – муха в паутине,
Это – свет луны в долине
И дыхание весны.
Хокку очень осторожно,
Невесомо, но не ложно,
Вдумчиво и очень точно,
Как янтарь, миг сохранит.
Чтоб увидели потомки
Стебли м`исканта, что ломки,
Утро в дымке, месяц тонкий
И мою любовь к тебе.
Чтобы через поколенья
Всё звучал нам зов оленя,
И свиданье ночью сладкой
Нам кукушка предрекла.
Так сложи своё ты хокку,
Проложи свою ты тропку
Через лес непониманья
К нежной, трепетной душе.
Покажи, как в переливах,
В настроениях игривых,
Иль в событиях кровавых
Зёрна мудрости блестят.
И неважно, прочитают —
Или вовсе не узнают,
Но в эгрегор возвращаешь
Ты уж смыслы, не слова.
А идеи, что порхают,
Словно бабочки – мелькают,
Словно птицы – окрыляют,
В инфополе будут жить!
***
(Сиюминутные размышления над тем, что такое перевод японского стиха корифеями русской словесности.)
Раз Сэй Сёнагон
Первой путь проложила
К правде, что ж – изгой.
***
Один человек,
Что в Японии долго
И сам проживал,
И страну изучал —
Он мне написал,
Что в своих переводах
Японцам чрезмерно
Мы шлём уж похвал.
Танка или хокку
Иль форма другая —
Японцы акынами
В них предстают.
Весну или осень
В стихах отмечая —
Просты их заметы,
Нет изыска пут.
По русской великой душе,
Что и в малом
Находит большое
И смысл бытия —
И Конрад великий,
И Маркова Вера
Внушили к японцам
Любовь не шутя.
Но в том знаменитом
Стихе о бадейке,
Которую за ночь
Опутал вьюнок —
В них автор…
Лишь выразил
Он удивленье.
А вот глубины в том
И вздумать не мог…
Однако, в порыве
Домыслить масштабно —
За автора суть
В тех стихах передать —
Нам Маркова Вера
Про эту бадейку
Трактат философский
Дала прочитать.
И ныне, когда
В переводе мы видим
Творенья японской
Ушедшей души —
Делить, что ль, на десять?
О том я не знаю,
Но вряд ли те хокку
Уж столь хороши…
И вот соревнуясь
С изяществом слога,
С извивами мысли
Иль чувства в стихах —
Кого же догнать
Мы пытаемся истово?
Того, кто старался
На совесть, не страх —
В букете душистых,
Волнующих душу,
Берущих за сердце
Старинных словес —
За автора нам
Досказать в переводе
Про зыбкость сей жизни,
Про краски небес…
(Часть стихов в соавторстве с Антоном «Лейба Тигров». )
Уважаемые любители экзотики в поэзии!
В древности бытовало развлечение: японцы или китайцы садились вдоль ручья и на доске по течению отпускали чашу с вином.
Тот, кто поймал поднос с чашей, отпивал и без задержки декламировал свой стих, отправляя чашу ниже, к следующему участнику состязания… Эта забава длилась и длилась, участники хмелели, а слуги рьяно и деловито записывали стихи. Цепочка стихов-экспромтов называется рэнга.
Проигрывал тот, кто упивался и не мог более продолжать. Конечно, хокку как стихотворная форма появилась в Японии много позже описываемого мною времени Хейан* (смотри Приложение), но простите мне этот некоторый анахронизм, впрочем, не меняющий сути и духа «Фантазии».
Примите же незамысловатую попытку проникнуть за занавес эпох.
***
Итак, занавес поднимается.
Мы находимся на берегу живописного рукотворного озера под ивами. Осенние лучи заходящего солнца золотят отполированные доски помоста у самой воды. Всеми красками осени переливаются горные склоны, возносящиеся над селением краями чаши… То там, то тут среди кудрявых лесов видны прихотливые крыши горных храмов. Облака цепляются за вершины гор и повисают на них. Посвежевший вечерний ветерок уже разогнал тягучую жару осеннего полудня. Так резко, невыносимо для глаз, алеют клёны. Отрадой же взору – блестящая рябь на воде и пары уточек-неразлучниц, деловито снующих в камышах.
На помосте в роскошном облаке «охотничьих одежд» восседает Он.
В отдалении, полукругом расположились приближённые. Один играет на флейте и поёт, другие отбивают сложный ритм сложенным веером. Придворные дамы, разноцветной клумбой восседающие поодаль, перешептываются в волнении, ожидают…
Каждая дама тщательно подобрала цвета своих многослойных одежд. Всё в их нарядах сообразуется времени года и рангу каждой дамы свиты. Прелестницы соперничают узорчатыми шлейфами и изяществом манер. Но ревнивые и недобрые взгляды их, встречаясь на полпути, звенят в воздухе, как клинки мечей, ударяющихся друг о друга в поединке. Только одна из них сидит, как бы отстраняясь ото всех. В юной прелести своей, она изящно разложила вокруг себя полы своих многоцветных одежд. Спокойствием и мечтательностью веет от её фигуры. Другие дамы кидают на неё завистливые взгляды, но она и не видит того. С искренностью и обожанием глядит она на Него, не замечая угрожающе-ненавидящего взгляда другой, более старшей дамы, с горькой усмешкой вперившей в неё свой взор, горящий угольями… Что поделать, любовный треугольник не знает ни времён, ни стран света.
Всё готово к состязанию.
Сегодня Он выбрал в соперницы одну из приближённых дам невысокого ранга, но зато из семьи знаменитого поэта.
Он начинает.
– По древнему обычаю пускаю чашу…
Чаша вина
Плывет по воде.
Первый иероглиф.
Дама-поэт, вовсе не блещущая красотой, почтительно восседает на помосте много ниже повелителя. Она ощутимо собралась, приготовилась к состязанию… Принимая чашу, скромно прикрывает лицо широким рукавом.
Дама-поэт:
– Принимаю с благодарностью! Нарядным осенним вечером, с ощущением праздника в душе.
Отпив, произношу…
Первый иероглиф.
Первый глоток веселит.
Ток стихов, плеск волн.
И добавляет ещё, возвращая с поклоном
Ток стихов, плеск волн.
Отражение лиц в них —
Отраженье душ.
Он. Созерцательно и неспешно, глядя в небо…
Отражение душ
Скрывает синее небо —
Облака мчатся…
Дама. С тайным намёком и сомнением, несколько растягивая слова…
Облака мчатся,
Туманя думой чело.
Что на дне души?
Он. С нарочитым простодушием…
Что на дне души?
Вина сосуд наполнен,
Откроет мысли.
Она (упрекая по хейанскому обыкновению).
Откроет мысли,
Сказал… На сто замков же
Дом чужой заперт…
Он. С укоризной, но доброжелательно…
Дом чужой заперт,
Замки же пали под тем
Напором тихим.
Раздосадованная дама три раза пригубила чашу. Торопливо оправдывает свои действия стихами…
Напором тихим
Душу взломали мысли.
Суть налицо вдруг…
Просияв откровением, восклицает радостно, очевидно приняв решение:
Суть налицо вдруг:
С другом чашей и мыслью
Делиться рада.
Делиться рада —
Под сенью ив у ручья —
Вина чашей.
Повисло молчание. Пауза затягивается. Придворные склонили друг к другу головы в высоких шапках эбоси… Перешёптываются.
На фоне тёмного сада белеет осеннее небо. Наступающий сумрак подчёркивают трепещущие на ветру каменные фонари, только что зажжённые. Свою страшноватую пляску начинают ночные тени. Осенняя картина.
Он согласно кивает и даме-поэту, и своим мыслям…
Вина чашей
Смываю усталость. Вот
Большие глотки…
Задержав чашу в руке, прислушался… Из ниоткуда, из заоблачной выси, вдруг возникли потусторонние прекрасно-тоскливые клики… Органично вплелись они в пейзаж.
Белой тенью, знаком свыше, пролетел над ними клин журавлей… Унося с собой мысли, перевернув душу, настроив всё вокруг на грустный лад… Как необычно кричат они, улетающие журавли, да полно, птицы ли то? Или это плачут души до времени покинувших свой земной удел? Как избыть эту внезапно возникшую боль? Мать… Да и его самого что ждёт?
Он отвёл рукой тревожащие мысли о своей судьбе, отпил из чаши. Приятное головокружение и тепло растворило душевную горечь, развязало узел, который связался под ложечкой…
Милостиво наклонив голову, Он изрёк:
Pulsuz fraqment bitdi.