Kitabı oxu: «Цезарь в тесте», səhifə 2

ГЛАВА 2

Моя кровать почему-то мерно покачивалась, а рядом плескалась вода. Наверное, Василий принимает ванну, решила я. Но почему в моей спальне?

Я разлепила глаза и вместо потолка увидела темное звездное небо.

– Крышу, наверное, снесло, – вслух подумала я.

– Это точно! – вдруг раздался рядом женский голос, и я увидела над собой незнакомое лицо.

– Где я, еще на Земле?

– Нет, уже на воде.

Я попыталась встать, но тело пронзила боль, принудив снова замереть в той же позе. Сознание окончательно вернулось ко мне, и я все вспомнила.

– Так я не под водой? – робко поинтересовалась я.

– Ты в лодке.

– В подводной?

– Ты чё, правда чокнутая?! – разозлилась женщина. – Ну не ёлки-палки! В кои веки выбралась на природу, подышать свежим воздухом, покататься на лодке. Так – на тебе! Какая-то чувырла валится прямо на голову с месячным запасом продуктов!

Мне стало неловко, я заёрзала, и снова боль дала о себе знать.

– Ой, – невольно вырвалось у меня. – Я, наверное, разбилась.

– Ничего ты не разбилась. Как говорится, обделалась легким испугом. Все у тебя нормально, я тебя прощупала.

– Зачем? – смутилась я.

– Затем, что я – врач.

– Но я слышала, как что-то хрустнуло.

– Ага, хрустнуло. Весло пополам. Кто теперь на лодочной станции расплачиваться будет?

Я расплакалась.

– Ладно, не реви, – примирительно сказала докторша. – Тоже мне – девушка с веслом!

– А Вы какой врач? – поинтересовалась я.

– Проктолог.

– А это что?

– Ну, лечу то место, через которое у нас все делается.

– Так Вы гинеколог?

– Ты что – озабоченная? Говорю же тебе, то место, которым ты думаешь! Слушай, ты что, специально прыгнула? Или экстремалка – по парапету с сумками ходишь?

Я снова расплакалась и вперемешку с соплями и слезами рассказала ей всё.

– Так тебе некуда идти? – тихо спросила она.

– Некуда.

– Ладно, – вздохнула она. – Поплыли к берегу.

– Куда?

– Ко мне домой. Куда же еще?

Так я оказалась в семье Надежды.

А с мужем я потом развелась. Он оказался совсем не тем, за кого себя выдавал. И прикидывался хорошеньким вынужденно, потому что моя мамочка всё устроила так, чтобы он содержал меня, и себя, конечно, на мои деньги.

Надежда Анатольевна, как вы уже поняли, была хирургом-проктологом, специалистом по заболеваниям прямой кишки. Причем, хирургом, как говорится от Бога. Невысокого росточка, щупленькая, с короткой стрижкой каштановых волос, она выглядела совсем не солидно для кандидата медицинских наук. Её маленькие умелые ручки творили буквально чудеса, хотя чаще всего к ней попадали сложные, запущенные случаи. Вы же знаете, как мы относимся к подобным болячкам. Стыдно, да и оскорбительно не то, что показать, а и повернуться даже к доктору таким местом. К ней записывались на прием, ее знали в лицо. А у нее была чисто профессиональная память. Иной больной, явившийся на послеоперационный осмотр, удивленно спрашивал:

– Вы меня не помните, Надежда Анатольевна?

Она коротко бросала:

– Раздевайтесь.

И лишь взглянув на знакомое место, радостно восклицала:

– А! Так это Вы, Иван Степанович! Ну, как Ваши дела?

Вообще-то проктологом она стала почти случайно. Да, в хирургию она рвалась. Имея решительный мужской характер, она не терпела полумер. Если есть проблема – вскрыть, отрезать, удалить! Но чаще на наш выбор профессии влияют конкретные личности. Сколько восторженных девочек стало впоследствии учителями, желая походить на свою классную руководительницу Марью Ивановну. А Наденька в студенческие годы влюбилась в профессора госпитальной хирургии Александра Александровича Спакоцкого. Это была уникальная личность. И как специалист – мастер своего дела, и как человек – добрый, остроумный, с юмором.

– Запомните, – учил он своих студентов, – дефекация, то есть акт опорожнения кишечника – это как поцелуй. Если не получаешь удовольствия, значит, уже патология.

А с каким вдохновением он читал лекции по проктологии! Его любимой темой была «Инородные тела прямой кишки». Об этом он мог рассказывать часами. У него на кафедре имелась даже коллекция таких предметов, которой он очень гордился. Но самый ценный его экспонат, об этом профессор всегда рассказывал с обидой и горечью, исчез хоть и не бесследно, но навсегда. А дело было так. К ним поступил пациент с резкими болями в низу живота и чувством распирания в прямой кишке. Срочно пошли на операцию, и через время на свет появилась… палка сухой колбасы. Спакоцкий был в восторге! Такого экземпляра в его коллекции еще не было. «Инородное тело» соответствующим образом обработали, и Александр Александрович поручил медсестре отнести его в свой кабинет. Размывшись после операции, он поспешил полюбоваться новым приобретением. Но будущее украшение коллекции… бесследно исчезло! Напрасно мотался он, рассердженый по кафедре, вопрошая у каждого встречного: «Где мой экспонат?!» Это был глас вопиющего в пустыне. Как оказалось впоследствии, медсестра положила операционную находку в ординаторскую на стол, а пришедшие на ночное дежурство ассистенты подумали, что это очередной презент одного из благодарных пациентов и без зазрения совести…съели его. Было тогда всем!

Надежда, как человек увлеченный, сидела глубоко, по самые уши в этой своей работе, совершенно не занимаясь домашними делами. И двое мужчин, попробовавшие по очереди побыть в роли ее супругов, вскорости не выдержали испытания на мужество. Во-первых, зачем нужна такая жена, если ее постоянно нет дома, а, во-вторых, какой дурак захочет иметь жену умнее себя? Так что Надежда осталась сама. Вернее, после двух краткосрочных браков ей неожиданно досталось наследство: старший сын Влад – двадцати четырех лет, высокий, слегка сутуловатый брюнет и двенадцатилетний пухленький русоволосый Данилка с хитрыми прищуренными глазками озорного бесенка. Причем, оба сына не ее родные. Первый – от третьей жены второго мужа, а меньший – двоюродный племянник третьего мужа второй жены Надеждиного первого мужа. Все они живут дружной семьей и зовут ее мамой. Кстати, Влад уже женат на маленькой симпатичной Шурочке. Он называет ее ласково Шурупом. А она его Оладиком. Так что, как видите, ладят. Своих детей у них пока нет, и я не знаю, хорошо ли это для нас или плохо. Есть у нас еще один полноправный член семьи. Точнее, одна. Это четырнадцатилетняя Тоня, которая прибилась к нашему берегу совершенно случайно. Точно так же как и меня Надежда подобрала её где-то на улице. Жить стало веселей, потому что они с Данькой постоянно спорят, ссорятся и даже дерутся. Данилка не хочет ни в чем уступать Тоне по праву своей принадлежности к мужскому полу, а девочка отстаивает свое верховенство, считая себя намного старше и умнее его. Но страдаем от этого мы, взрослые, потому что нет от них покоя.

Кроме того, в доме живет куча всякой живности. Я сначала была в ужасе от такого зверинца, но потом привыкла и даже полюбила их всех. Две мопсихи – Жуля и Лада, стаффордширская терьерица Стрейчел и двортерьер Тамик. Мы его с Тосей случайно нашли в большой коробке для тампаксов. Сначала была идея так и назвать щенка – Тампакс. Но воспротивился Данька.

– А если кто услышит, как я его зову: «Тампакс, иди ко мне!»? Что обо мне подумают?

– Можно располовинить название, – не сдавалась девочка. – Или Тамик, или… Пакость.

Естественно, остановились на первом варианте. А еще у нас есть черная кошка Пирамида, белый кот Мяус и лягушка Герпруда. История их имен тоже не безынтересна. Кошку приволок в дом Данилка, сжалившись над черным комком несчастья, дрожавшим возле мусоросборника. Он самостоятельно вымыл его шампунем в ванной, но котенок от этого ничуть не посветлел. «Здорово!» – воссиял новый хозяин животного и тут же дал ему кличку Эбонит, вспомнив, по-видимому, опыты по физике с черной палочкой. Но взрослым это имя почему-то не понравилось. А когда несколько дней спустя вечером приползла с работы уставшая Надежда и прилегла на диван с мигренью, эта черная шапочка умостилась у нее на голове и сняла дикую боль.

– Да он же, как пирамидон! – воскликнула выздоровевшая больная.

Так Эбонит стал Пирамидоном. Но на этом чехарда с его именами не закончилась. Как-то по весне заболело само «обезболивающее средство». Оно то носилось с дикими воплями по комнатам, то жалобно мяукало, забившись в угол, а то, вытянув вперед задние лапы, гребло передними, скользя задницей по ковру. Я тогда страшно перепугалась, так как не имела абсолютно никакого опыта общения с животными, но Надежда отнеслась к этому по-философски спокойно:

– Что поделаешь? Природа зовет. Месяц март – коты на старт! Тут два варианта: либо мы отпускаем его на волю, либо ему надо отсечь… фабрику любви.

– Как это? – изумилась я.

– Кастрировать, – по-хирургически просто пояснила Надя.

– Так ему же, наверное, будет больно.

– С любовью всегда больно расставаться, – заметила умудренная опытом несчастной любви женщина.

Но к нашему счастью мучить бедную животинку не пришлось. Потому что Пирамидон оказался… кошкой! Мы дружно набросились на Данила.

– А я откуда знал?! – оправдывался еще не искушенный в таких делах малец. – На них же ни платьев, ни брюк нет!

– Так надо было под хвост посмотреть! – упрекнул его Влад.

– А чё я? Сам бы и смотрел!

– Я тебе доверял.

– Ага! Если бы ребята в школе узнали, что я котам под хвост заглядываю – засмеяли бы!

– Мать, так это ж ты у нас специалист по задним местам, – переключился старший сын на Надежду.

– Ну да! На работе целый день насмотришься, так еще и дома норовят мордой под хвост тыкнуть! – огрызнулась проктолог.

Так Пирамидон автоматически стал Пирамидой. Впрочем, Данилка еще зовет ее иногда «Пи-пи-рамидой» за склонность мочить свою репутацию и наши ковры.

А Мяуса уже и не помнят, кто назвал.

– Просто у него мягкий ус, – сказала Шурочка.

– Нет, он прикольно мяукает, – пояснил Данилка.

– Это он так мяса просит, – поставил точку Влад.

Короче, кличка кота ни у кого не вызывала возражения. А вот то, что лягушку назвал Герпрудой Данька, все помнят точно. Он неизвестно где ее выловил, притащил в дом и долго восхищенно возился с ней, приговаривая: «Ну, красавица! Ну, героиня!». И, в конце концов, дал ей имя – Герпруда.

– Эх, ты «Герпруда»! – укорила его литературно осведомленная Шурочка. – Надо говорить – Гертруда. Так звали королеву датскую в «Гамлете». Вы что, Шекспира ещё не проходили? Или ты, как всегда, прошел мимо?

– Сама ты прошла мимо со своим Шекспиром! – возразил умный мальчишка. – Нам историк рассказывал, что в первые годы советской власти детям давали имена в духе того времени. Мальчики были Кимами, Тракторами, а девочки носили имена – Пятилетка, Октябрина, Гертруда, что значит – героиня труда. А моя Герпруда – героиня пруда! Вот.

Логика была железная, и никто не стал возражать. Героиня так героиня.

А еще у нас живут три хомячка – Кеша, Леша и Миша. Как видите, все со своими прозвищами. Кстати, у меня тут тоже появилось новое имя. Когда Надя привела меня в дом, и мы начали знакомиться, мне не захотелось называть себя по-прежнему. Опять начнется «Карл у Клары…». А я и Клара теперь не пара! Не хочу! С той жизнью было покончено. Раз и навсегда. И я назвалась старым русским именем, которое когда-то вычитала в журнале, и оно вдруг почему-то сейчас выплыло из моей памяти:

– Евстолья!

– Как?! – изумились все.

– Евстолья! – гордо повторила я.

– Ух, ты! – сказал Владик. – И не выговоришь сразу. А сокращенно как будет?

– Столик! – хихикнул Данилка.

– Так это же мужской род, – возразил старший брат.

– А какое это имеет отношение до стола? Он же не будет размножаться, – прыснул бесенок и тут же получил подзатыльник от мамы.

– А мне нравится – «Столя», – тихо сказала Шурупчик и мило улыбнулась. Я ответила ей тем же, поняв, что мы подружимся.

На этом их изощрения по поводу моего имени не закончились, они продолжаются до сих пор в зависимости от настроения и обстановки. Как только меня не называют: и Столян, и Стольник, и Столпудель, и Столюнчик, и даже Столешница! Но я не обижаюсь, мне нравится, потому что говорят они это дружески, от всего сердца. Вот так мы и живем. Я занимаюсь домашним хозяйством, Надежда сутками пропадает в своей больнице, Влад с Шурочкой работают в каких-то фирмах, а Даня с Тоней ходят в школу и по многочисленным, постоянно меняющимся кружкам.

ГЛАВА 3

Дикий рёв этого Будила прервал мои размышления. И, главное, никто не слышит грохота этого железного чудовища, но стоит мне запеть моим тоненьким голоском – «Вставай, поднимайся, рабочий народ!», как все, будто ошпаренные, выскакивают из своих комнат и таращат на меня глаза:

– Ты что, Столпудель, с ума сошла?! Орешь на весь дом. Так же можно и вообще не встать!

Я знаю силу своего голоса. Он ракетам траекторию менял.

Самая дисциплинированная – Надежда. Она молча направляется в ванную, потом быстро завтракает и убегает на работу. Следом идет Шуруп. Со всколоченной головой и в смятой облегающей пижаме, она и вправду похожа на свое прозвище. Затем на автопилоте, с закрытыми глазами бредёт Влад. Труднее всего поднять детей. Тоня – настоящая соня. Но с ней еще как-то можно справиться. А вот Данилка… Он зарывается в одеяло, под подушку и ни на что не реагирует. Затем гребёт ногами, пытается продырявить головой матрац, чтобы скрыться от моих настойчивых притязаний. Но, поняв бесполезность своих действий, наконец, выныривает на поверхность.

– Ты знаешь, Столюнчик, у меня что-то болит живот.

Я молча показываю ему касторку.

– Да нет, – поясняет он, – это, наверное, от спины так тянет и ноет.

Я достаю заготовленную заранее настойку со скипидаром. Он уже как-то попробовал на себе ее действие. Я теранула ему тогда не только спину, но и чуть ниже. Он носился по квартире, как метеор, горланя во всю мощь:

– Ой, горю! Подуйте кто-нибудь!!

Наконец поднимается и он. Час утренней суеты и суматохи быстро пролетает, и все спешно вываливаются из дома. Спустя время снизу доносится вопль:

– Эй, Столя, сбрось ключи, забыл на вешалке!

Я беру их и, не глядя, бросаю в открытую форточку. Теперь надо выгулять собак, накормить и их, прибраться и можно будет заняться той странной запиской.

Я ехала в метро к неизвестному мне Петру Грибову, и все время думала об этой дурацкой фразе «Цезарь в тесте». Что это значит? Ну, понятно – «котлета в тесте» или «сосиска». А «цезарь»? Может, это сорт колбасы или еще какое-нибудь кулинарное изощрение? Честно говоря, я разбираюсь во всем этом, как наша Герпруда в парфюмерии. Сейчас хоть что-то научилась готовить, а раньше был просто конфуз. Как я после этого жива осталась, ума не приложу. Да и убивать меня не надо было. Просто заставить съесть то, что я сама приготовила и всё. Но семья у меня оказалась на редкость милосердная. А в кулинарных книжках как пишут? «Приготовить, скажем, картофель до полной готовности». До полной готовности чего или кого? Продукта или голодной оравы, ждущей чего бы поесть? Да они уже давно готовы… и меня сожрать вместе с этим продуктом! Хорошо, что меня вовремя подучила одна торговка на базаре, у которой я расспрашивала о секретах кухонного мастерства.

– Ты не показывай виду, что готовить не умеешь. Не тушуйся и марку держи. Сейчас столько различных блюд существует! А чем они отличаются? Какой-то изюминкой. Вроде, всё, как всегда, но немножечко не так. Главное в нашем деле что? Придумать название для получившегося блюда! Пересолен суп? Нет! Это такая его разновидность. «Морская прелесть» называется. Пирог подгорел? А вот и не угадали! Это же «Негр на противне»! Вместо каши какая-то размазня получилась? Ну, что вы! Перед вами «Медуза в жемчуге»!

Золотые слова! Как они часто выручают меня в повседневной жизни!

Но вряд ли девица, которую преследуют и хотят убить, думает в тот момент о куске мяса, запеченном в тесте. Хотя, может, это ее последнее желание. Возможно, ей его всю жизнь запрещали. Или она пыталась похудеть и сама воздерживалась. А теперь, перед смертью, всё можно. Ей нож в бок, а она – сосиску в тесте! Ее под поезд, а она – пирожное! Потому и написала своему другу или мужу – кем он там ей приходится? – что она сейчас не то, что котлеты, а и его самого, любимого Цезаря, съела бы с тестом!

Впрочем, что я мучаюсь в догадках? Сейчас приеду к этому Петру Грибову, вручу ему записку, пусть сам разбирается в предсмертных желаниях своей подруги.

Лишь подойдя к нужному мне дому, я поняла, что сейчас должна буду не просто передать записку. Это не тот случай, как если бы я случайно разговорилась с женщиной в парке на лавочке, и она меня попросила:

– Я, пожалуй, еще немного побуду здесь, а Вы, не будете ли так любезны, передать моему Пете, что бы он принес мне сюда «цезаря в тесте»? Вы ведь все равно будете идти мимо. Я сейчас ему напишу.

– Да, конечно.

А потом:

– Петя! Вот Вам записка!

– Ой, спасибо Вам большое, даже не знаю, как Вас и благодарить.

– Ну что Вы, не стоит благодарностей.

И, мило улыбаясь, разойтись, довольными друг другом. Сейчас я должна буду сообщить Петру Грибову страшную новость о гибели близкого ему человека. Наверняка, он еще не знает об этом. И провел бессонную ночь в тревожном ожидании.

Найдя нужную мне квартиру, я стала перед ней в нерешительности. Но делать нечего, надо действовать до конца, раз уж ввязалась в эту историю. И я нажала на кнопку. Потом ещё и ещё, но внутри никто никак не реагировал. Тогда я постучала в дверь согнутым средним пальцем. И она слегка приоткрылась.

«Ну вот, опять начинается!» – испуганно подумала я, и меня привычно обдало холодом. Но все же я вошла во внутрь.

– Петр Грибов! – позвала я.

Тишина.

– Эй, Цезарь!

Тихо.

– В тесте, – шепотом добавила я.

Справа была кухня. Я её, как говорится, терпеть ненавижу! Это для меня – комната пыток, но я люблю рассматривать такие помещения у других людей. Интересно ведь, как они приспособились к этому кошмару. Да-а, кухня меня порадовала! Здесь было всё перевернуто кверху дном. На полу валялись всякие баночки, скляночки, коробочки, ящички и очень живописно рассыпанные мука, сахар, крупы и прочее. Не иначе тут буйствовал доведенный до отчаяния невкусной едой скромный семьянин или же здесь… что-то искали. В зале картина погрома выглядела красочнее, с элементами одежды. Но не это бросалось в глаза. На диване лицом вниз лежал мужчина, одетый в темно-синий костюм, без обуви, в черных носках.

«Спит!» – мысленно произнесла я уверенным тоном, настойчиво убеждая себя в этом. Я приблизилась к нему и дотронулась до плеча.

– Вы – Грибов? Вам записка.

Если бы он сейчас вдруг повернулся и сказал: «А! Давайте сюда», я бы, наверное, испугалась гораздо сильнее. Но он не шевельнулся. Я потянула за плечо и посмотрела на него. На меня уставились вытаращенные стеклянные глаза на одутловатом багрово- синем лице.

– Мама! – взвизгнула я и отскочила до дверей.

Это был труп. На меня подобные встречи всегда действуют одинаково. Все внутри сильно сжимается, а потом вдруг резко разжимается. Хорошо, что в государственных квартирах планировка, как правило, однотипная, поэтому я вычислила местонахождения туалета правильно и вовремя. Там, вывернув наизнанку свои внутренности в двух противоположных направлениях, я очистила себя таким образом от испуга и брезгливости. И была способна теперь немного соображать.

«Вот тебе и сосиска в тесте! – подумала я. – Что же теперь делать? Смыться! – тут же подсказал инстинкт самосохранения. – Нет! – воспротивился во мне неутомимый детектив. – Остаться и расследовать!»

Но без уведомления официальных органов наверняка не обойтись. И тут я сразу вспомнила про своего доброго друга, соседа и почти родственника майора милиции Константина Николаевича Сухожилина. Он хорошо относится ко мне и всегда кроет меня отборными ласковыми словами, оберегая от изнурительной и опасной работы общественного следователя. Но я-то его отлично знаю и за напускной строгостью вижу его истинную заботу обо мне.

– Какого хрена ты суешь нос не в свои дела! – говорит мне мой друг серьезным голосом. – Чтоб я тебя тут и близко не видел! Иди на кухню и занимайся там своими горшками, дневными и ночными!

Милый Костя! Я ведь знаю, что этим он хотел сказать мне:

– Столюшка! Ты такая интересная, умная, красивая! Смотреть бы на тебя, не насмотреться. Но – мне работать надо. И спасибо тебе огромное. Право, даже как-то неудобно, что ты помогаешь мне в моем нелёгком деле!

Так что я решила позвонить сейчас именно ему.

– Привет, Костя! Это я, Столя.

– Ну, – буркнул он в трубку, пряча свою нежность за грубостью. – Что там у тебя еще?

– Костя, ты, наверное, будешь смеяться, но у меня тут снова труп.

– О Господи! – взвыл Сухожилин на том конце провода. – Ты где?

Я назвала адрес.

– Сиди там спокойно, ничего не трогай, мы сейчас подъедем.

Пока не приехали работники милиции, я решила еще раз осмотреть квартиру. Она была трехкомнатной. И в каждой из них все, что только можно было, кто-то поразбросал и выпотрошил. Но даже несмотря на это я нисколько не сомневалась в том, то здесь жил холостяк. Отовсюду веяло какой-то холодноватой необжитостью и растерянной неухоженностью. Я еще толком не успела оценить ситуацию и запустить на полную мощность свой аналитический мыслительный процесс, как в квартиру уже заходила милицейская бригада во главе с Сухожилиным. В форме Костя выглядел подтянутым, строгим. А его худощавое лицо с аккуратными усиками выдавало в нем неутомимого борца с преступностью. Кивнув на мое приветствие, он только спросил:

– Где?

Я указала рукой в зал. Все направились туда и закрыли за собой двери. Я осталась стоять в коридоре. Спустя время ко мне вышел Гриша Моргилин, Костин помощник, судмедэксперт. Выглядел он слегка растерянным.

– Ну, что там? – бросилась я к нему. – Тебе не плохо? А то, вроде, побледнел немного.

– Да не люблю я, – скривился специалист, – умрет, а еще и смотрит!

Следом показался Костя и тут же съехидничал:

– Ну, а ты-то как тут оказалась?

Я вкратце рассказала всю предысторию и протянула ему злополучную бумажку.

Он прочитал и кивнул головой:

– Ясно.

– Ясно? Тебе все ясно?! – я чуть не упала в обморок от восторга, негодования и своей беспомощности. Я почти сутки прокручиваю в голове различные варианты, а он, видите ли, пришел, увидел и… нашел! – И что же тебе ясно?

– Искали «цезаря».

– Какого «цезаря»?

– Скорее всего, это драгоценный камень. Ты, наверное, знаешь, что у наиболее выдающихся представителей самоцветов есть свои гордые имена. У твоей таинственной незнакомки были веские причины опасаться за судьбу своей реликвии. Вот она, по-видимому, и сунула ее в последний момент в замешенное накануне тесто для пирожков. Но перед лицом смерти решила уведомить своего сообщника о местонахождении дорогого её сердцу камешка.

Я хлопала от изумления глазами.

– Надеюсь, ты не выбросила миску с тестом в мусоросборник по той простой причине, что оно прилипло тебе к одному месту.

Голос у моего друга был сейчас такой вежливо-участливый, что хотелось задушить его в своих крепких объятьях.

Боже мой! Какая же я дура! Не догадаться сделать самого простого и элементарного – найти тесто. Ведь у преступника не было на руках такого откровенного пояснения.

– Я сейчас посмотрю! – ринулась я на кухню.

Но Сухожилин преградил мне путь.

– Нет! Спасибо. Дальше уже мы сами. А тебе, дорогая Столюшка, пора домой. Собаки не выгуляны, разносолы не приготовлены, в квартире, небось, не прибрано.

Да, хуже нет иметь такого соседа зануду.

– Но ты хоть сообщишь мне результаты расследования? – я старалась придать голосу близкодружеские оттенки.

– Непременно! – расплылся в улыбке мой почти родственник. – Не пройдет и месяц, а то и два, как я тебе все обстоятельно доложу, товарищ следователь куда не надо по всем вопросам тебя не касающимся.

Вот так всегда! Только я нащупаю что-то интересное, таинственное, как у меня вырывают инициативу из рук и не дают ничего делать. А еще Сухожилин забыл, что его подружка Столюшка является детективом сыскного агентства «Пердимонокль». Не думайте, что, судя по названию, оно занимается решением проблем вздутия живота при помощи очков. Нет, просто нам с Альбиной, моей начальницей, понравилось это загадочное французское слово. А поскольку вышеназванная Альбина находится сейчас в длительной командировке, а кроме нас двоих там больше никто не работает, то я сама себя нанимаю на эту работу.

Вот так-то!