Kitabı oxu: «Заступа: Грядущая тьма»

Şrift:

И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле уныние народов и недоумение; и море восшумит и возмутится;

люди будут издыхать от страха и ожидания бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются.

(Лк. 21:25–26)

Проклинаю свой дьявольский дар. Закрываю глаза и вижу времена новой Погибели: войны, голод и мор. Род людской сгинет, утонет в грехе и крови. Ни один не спасется, ибо люди забудут о Боге, а может, Бог забудет о них. Так вижу, так будет, все уже предрешено…

«Книга пророка Иеремии»

В Час скорби и радости подземный ящер Мейир вырвется на свободу, пожрет Солнце, и опустится вековечная тьма, несущая смерть. Среди снега и льда восстанут старые боги, ветры задуют с севера, и Вьюге падали не будет конца…

Священное писание маэвов «Ваэмира-кэра» (Перевод академика Виппера)

Не живой, но и мертвым не назовешь. Прячусь во мраке, белого света страшусь, чужое тепло по капле через горло цежу. Вою на Луну, а не волк, пустолаю в дверь, а не пес. О ласке мечтаю, да на кота совсем не похож. Призрак, умертвие, вурдалак, в этом мире незваный гость, соринка в глазу Господа Бога, в заднице Дьявола кость…

Пролог

Солнце надувшимся багровым шаром катилось за горизонт. Темнеющий ельник обжимал лесную дорогу, дыша прелью, грибами и влажным теплом. Тонко звенели прибывающие к ночи числом комары. Андрейка Крючок, разморенный долгим путем, поклевывал носом и опасливо вскидывался, боясь упасть с облучка. Гнедая кобылка Малушка шла ходко, подкидывая костистый зад и наверчивая жидким хвостом.

– Не спи, Андрейка, замерзнешь, – хохотнул Савелий Брызга, коробейник родом из славного города Ладоги.

Пятый год Андрейка в помощниках у него, объездил с товаром все новгородские земли, много разных людей и диковинок чудных повидал. Торговал Савелий самыми нужными в хозяйстве вещами: тканями, мылом, иголками, нитками, бисером, гребешками, книжками со срамными картинками. Дело шло ни шатко ни валко, пока один знакомец не надоумил Савелия податься в самую глушь. Деревни тут были редки, большие города далеко, а народ не бедствовал, живя себе на уме. Встречали коробейников хлебом-солью, словно заморских гостей, самый пустяшный и залежалый товарец втридорога шел, знай себе подсчитывай барыши. Все бы хорошо, но дело дюже опасное, трижды грабили Савелия с Андрейкой тати, выметали добро подчистую, снимали последние драные сапоги, спасибо хоть не убили. На Старой Гати едва утекли от выползшего из болота страшилища, с зубастой пастью и множеством ног. Зимой попали в пургу и три дня прятались под телегой, питаясь сдохшей лошадью. На третью ночь лошадь пропала, а вокруг убежища кто-то грузно ходил. Савелий с Андрейкой приготовились помирать, да с божьей помощью пронесло. На утро их, обмороженных и ошалевших от ужаса, спас проезжавший мимо рыбный обоз. Всякое бывало, привыкли коробейники к беспокойной жизни такой. Перекрестятся, Богородицу в дорогу с собой позовут, положат в телегу два самострела, один наконечник из стали, второй из серебра – и в путь.

Сегодняшний день у Савелия с Андрейкой с утра не заладился. Приехали в Кущино, а оказалось, там вчера Ефим Каляга бывал, расторговался богато и цены сбил своим залежалым гнильем. Думал Савелий выручить гривну, а заработал пару ломаных кун. Погоревали – решили в Торошинку гнать, деревню на самом отшибе, куда никакой проклятый Ефимка за здорово живешь не пойдет. Но разве беда приходит одна? Хотели к обеду успеть, подгоняли Малушку, ухнули в ямину, сломалось заднее колесо, треснула ось. Пока чинили, времени море ушло, дело к вечеру, какой теперь торг? Тут уж не до жиру, засветло бы добраться успеть. Ночевать среди леса – удовольствие малое.

– Ничего, немного осталось, – успокоил Савелий, скрывая тревогу. Солнце напоролось на острые елки, дневная жара сменялась пронырливым холодком. Телега подпрыгивала на ухабах, товар брякал в берестяных коробах. Где-то далеко и в то же время близко эхом заметался утробный прерывистый вой.

– Слыхал? – поежился Андрейка, хватаясь за самострел.

– Волчара, видать. – Савелий поднялся на облучке. – Эгей, залетная, выручай!

Кобыла прибавила шаг. Андрейка пугливо заозирался: если волки, то полбеды, на серых можно управу найти, вот только выть может и кое-кто пострашнее волков. Одному богу ведомо, какие сатанинские твари таятся в непролазных лесах и смрадных болотинах.

Вой приближался, телега с грохотом вылетела на пригорок в последних лучах умиравшего дня и сорвалась по дороге, бегущей среди засеянных ячменем и рожью полей. Вой превратился в разочарованный плач и затих. Нечистая пронесла! Андрейка показал невидимому преследователю кукиш. На, выкуси, тварь!

– Успели! – радостно закричал обычно степенный Савелий. Следом за ними из леса ползла темнота, клубясь на опушке и вытягивая цепкие лапы. Впереди показалась Торошинка, два десятка соломенных крыш и купол церкви, опоясанные тыном и рвом. Деревенька небольшая, но богатая, славная знаменитым пивом на всю Новгородчину.

– Пива выпью кувшин! – счастливо сообщил Андрейка.

– Я те выпью. – Савелий погрозил рукоятью кнута. – В церкви сначала свечку поставим, во спасение грешной души.

Он неожиданно нахмурился и придержал лошадь.

– Ты чего, дядька Савелий? – удивился Андрейка.

– Ворота открыты.

Андрейка присмотрелся и недоверчиво хмыкнул. Ворота Торошинки были распахнуты настежь, словно в базарный день. У Андрейки екнуло в животе. Ворота не то что на ночь глядя, а и днем на запоре всегда. Бывает, со стражей до усрачки наспоришься, битый час доказывая, что ты не разбойник и не нечисть лесная, человеком прикинувшаяся. В села и деревни чужакам хода нет, наука эта кровью написана и заучена крепко.

– Авось напились? – предположил Андрейка, сам не веря в глупую мысль.

– И дыма нет, – Савелий словно не слышал помощника.

Андрейка только подивился наблюдательности опытного коробейника. Ни из одной торошинской трубы не вился в темнеющее небо дымок. Будто все бабы, сговорившись, не растопили печей.

– Херня какая-то, – поежился Савелий, щуря глаза.

Малушка бежала по дороге ничуточки не беспокоясь, и это внушало надежду. Лошадка – животное божье, всякую нечисть чует издалека. Савелий остановился, не доехав до деревни с десяток сажен. Ни окрика, ни людей – ничего. За воротами просматривались улица и дома.

– Собаки не лают, – тревожно выдохнул Андрейка.

– Не лают, – подтвердил Савелий, спрыгнул на землю, сунул за пояс топорик и взял из телеги второй самострел, заряженный болтом с серебряным наконечником.

Андрейка засуетился и соскочил следом, испуганно косясь на ворота, кажущиеся истошно вопящим, беззубым ртом. Ворота предупреждали.

– С Малкой побудь, – обронил Савелий, взводя самострел.

– Я с тобой, дядька Савелий, – твердо сказал Андрейка. Меньше всего ему хотелось остаться одному в мягко, по-волчьи, подступающей темноте.

– Ну лады, – как-то слишком быстро согласился коробейник. В воротной сторожке на полу лежал набитый соломой матрас. Рядом раскрытая котомка с нехитрым харчем: шматком желтого сала, горбушкой хлеба и луковицей. К стене приставлены рогатины. Пахло пылью, потом и кислым пивом. Сразу за воротами лежали два мертвых сторожевых пса новгородской породы, поджарые, мускулистые, с плоскими мордами и мягкими губами, специально выведенные для распознавания нечисти и стоящие каждый дороже племенного быка. Собаки удавились цепями, у морд, обсиженных мухами, натекла кровавая пена. Андрейка передернулся, представив, как псины неистово лаяли и рвались, пока ошейники не перерезали плоть. Представил, как рвались, но представить себе не мог, на что рвались мертвые псы.

Савелий, ведя самострелом по сторонам, толкнул дверь ближайшей избы и шепотом, словно не желая тревожить пронзительно-мертвую тишину или боясь потревожить тех, кто затаился в пронзительной тишине, позвал:

– Эй, есть кто?

Ответа не было. В зыбкой полутьме просматривались печь и обеденный стол. Андрейка осторожно прошелся по закуткам. В доме было прибрано, лежанки заправлены, посуда помыта, полы добела натерты песком. Никаких следов погрома и разграбления. Загрохотало, Савелий выволок из печки горшок, снял крышку, шумно принюхался и сказал:

– Щи, етить твою душу. Еще теплые.

Андрейка утробно сглотнул. От неправильности происходящего бросило в жар. Пустая, покинутая людьми без всякой причины изба внушала необъяснимый, мистический страх. Савелий, чуть слышно матерясь, вышел на двор. Пахло навозом и сеном, в деревянном корыте сохла недоеденная коровой зерновая паренка, в углу за куриным насестом притаилась густая, клубящаяся темнота. Тьма была живой, и они, толкаясь и мешая друг дружке, выскочили на воздух.

– Срань какая, – вымученно улыбнулся Савелий.

– Люди где? – Андрейку трясло.

Людей не было ни в следующей избе, ни в других. Дома стояли осиротелые и пустые, наполненные запахами тревоги, хлеба, льняного масла и молока. Жильцы ушли, бросив одежду, обувь, иконы, все нажитое тяжелым, неустанным трудом. Притом увели всю скотину. Во всей деревне не осталось ни кошки, ни шелудивого пса.

– Уходить надо, – пробасил Савелий, застыв на крыльце очередной опустелой избы.

– На ночь глядя? – всполошился Андрейка.

– Лучше в лесу, в обнимку с кикиморой, чем в этой могиле.

«Точно, могила, – подумал Андрейка. – Глубокая, свежая, оскверненная ямина, потерявшая старого и жадно затаившаяся в ожидании нового мертвеца».

Вкрадчивый звон разлился в застоявшемся воздухе, и Андрейка с испугу едва не обмочился в штаны. Савелий вздрогнул, и коробейники одновременно обратили взгляды на церковь с пристроенной свечой колокольни.

Деревенская улица вывела на площадь для сходов. Андрейка сдавленно засипел. Пространство перед божьим храмом превратилось в кошмарную скотобойню. Груда наваленных друг на друга коров, овец и свиней поднималась сажени на полторы, припорошенная сверху курицами, кошками и кролями. Под ногами хлюпала пропитавшаяся кровью земля. От тошнотворного медного запаха слезились глаза. Вспоротые горла и животы облепили жирные мухи, издавая мерзкий равномерный гудеж. В новом ударе колокола читалась дьявольская насмешка.

– Господи помилуй. – Бледный как полотно Савелий двинулся к церковным вратам, осторожно обходя гору свежей мертвечины. Земля, напитавшись реками крови, превратилась в смрадную грязь. Скотину забили всего несколько часов назад.

Андрейка отвел глаза. В животе булькал рвотный комок. Его замутило. Церковные врата открылись бесшумно, впустив внутрь жидкие лучики света угасавшего дня. В храме пульсировала и переливалась смердящая кровью и ладаном хищная темнота. Андрейка утробно сглотнул. Крест с распятым Иисусом был перевернут ногами вверх. Грудь, живот и лицо Спасителя покрывала поблескивающая черная жижа. Андрейка уловил тихое сосущее причмокиванье. Глаза привыкли к полумраку, и он увидел распростертое перед аналоем тело в поповской рясе, с крестом на груди. Тело казалось нереально раздутым, и он не сразу понял, что над мертвым попом безобразной опухолью нависла черная тень. Тень дрогнула, чмоканье оборвалось, фигура выпустила десяток извивающихся щупалец и показала окровавленную безносую харю. Горящие злобой глаза уставились на незваных гостей. Тварь зашипела. Сверху зашуршало, просыпалась древесная труха. Андрейка поднял глаза и тихонечко заскулил. Вторая тварь стекала из-под купола по отвесной стене сгустком рваных лохмотьев и изголодавшейся тьмы.

– Андрейка, беги! – Савелий выстрелил. Чудовище, высасывавшее попа, играючи уклонилось, болт пронзил грудь распятого на кресте Христа, убив Бога и всякую надежду на избавление.

– Беги! – заорал Савелий, выдирая из-за пояса топор.

Андрейка пришел в себя, попятился и рванул в густеющую на улице темноту. Нога поехала, он поскользнулся и рухнул плашмя в кровавую грязь. Мертвая корова смотрела на него затянутыми мутной пленкой глазами. Андрейка вскочил и понесся к воротам, подстегиваемый истошным, исполненным боли и ужаса воплем из церкви, полной демонов, праха и мертвецов…

Глава 1
Начало пути

Весна выдалась поздняя, холодная и удивительно мерзкая. Солнце наотрез отказывалось смотреть на засратый мир и куталось в низкие свинцовые облака, сыпавшие то мелкими дождями, то леденистой крупой. Проклятущий, всю душу повымотавший снежище сошел дай бог к середине апреля, устроив новый Потоп, от которого всякий сам себе Ной спасался кто как придется со скотом, женами, детьми и прочими тварями с парами и без пар. Большая вода, как оно водится, приволокла с собой кучу паскудных подарков – грязи, тины, рваных рыболовных сетей, множество потонувшего зверья и парочку не первой свежести мертвецов. И будто этого было мало, раздувшаяся, вышедшая из берегов Мста притащила с верховий разложившуюся тушу страшенного чудища величиною с корову, обросшую щупальцами, шипами, жуткими зенками и зубастыми ртами в самых непотребных местах. Пацанята-озорники, нашедшие падаль в излучине, потыкали несчастную зверушку палками, поиграли в победителей нечисти, а потом принялись за грошик водить на берег заезжих гостей и непременно бы обогатились сверх меры, но за два дня дохлая тварь расплылась в черное месиво, оставив после себя жирное пятно и ужасную вонь.

Новгородская земля, к вящему удивлению, пережила зиму без особых уронов. Падальщики и чудь белоглазая особо не баловали, порченые не лезли, Москва занималась делами далеко на юге, по доходившим слухам, в Крыму случилось нечто ужасное, с разрушениями, безумием и кучей смертей. Вроде как с Гнилого моря ветер надул злую болезнь, но правды никто никогда не узнал. Голод и войны обошли республику стороной, детишки рождались здоровенькими, в столице с помпой открыли очередной мост через Волхов, а по случаю избрания нового канцлера голытьбе раздавали пиво и дармовой хлеб. Вроде бы радоваться да жить, но кликуши на папертях, юродивые и гадалки видели в спокойствии большую беду и грозили небесными карами. Испугались немногие, нынче карами небесными разве кого удивишь? И без того наказаны людишки без меры и удержу.

Единственное, в декабре, еще до больших снегов и морозов, возле Ладоги видели Костяной маскарад, процессию живых мертвяков числом около сотни: налипшие на скелеты прах и гнилое мясо, волокущие за собой на цепях гробы и ржавую повозку на огромных колесах, с водруженным на ней высоченным крестом, свитым из костей, веток и хвороста, с приколоченной гвоздями, истошно воющей тварью, похожей на человека с содранной кожей, только ростом сажени в три и с раздувшейся, бугристой башкой. Может, хотели вымолить у Бога прощение, а может, пытались Господа оскорбить. Хер этих мертвяков разберешь. Процессия вышла из чащи, перепугала окрестные села и удалилась по древней, мощенной плоским камнем дороге, ведущей из ниоткуда и в никуда.

Костяные маскарады, взявшиеся непонятно откуда, шлялись по лесам еще со времен Пагубы. Первый попал в летописи в марте 1309-го, второй засвидетельствовали через три года, следующий через десять, а потом процессии мертвецов то появлялись, то исчезали, став одной из диковин новгородской земли. Одни поговаривали, будто это останки давно сгинувших народов, поднятые колдовством, а другие утверждали, будто мертвецы заблудились между мирами и отныне обречены вечно скитаться в поисках непонятно чего. Главное и самое странное – вреда от Костяных маскарадов не было вовсе. Если вся прочая нежить стремилась уничтожить живое, то маскарады попросту игнорировали деревни, села и встречных людей.

Из тьмы нарождалась новая тьма и погибала во тьме, считая дни за безвременье. Лето пришло спокойное, тихое, в меру дождливое, и Рух Бучила, известный защитник обиженных им же самим, уже настроился на мирные месяцы, но, как известно, хочешь рассмешить Господа – расскажи ему о своих планах. В день июня семнадцатый в Нелюдово нагрянули конные, числом в дюжину, запыленные, усталые, провонявшие конским потом и порохом. В селе не задержались, напоили лошадей и сразу помчались на Лысую гору, к проклятым развалинам. Бабы и старухи крестились, девки краснели, а восторженные мальчишки с криками бежали за всадниками, затеяв на окраине игру в охоту на нечисть, переросшую в драку, ибо никто не желал нечистью быть, все хотели быть суровыми воинами в зеленых кафтанах и вареной коже, с татуировкой волчьей головы на загорелых жилистых шеях. Через Нелюдово пронесся отряд Лесной стражи, или, как их еще называли, «Волчьих голов», пограничной службы Новгородской республики, закаленной в боях с нелюдью, нечистью, бандитскими шайками и московитами. Бойцов, умевших выслеживать добычу по малейшим следам, днями обходиться без пищи в засадах, тихо подкрадываться и убивать, преследовать врага в болотах и чаще и выживать даже в Гиблых лесах.

Командиром оказался давний Рухов знакомец, сотник Захар Проскуров по прозвищу Безнос, здоровенный, неимоверно мускулистый мужик лет сорока родом откуда-то с Псковщины, дослужившийся до младшего офицерского звания из простых рядовых. Этой вроде бы незначительной мелочью Лесная стража отличалась от всей новгородской армии. После военной реформы 1654 года, проведенной на европейский манер, Лесной страже присвоили название егерской службы и единственной разрешили оставить старую систему званий, в качестве признания былых заслуг и подчеркивания особой роли подразделения. Но вольность с производством в офицеры рядовых попытались отнять. Где это видано, чтобы мужичье сиволапое в командирах ходило? «Волчьи головы» противиться не стали, умным людям в Новгороде видней. Прислали им дворянчиков-офицериков, распределили по сотням, отчитались в успехе. А потом дворянчики стали массово умирать. Уйдут в патруль, и с концом, все вернутся, а они нет, прямо беда. Армейская контрразведка сбилась с ног, выискивая причину, «Волчьи головы» на допросах разводили руками, дескать, служба опасная, самые лучшие первыми гибнут всегда, а может, болезнь какая срамная напала, хер его разберет. Офицеры продолжили умирать. Когда счет погибших перевалил за два десятка, нововведение тихонько свернули, вернув Лесной страже былые порядки. По странному стечению обстоятельств прекратилась и смертельная эпидемия среди новеньких офицеров-дворян. Так уж исстари у «Волчьих голов» повелось, командовать может только человек, поднявшийся из самых низов, прошедший огонь, воду и медные трубы, знающий службу и заслуживший уважение однополчан, и не было разницы, граф ты или провонявший дерьмом золотарь с Плотницкого конца.

Лесная стража влетела на гору и вытребовала Бучилу. Два дня назад конный патруль заметил ночью багровое зарево. Утром проверили – нашли пепелище на месте крохотной деревеньки Торошинки. Деревня выгорела дотла, живых не нашли, а в лесу у дороги отловили обезумевшего от страха бродягу. Несчастный, грязный и оборванный, почти разучившийся говорить, прятался в яме, а когда вытащили, валялся в ногах, заикался, выл и нес несусветную чушь про чудовищ, опустошивших Торошинку. На место для разбирательства направили сотника Безноса с малым отрядом. Дело отчетливо пахло нечистым, и сотник решил прихватить с собой Руха Бучилу, первейшего, по его собственной оценке, Заступу в этих краях.

– Вот тут деревня эта траханая. – Захар черным ногтем указал точку на расстеленной карте. Они сидели в прохладной тени старых развесистых ив, неподалеку от входа в Рухову сырую нору, прихлебывая вино. Егеря отдыхали рядышком, слышалось шварканье точильного камня. Ни разговоров, ни грубых шуток, ни смеха. Люди выглядели усталыми и опустошенными. Тянуло костром, жареным салом и наваристым, мясным кулешом. На карте-верстовке черными чернилами были тщательно прорисованы леса, болота, реки, деревни и города с множеством цифр, пометок и непонятных значков.

– Да знаю я, – поморщился Бучила. – От нас двадцать верст по прямой. Они как-то меня пытались сманить, да я не пошел, негоже Заступе села менять.

– Другие меняют, – усмехнулся сотник. Усмешка вышла жуткая. В одном из боев дикая мавка вцепилась тогда еще десятнику Лесной стражи в лицо, отхватив зубищами нос. Так Захар прозвище свое и получил. С тех пор на месте носа зияла неряшливая дыра, ниже бугрилась изуродованная верхняя губа, где среди сетки мелких шрамов клочьями прорастала седая щетина. Во время сиятельных инспекций из Новгорода сотника предусмотрительно отсылали с важным заданием подальше в леса, чтобы не нервировать впечатлительных особ, а на людях он предпочитал носить маску, закрывавшую лицо ниже глаз. По выслуге лет Захару полагалось лечение, врачи обещали сделать гипсовый нос лучше прежнего, но сотник отказывался, давно привыкнув к ужасному облику. Да и по службе уродство оказалось полезным, задержанные бандиты, едва оставшись с Захаром наедине, без всякого принуждения начинали сдавать подельников, скупщиков краденого и воровские берлоги.

– То другие, – фыркнул Бучила. – Другие, по слухам, овец украдкой сношают, всем теперь за правило брать? Но пиво в Торошинке отменное было, того не отнять.

– Кончилось пиво, – отозвался Захар. – В рапорте сказано, выгорела деревня, церковь и все девять дворов, остались головешки одни.

– Ну бывает, – пожал плечами Рух. – Одного в толк не возьму, зачем тебе я? Мало, что ли, горит деревень? В прошлом году вон Кашура сгорела, так никто не кликал меня.

– В Кашуре дети сарай подпалили, и вся деревня от него занялась. Там дело ясное. Клятенышей выпороли, деревню обратно поставили, дальше живут.

– А тут?

– А в Торошинке нет ни души. Люди, которые не дурные, как пожар начинается, из дома бегут, а тут нет никого, пропали, и все. Не могли же все взять и сгореть. Чуешь, чем пахнет?

– Дерьмом, – согласился Рух. Не бывает, чтобы деревня сгорела, а погорельцы развеялись словно дым. Обычно поубиваются люди, поплачут и начинают, помолясь, деревню на старом месте заново возводить. Кто в своем уме уйдет от родного очага и отцовских могил?

– Вот и я говорю, – понизил голос сотник. – Куда люди пропали? По переписи пятьдесят четыре души обоего пола, включая стариков и старух. Где они?

– Меня спрашиваешь? – удивился Бучила.

– Тебя. Вдруг подскажешь чего?

– Версии есть? – Рух выжидательно глянул поверх чаши с вином.

– Пятьсот тыщ, – фыркнул Захар. – Первая – сами сожгли деревню и ушли незнамо куда.

– Версия вполне ничего, – признался Бучила. – К примеру, в деревне могла вспыхнуть опасная лихоманка. Тогда не до сантиментов, бросай хозяйство, поджигай избу, детей в охапку и тикай как можно дальше и как можно быстрей. Но и тогда людишки бесследно не исчезают.

– Версия вторая – нападение московитов.

– Но сам ты в нее не веришь? – чутко уловил настроение сотника Рух.

– Не верю, но и отбрасывать не могу, – подтвердил Захар. – Граница не то чтобы рядом, но шайки с той стороны вторгаются чуть ли не каждый день, хотя прорывов не было с самой зимы.

– Проглядеть не могли?

– Могли, – признался сотник. – У нас под охраной сотни верст гарей, лесов и болот, перекрываем самые опасные участки, а в остальных армия проскочит, никто и не чухнется. Поэтому сбросить со счетов не могу. Да и нападение в московитском духе: налетели, деревню сожгли, людей и скотину угнали к себе. Варвары, что с них взять?

Рух задумался. Соседские набеги – обычное дело. Одинаково балуются обе, до кровавых слез друг в дружку влюбленные стороны. Граница прозрачна, чем и пользуются отряды лихих удальцов. Доподлинно известно, молодые новгородские дворяне всеми правдами и неправдами добиваются перевода на рубежи, где можно скрестить мечи со старым, исконным врагом. Горят деревни, горят поля, людишек угоняют в полон. Ничего необычного. Захар вон пылает праведным гневом, а у самого рыло в пушку, будто никогда не разорял сел на той стороне, не грабил и не насиловал баб. Нет ничего хуже тлеющей веками войны.

– А если падальщики? – спросил сотника Рух.

– Не похоже, – качнул Захар коротко стриженной головой.

– Они похищают людей.

– Еще как! Но чтобы падаль не оставляла следов? Скорее я с бабами блудить завяжу. В прошлом месяце напали на селишко возле Мстижского озера. Все пожгли, народ утащили в лес себе на прокорм, а стариков со старухами, которые идти не могли, развесили на дубах, размотав кишки от дерева к дереву, нам, Лесной страже, значит, подарок на память, чтобы знали, с кем дело имеем. Не, не они это, всем чем хочешь клянусь.

– Тогда нелюди? – высказал самую очевидную причину Рух. – Может, мавки за старое взялись?

– Вот тут может быть, – нахмурился Захар. – Эти в последнее время дюже шалят. За прошедший месяц три нападения, как с цепи сорвались, волчья сыть. Гоняем, а толку? Лес для них – родной дом. Постреляли лесорубов в Молчановом доле, оттрахали и перерезали богомолиц, шедших к Никольскому монастырю, угнали стадо возле Хотянинки, пастуха и подпаска суродовали, что страшно смотреть, парнишку мать родная не смогла опознать. Могли и Торошинку спалить, с них все станется, со сволочей.

Захар налился злобой, застарелая ненависть к нелюдям пошла от сотника упругой волной. Веками длилась эта кровавая, выматывающая души и ломающая судьбы вражда. Конца ей не было, но было начало. Первые славяне, пришедшие с закатного края в поисках земли и свободы, внезапно обнаружили, что местные леса давно и плотно населены угорскими племенами, а помимо них и нелюдью разной, истинными хозяевами бескрайних чащ и болот. Уживались сначала мирно, земли и дичи хватало на всех, всегда можно было договориться. Все изменилось достаточно быстро, часть исследователей придерживалась мнения, что связано это было с принятием славянами греческой веры. Факты утверждали обратное – в первые века православной церкви не было дела до нелюдей, своих хватало забот. Причина вспыхнувшей вражды крылась в другом: люди плодились, росли села и города, случилось неизбежное, они начали выжигать девственные леса и родовые святилища, осквернять могилы предков лесного народа и пускать намоленные дубы на стены храмов и крепостей. Начались стычки и набеги, переросшие в большую резню, разобщенные и малочисленные племена нелюдей были разбиты и изгнаны с исконных земель. Отныне здесь правил человек. Семена злобы упали в благодатную почву, и кровавый урожай разоренных деревень, убитых крестьян и сожженных монастырей Москва с Новгородом собирали поныне. Ненависть порождала лишь ненависть.

– А у самого в отряде маэв. – Рух кивнул на сидящего в стороне от остальных бойцов нечеловека. – Он или она?

Маэвы, а по-людски мавки, самое крупное нечеловеческое племя в новгородских лесах. Высокие, неимоверно худые, с зеленовато-коричневой кожей, маслянистыми, похожими на корни волосами цвета подсохшего мха и узкими лицами, словно грубо вытесанными топором из соснового пня, с резко очерченными скулами и подбородком, носом, похожим на клюв, и желтыми, кошачьими глазищами. И еще один приметный штришок – кожа на спинах мавок прозрачная, на студень похожая, через тот студень все внутренности и кости видать. Женщины и мужчины маэвов внешне почти неотличимы, пока не снимешь одежд. Тогда все признаки живородящих и млекопитающих оказывались налицо. Век маэва недолог, ребенок, едва выпав из мамкиной норки, почти сразу поднимался на ножки, к году развитием был с пятилетнего человека, к пятнадцати достигал зрелости, а к тридцати встречал глубокую старость. Настоящие дети леса, они не строили городов, не имели искусств и ремесел, жили племенами и верили в странных и страшных богов.

– Это Ситул, – пояснил сотник. – Третий год с нами, хороший парень. Изгнан своими и к смерти приговорен. За какие грехи – не говорит, а никто и не спрашивал. Мы как раз ехали, глядим, на поляне человек к дереву привязан, а рядом нора муравьев-живорезов. Тварюшки ему уже ноги обгрызли до самых костей, а он ни звука, стоит, смотрит на нас. Пригляделись – маэв. Нехристи, хер ли с них взять? Ни своих, ни чужих не жалеют. Мурашей огнем отогнали, сняли его. Ничего, выжил, мясо обратно наросло, так к нам и пристал. В лесах местных ориентируется, как я под юбкой у любимой жены, след лучше любой собаки берет.

Рух задумчиво посмотрел на маэва. Нелюдь сидел, похожий на деревянную статую, красивый необычной, дикой и уродливой красотой, сложив тоненькие руки на острых коленях и устремив ничего не выражающий взгляд на расстилающийся под горой океан зеленых вершин. Отпрыск древнего народа, волею судьбы вынужденный служить извечному, заклятому врагу. Среди маэвов не было единства, их миром правила кровная месть, они постоянно грызлись между собой, целыми родами поступая на службу к людям. Хитрый, жестокий и гордый народ. Народ без прошлого и без будущего.

– Ты ему доверяешь? – спросил Бучила.

– Я видел, как он убивает своих. – Захар отпил вина. – Видел, как выполняет приказы. Видел, как сражается рядом со мной. Однажды он спас мне жизнь. Нет, я не доверяю ему.

– Понимаю, – кивнул Рух. От маэвов можно ожидать всего чего угодно. Маэвы славились непредсказуемостью, никогда не ясно, что взбредет им в башку. – Думаешь, нелюди разорили Торошинку?

– Не знаю, – отозвался Захар. – Но непременно выясню. И ты со мною пойдешь.

– Я-то с хера? – удивился Рух.

– Нужен мне дока во всяких говенных делах. – Захар улыбнулся, и лучше бы он этого не делал. – Власть новгородская разрешает мне любого на службу брать и пользовать в свое удовольствие, хоть свинопаса грязного, хоть Заступу, хоть дворянина со всеми потрохами. Вот тебе, значит, и не свезло.

– Сука ты, сотник, – вздохнул Бучила. Деваться было некуда, против властей не попрешь, со свету в два счета сживут, взвоешь так, что не приведи Господь Бог.

Стоял жаркий день, солнце пекло, гудели пчелы, с реки доносились веселые крики баб, стиравших белье. Стаи голодного воронья слетались к пепелищу Торошинки, кружили хлопьями сажи и пели свои погребальные песни в сладком предчувствии крови и мяса и взмывали в небеса, испуганные ужасом, затаившимся в окрестных лесах.