Лёха отпивает из чашки, причмокивая губами.
– С таким диагнозом в армию меня не взяли, – продолжает он. – Впрочем, теперь и на работу не берут. Я же на железнодорожника учился. А сейчас мне по специальности не устроиться. Облом.
Лёха разводит руками.
М-да, как просто человека сделать шизофреником или агрессивным психопатом. Достаточно лишь воображения врача. Они, как художники, красят человека в разные болезни.
Наконец, глотку больше не разъедает от кислой рвоты во рту. Чувствую лишь терпкий привкус кофе.
– Ну мне пора, – прощаюсь я.
– Погоди. А тебе пылесосы-роботы не нужны?
– Что?
– Пылесосы-роботы. Они сами ездят по квартире и прибираются.
– Даже не задумывался об этом. Ты их продаешь, что ли?
– Приходится. Надо же как-то зарабатывать.
– И много зарабатываешь на них?
– Не-а. Зато гулять можно.
Чтобы не обидеть парня, я обещаю подумать и записываю его номер телефона.
По улицам, над которыми заходит солнце, я добираюсь до кафешки. Девушки пока нет.
Мне успевают приготовить кофе, а я успеваю выпить его.
Кстати, какое у нее имя?
Хватаюсь за телефон и захожу на сайт знакомств.
Эвелина. Серьезно?
Отрываюсь от экрана и вижу, как заходит она. Привстаю и с улыбкой машу ей, а сам судорожно пытаюсь закрыть сайт.
Темно-зеленое платье на ней напоминает про скорое лето. Может быть, из-за двух пышных холмов, которые вмиг оказываются передо мной.
– Привет. Извини, опоздала. Давно ждешь? – Эвелина улыбается в ответ.
Если бы это не было дежурной фразой, можно было бы подумать, что девушки в действительности переживают за наше потраченное время.
– Привет. Ничего страшного. Нет, совсем недавно подошел, – учтиво отзываюсь я.
Если бы это не было дежурной фразой, можно было бы подумать, что нам наплевать на потраченное время.
Мы садимся за стол, и я распаковываю свой стандартный набор историй, которые рассказываю для охмурения девиц. Пока болтаю, замечаю, что она красится. А жаль. С рыжими я еще ни разу не спал.
Ручеек звонкого девичьего смеха подхватывает каждую мою шутку и несет ее по живому, бодрому разговору. Глаза девушки искрятся озорством. Я понимаю, что ее уже можно тащить в бар. А оттуда и до постели недалеко.
– Может, в бар? – предлагает Эвелина, опережая меня.
Я озадаченно киваю.
В сумерках мы находим неоновую вывеску и заходим в полутемный зал. Я снимаю пальто с Эвелины и иду к вешалкам. За грудой вещей их уже не видно. Закидываю пальто на кучу из курток и начинаю раздеваться сам. Вешалка, балансирующая на одной ножке, накреняется и валится, словно срубленное дерево. Я поспешно поднимаю ее и подбираю с пола пальто Эвелины. Заметила ли она? Оборачиваюсь. Вижу только копну рыжих волос. Лицо скрыто за меню. Повезло.
Мы заказываем дорогущее пиво. Я отхлебываю из стакана и спрашиваю:
– А какую книгу ты держала в руках на фотографии?
– Это был Ницше.
– А почему именно Ницше?
– Его труды наилучшим образом отражают современный стоицизм.
– Рад слышать, что есть девушки, для которых важен стоицизм, – я усмехаюсь.
Эвелина хмурится. Шутка явно была неудачна.
Как же теперь продолжить разговор? В дебри философии лезть не хочется. Иначе все обернется лекцией, а покладистым студентом я сегодня быть не хочу. Ах да, точно. Учеба.
– А ты еще учишься? – спрашиваю я.
Эвелина кивает. Учится она на социолога.
– Скоро заканчиваешь?
– Нет. Еще два года. Моя учеба несколько затянулась.
– Как же так получилось?
– Пришлось менять вуз.
– Поняла, что не твое?
– Ну, это больше связано с одногруппниками. Не могла с ними продолжать учиться.
– Не поспевали за тобой?
– Нет. Скажем так – не сошлись в моральных ценностях.
– Они не понимали всей прелести стоицизма?
Зря я так.
Но Эвелина прыскает со смеху.
– Нет. Они даже не знали этого слова. Дело в другом. Эти дебилы хвастались тем, о чем на зоне помалкивают. Так они хотели закосить под матерых уголовников. Хотя сами даже не понимали, о чем говорили. Ведь за такие слова их опустили бы. Мне стало тошно, и я объяснила им, что к чему. После этого мы уже не могли учиться вместе.
– В воровских понятиях ты разбираешься так же хорошо, как и в философии?
– Даже лучше.
– С уголовниками общалась?
– Приходилось. Ведь я была королевой района.
Что?
– Что?
Эвелина усмехается.
– Так называют девушек, которые возглавляют молодежные группировки на районе.
Видимо, ее ответ еще больше изумил меня, ведь теперь Эвелина смеется.
– Выходит, я привел в бар не студентку, а главаря преступных банд, – выдыхаю я.
– Громко сказано. Это же просто свора гопников. И я уже вышла в отставку.
– А как так получилось, что ты… – я запинаюсь, – …заняла этот пост?
Эвелина опускает голову, наклоняется вперед и растопыривает плечи. До этого она напоминала мне Гипатию, а теперь – пахана с зоны. Думаю, сейчас начнет сипеть на фене, но голос ее и речь остаются прежними.
Впервые мать избила ее в шесть лет, а Шопенгауэра она прочитала в тринадцать. Кроме обожаемых книг и ненавистной матери, у нее был отец. Его она любила. А он любил ее до самой смерти. Когда его не стало, Эвелина перестала появляться дома. Она пропадала на улице и коротала время у друзей. Именно тогда произошло ее посвящение в ряды отпетых хулиганов – в одной из потасовок Эвелина пырнула ножом пацана. Так она заполучила уважение малолетней братвы. Относились к ней трепетно. Объяснялось это просто: гопоте было не понять, на что так долго можно пялиться в книгах, а Эвелина любила почитать в уголке. В такие моменты от нее держались подальше. Ведь никто не будет беспокоить шамана, пока тот вызывает духов, или весталок во время молитвы. Однако нашелся один смельчак, который присел рядом, чтобы поздороваться. Звали его Тимофеем. Его мужество было оценено, и вскоре Эвелина начала с ним гулять. Это не понравилось тогдашней королеве, ведь она рассчитывала короновать этого парня и усадить рядом с собой.
Против Эвелины развернулась травля. Ее обзывали, над ней издевались и несколько раз избивали. Первое время она терпела, но затем вспомнила рассказ отца.
Он служил в Польше. Там ему приходилось нести караул рядом с памятником воинам-освободителям, а значит – терпеть оскорбления от прохожих и польских солдат, которые также стояли на посту. Отвечать начальство строго запрещало. Так продолжалось изо дня в день. Однако в один из вечеров по завершении караула наши солдаты молча сняли форму и побили польских братьев по оружию. Затем вновь оделись и сдали пост. Формально приказа они не нарушали: им не пришлось отвечать – били поляков в полном молчании. Кроме того, даже форма не помялась. Оскорбления утихли.
Эвелина решила, что с нее хватит. Она смешала уксус, марганцовку и еще бог знает что, а затем вылила этот адский раствор на королеву. Та в ужасе схватилась за голову, все ее волосы тиной повисли на пальцах.
Эвелина осталась довольна результатом и была уверена, что теперь ее оставят в покое. Поэтому она была сильно удивлена, когда на следующий день ее окружили во дворе. Однако бить ее не стали. Вместо этого ей сообщили, что королева теперь она.
Своим первым распоряжением она назначила Тимофея королем. Период их правления подъездные летописцы, наверное, в дальнейшем назовут золотой эрой, а точнее – охуенным временем. Ведь пока над районом стояли Эвелина и Тимофей, банды перестали убивать, а барыги – оставлять закладки на районе. Если с наркотой удалось покончить, договорившись с авторитетом, то с беспределом разобрались только после введения трибунала. Эту систему юные владыки переняли у зэков с зоны. Принцип ее работы прост: каждый может созвать общую сходку вопящих рыл, если посчитает, что какое-то мудло слишком много на себя берет. Король с королевой выслушивают взаимные обвинения, а затем решают, кому на районе лучше не появляться. Иногда к приговору добавляют несколько пинков. Созвать трибунал могут и сами правители, если кто-то посягает на королевскую власть, например, распускает слухи, что королева всем дает, как это было с Эвелиной. Тогда она приказала притащить смутьяна на суд – и там разнесла его матерными силлогизмами. Тот взбесился и бросился на нее, это позволило уже Тимофею взять правосудие в свои руки.
Эвелина прерывает рассказ и отвечает на звонок. Ее подруга зовет нас в ресторан, где работает официанткой. Обещает бесплатную выпивку. Эвелина хочет пойти. «Слушаюсь, ваше величество», – без тени иронии хочу ответить я, но вместо этого просто киваю.
Выходим в ночь. Подруга попросила купить сигареты. Долго ищем их. Вывески ободряюще нам подмигивают, но, когда мы подходим к ним, натыкаемся на запертые двери. Наконец, Эвелина сдается и, к моей радости, уводит нас прочь с холодных улиц.
Когда оказываемся перед рестораном, к нам из-за угла выходит девушка с пухлыми красными щеками. Эвелина обнимается с ней. Зовет ее Светой.
Света проводит инструктаж: заходим со двора, жмемся к стене, внутри молчим. Выдвигаемся. Девушки шепчутся и хихикают, а я похрустываю снегом под ногами. Находим дверь. По бетонной лестнице спускаемся вниз и заходим в темный коридор. Наша проводница освещает путь телефоном. Вдоль стен лежат белые халаты. От скрипа наших шагов они начинают шевелиться. Оказывается, в них люди. Ерзают и сопят.
Выходим из коридора и попадаем в просторный зал. Под потолком сеть, на стене огромная рыбина, а за барной стойкой морская карта. Над столами плывет тусклый синий свет, будто на затонувшем корабле. Нисколько не удивлюсь, если из туалета выйдет призрак капитана с фуражкой и без глаза. Но он так и не появляется, и мы уединяемся в зале поменьше.
Света приносит пиво.
– Я думал, рабство запрещено, – говорю я, беря бутылку.
– Что? – Света хмурится.
– Я про тела в коридоре.
– А! Просто сегодня корпоратив был допоздна, а утренняя смена уже через пять часов. Дольше бы ехали.
Вскоре про меня забывают. Болтают о своем.
Жду. Липкая дремота заливает глаза.
Может, уйти? А Эвелина? Без нее меня ожидает одинокий диван в гостиной.
Пышущую словами Свету обрывает телефонный звонок. Из трубки рвется брыкающаяся музыка. Мимо нее протискиваются обрывки слов. Света щурится, пытаясь собрать их вместе. Вдруг начинает хохотать, заглушая рев музыки. Говорит, что подруга зовет ее в клуб. Наконец! Но ехать одна она не хочет – подстрекает Эвелину. Я едва сдерживаюсь, чтобы не кинуть в нее бутылкой. К счастью, в ответ звучит отказ.
Вновь пробираемся мимо сопящих халатов.
Эвелина предлагает поехать к ней. «Дома мне уютней», – произносит она. Я, конечно, не возражаю.
Такси везет нас сквозь размытые ночные огни. Тормозим перед одинокой хрущевкой. Выходим. Во дворе темень и та молчаливая покинутость, которая встречается на окраинах городов.
В квартире тихо и пусто. Словно оправдываясь, Эвелина говорит, что соседка уехала к родителям. Предлагает чай. Я боюсь, что усну еще до того, как он заварится, и хватаю ее за руку. По ладони скользит холодок, а на губах отпечатывается жар.
Вваливаемся в ближайшую комнату, и я начинаю стягивать с нее одежду. Под зелеными холмиками все это время скрывался белый бюстгальтер. Я срываю его, и он летит на пол. Вслед за ним летит моя рубашка.
Жар от губ перекинулся на все ее тело.
В прихожей трезвонит телефон. Эвелина вскакивает, исчезает за дверью и возвращается с громыхающей трубкой. Она присаживается на край дивана, выслушивает, а затем бросает: «Скоро будем».
Она что, собирается всё бросить и ускользнуть в клуб?!
Негодование подкидывает меня.
– Что случилось? – спрашиваю я со скрежетом разочарования на зубах.
– Свету и Аню какие-то кавказцы не хотят выпускать из клуба. Нужно вытаскивать, – Эвелина отвечает, не глядя на меня, а затем вновь подносит телефон к уху. – Тима, привет. Ты спишь? Извини. Тут к Свете и Ане хачи лезут в клубе. Не дают им уйти. Нужно подогнать туда. Короче, собирай ребят. Да, да. Всех, до кого сможешь дозвониться. В первую очередь звони Волчонку. Я скоро буду там. Увидимся. А, стой! Прихвати мои кастеты. Они у тебя остались…
Пока Эвелина говорит, я успеваю замерзнуть. Натягиваю рубашку. Напротив меня стеллаж, заставленный книгами. Тот самый, с сайта знакомств.
Мне кажется, я нахожусь на приеме у крупного чиновника. Он вкрадчиво отдает распоряжения, важно вздыхает и хлещет замечаниями, а я ожидаю своей очереди.
– Извини, что так получилось, – произносит Эвелина, и вот я вновь в темном дворе ожидаю, когда такси отвезет меня к одинокому дивану.
Статья пишется бодро. Желание окончательно расквитаться с выставкой подстегивает сильнее, чем обещанный гонорар. Остается пара абзацев. Не больше.
По уху щелкает оповещение о новом сообщении. Сворачиваю текст.
Сердце прыгает на ребра, а затем летит вниз. В горле застревает выкрик, не давая продохнуть.
Катя Вихерева написала: «Привет».
Я сглатываю. Мой взгляд прыгает с буквы на букву. П-р-и-в-е-т.
Ошалело, дрожащими пальцами я набиваю «привет» и смотрю, как слово виснет на экране. Под ним выскакивает вопрос: «Как поживаешь?»
Поживаешь…
Этот дебил хоть понимает, чью страницу взломал?!
Тупая злость бьет по мне с такой же силой, с какой полено может шандарахнуть по голове. Забываю про испуг.
«Денег просить будешь?» – клокочу я.
«А зачем мне деньги? Я просто хотела узнать, как ты поживаешь», – всплывает ответ.
Это что, розыгрыш такой?!
«Это не смешно, придурок. Ты хоть знаешь, что Катя умерла?»
Молчание.
Я выдыхаю и устало откидываюсь на спинку стула. Закрываю глаза.
Новый щелчок.
Твою мать…
Смотрю на экран. На нем появилось новое сообщение.
«Я знаю, что мертва. Неприлично напоминать девушке про ее недостатки».
Хватаюсь за монитор. Сейчас захлопну со всей дури, чтобы слышно было треск и скрежет!
Выпрыгивает еще одно сообщение. Я успеваю прочитать.
«Ты не веришь, что это я? Просто спроси меня о том, что можем знать лишь мы вдвоем».
Рука замирает. Пуд ярости тащит ее вниз, но я держусь.
«Ну же, Женя».
Я разжимаю одеревеневшие пальцы.
Разве это возможно? Это ведь безумие. Тебя разводят, а ты ведешься, словно идиот. Сейчас кто-то насмехается над твоей нерешительностью, а ты вылупился на экран, вместо того чтобы захлопнуть его. Надо сделать это прямо сейчас, пока вера в невозможное окончательно не затуманила голову!
Но пока я подначиваю себя закрыть ноутбук, мысли успевают рвануться в далекое детство и вернуться с воспоминанием о пасмурном дне. И вместо того, чтобы ухватиться за экран, пальцы тянутся к клавиатуре.
«Что я сделал, пока мы были дежурными в восьмом классе?» – пишу я.
Тогда за окном копошилась осень. Ее слизкий бок размазывал по окнам капли дождя. Мы с Катей елозили шваброй между партами, и я сетовал на проблемы, казавшиеся тогда неразрешимыми. Катя слушала. Но ей было не понять моих тяжелых вздохов – она же круглая отличница. А разве может быть по-другому, когда твоя мать учитель?
Разговор качнулся в сторону нашей классной, Елизаветы Георгиевны. И вот все мои неокрепшие ругательства закружились вокруг нее.
За день до этого, помнится, весь класс читал стихи. Поэзия не нравилась мне уже в те времена, и рифмы я заучивал с трудом. Неудивительно, что сбивался я много, а мое неловкое, напряженное молчание сопровождалось смешками одноклассников. Пару раз с мест выкрикнули что-то обидное. Вместо того, чтобы прихлопнуть мошкарой мельтешащее по классу хихиканье, Елизавета Георгиевна молча пряталась за своим неизменным розовым платочком. Мучения окончились тройкой, над которой дома никто и не подумал смеяться.
А я ведь любил нашу классную. И она отвечала мягким, теплым взглядом. А тут такое предательство… После заваленной контрольной по математике и полнейшего непонимания химических формул стерпеть такого унижения я уже не мог. Мне стало так невыносимо горько, что захотелось плеваться. Харкнуть хотелось смачно. И лучше в лицо Елизаветы Георгиевны. Но ее в классе не было, а была бы – я бы, конечно, не смог. Я подошел к учительскому столу и открыл верхний ящик. В нем на учебниках лежал аккуратный розовый квадрат платка. Я достал его, распотрошил и жахнул прямо в сердцевину. Жирный, лоснящийся плевок гусеницей свернулся на яркой ткани. Я раздавил его и размазал по всему платку. Затем свернул и положил обратно. Катя все видела и с искрящимся восторгом взирала на меня. Ей нравились подобные выходки, ведь сама она не осмеливалась открыто совершать их.
На следующий день я с терпким ехидством наблюдал, как Елизавета Георгиевна обтирает платочком свое плотное лицо.
«Ты плюнул в платок класснухи. Но об этом знал весь класс и даже сама Елизавета Георгиевна», – моментально прилетает ответ.
Я с ужасом перевожу взгляд от одного слова к другому. Не знаю, что больше напугало меня – то, что мой собеседник знал ответ, или то, что его знали все.
«Но как про это узнали?» – строчу я.
«Я проболталась. Ты думаешь, я бы смогла о таком умолчать?»
«Ты подставила меня!»
«Это ведь потом я узнала, что у Елизаветы Георгиевны мать умерла. И рассказала сразу тебе».
Действительно, спустя неделю Катя во время урока прошептала мне, что в ночь перед чтением стихов у Елизаветы Георгиевны умерла мать. Поэтому она вела себя так отрешенно. И только поэтому не вступилась за меня. До этого я все дни гордился своим поступком, а после рассказа Кати моя гордость обернулась стыдом.
А ведь несколько лет назад я столкнулся в торговом центре с постаревшей классной. Она была так рада видеть меня…
На мониторе новое сообщение: «Спроси лучше то, что можем знать лишь мы вдвоем и больше никто».
Я чешу подбородок. Затем, ухмыляясь, пишу: «Где было наше последнее свидание?»
Сейчас ты попадешься! Все думали, что мы с Катей встречаемся, хотя на самом деле…
«Мы не встречались», – читаю я.
И правда, мы не встречались…
«Кстати, а почему?»
«Просто…» – я начинаю печатать и задумываюсь.
Вместе с Катей я учился с самых первых школьных дней, но сблизились мы лишь в летнем лагере после седьмого класса. Не помню, кто первый подошел. Не помню, кто сказал первое слово. То лето кружит в моей голове яркой каруселью. Образы мелькают так быстро, что сливаются в одно сплошное сияющее полотно. Просто мы вдруг поняли, что нам нравится проводить время вместе.
Мы искали любую возможность остаться наедине. Часто играли в бадминтон. После игры сбегали купаться. Река убаюкивала нас на песчаных ладонях. На пляже мы могли провести остаток дня. И даже посреди шумной ватаги ребятни мы могли перекидываться мячом только друг с другом под недоумевающие выкрики остальных.
После лагеря мы вернулись в город, и месяц я тосковал по легкому, льющемуся Катиному смеху. А еще скучал по ее взгляду – открытому, прямому, но с неизменной лаской. Никогда я так не ждал начала учебы.
Когда мы наконец встретились, был отсыревший, размякший день. Но в тот момент мне показалось, что я увидел Катю на берегу реки – стало так же тепло и ярко. Должно быть, мы навсегда остались на том пляже.
Я понимал, что Катя ждет от меня чего-то. Я также требовал этого от себя. Но смутные догадки пугали меня. Сквозь них мерещилась совершенно другая жизнь – не такая беззаботная и простая. Порой сердце мое, цепляясь за ее взгляд, пыталось вырваться наружу. Оно подпрыгивало, готовое обернуться словами и устремиться навстречу скребущей душу улыбке. Но я в испуге хватался за него. Мы с Катей продолжали гулять после школы, шататься по торговым центрам и ходить в кино. Но нужных слов я не произнес. Со временем наши отношения впали в спокойное русло.
На одной из квартирных посиделок я ненароком увидел Катю в чужих объятьях. В тот день я впервые напился так, что остаток вечера провел над унитазом.
«Просто я боялся», – пишу я.
«Даже после выпускного?» – спрашивает Катя.
После выпускного мы долго не виделись. Лишь изредка переписывались. Я знал, что она встречается с каким-то улыбчивым парнем, а меня устраивало одиночество. А потом появилась Таня.
Если бы не встреча выпускников – не видать мне больше Кати. Отстранившись от галдящих одноклассников, мы перекидывались словами лишь друг с другом, прямо как в детстве мячом. «Небось, уже детьми обзавелась?» – с испуганным смешком кидаю фразу. Вспыхнувшими глазами она ловит подачу, а затем швыряет обратно: «Для начала мужиком надо обзавестись». Хватаюсь за ее слова и с силой толкаю: «А прежний куда делся?» А она отбивает ухмылкой: «Сбежала».
После этого вечера мы много переписывались. Пока делились планами на будущее, упомянул: «…а еще было бы неплохо замутить с тобой». Конечно, это была шутка. Но шутка не случайная. Возмущаться Катя не стала, а лишь отметила, что замутить с ней совсем непросто. А еще напомнила про Таню.
Таня уже болела. Но тогда я еще не оставлял попыток помочь ей. Поэтому шутка осталась шуткой.
«Я не мог бросить девушку», – признаюсь я.
А потом мне написал одноклассник. В сообщении была лишь пара слов: «Катя погибла».
На пляже я остался один.
Случилось это на трассе. Байк вместе с Катей вынесло на встречку. Она неслась, как ей казалось, навстречу жизни, а ее поджидала смерть. Мажор, бывший с ней, выжил, а ее намотало на колесо фуры.
На похороны я не поехал. В гробу ее не видел. Может быть, поэтому я до сих пор не верю в смерть Кати. Ну как одно сообщение может вычеркнуть из жизни человека? До сих пор воспоминаниям я верю больше, чем словам на экране. Ведь вот та девочка на берегу реки стоит за колыхающейся занавеской памяти. Стоит ее отстранить рукой…
«Ты любил ее?» – спрашивает Катя.
«Нет», – признаюсь я.
«Тогда в чем была проблема?»
«Я не мог оставить ее одну».
«Из жалости, что ли?»
«Она болела. Я боялся уйти. Думал, это ее окончательно подкосит. Я и сейчас этого боюсь».
«Значит, из страха и жалости».
Я нависаю над экраном.
«Дело не только в этом», – отбиваюсь я.
«Слушай, я уже мертва. Меня можешь не обманывать. Ведь я никому не проболтаюсь. Как там говорится? Я – могила? Ха-ха-ха».
«Очень смешно».
«Знаешь, что самое смешное? Ты боишься за других и переживаешь за них, потому что разучился бояться и переживать за себя. Ты импотент, Женя».
«Не неси ерунды. О чем ты?»
«Ты готов страдать за других, лишь бы не страдать за себя. Тебя уже давно не пронзал страх за самого себя, и в глубине души ты жалеешь об этом. Ты согласен искупить грехи других и выстрадать за них. Согласен, чтобы тебя распяли. Ведь тогда не нужно будет думать о собственных грехах и собственных страданиях».
«Это чушь! Слушай, ты меня совсем не знаешь. Мы не общались гребаную кучу лет, а сейчас ты и вовсе гниешь под землей!»
«Ох, поверь, я знаю о тебе лучше, чем ты сам».
«Тогда какого хера ты интересуешься, как у меня дела?»
«Живые ведь тоже пишут эту фразу, чтобы просто завязать разговор».
Я вновь хватаюсь за экран, чтобы захлопнуть его, но в глаза бросается сообщение:
«А ведь ты когда-то был способен на поступки. Ведь плюнул же ты в платок классной».
Отпускаю экран и с негодованием трещу клавиатурой.
«Какой же это поступок? Я этого плевка потом стыдился».
«Только мертвые не стыдятся. Ты наплевал на приличия, чтобы выразить свой протест. Разве это не поступок?»
«Я просто поддался собственному негодованию. Какой же это протест?»
«Сейчас для протеста и этого достаточно. Кроме того, порой достаточно поддаться собственным чувствам, чтобы спасти человека».
«Ты хочешь сказать, что я повинен в твоей смерти?»
Конечно повинен! Ты же постоянно думаешь об этом! Если бы тебе хватило смелости произнести нужные слова, то Кати не было бы в тот вечер на шоссе! Она была бы цела!
«Нет, я говорю не о себе».
О ком же тогда?
Вдруг телефон начинает дребезжать.
«Ответь уже», – приходит сообщение.
Я начинаю набирать:
«Это не звонок, а…»
Будильник надрывается под самым ухом. Дергаюсь. Остатки сна сползают с меня.
Долго лежу, уставившись в потолок. Тишина вдавливает в постель.
Таня еще спит? Или ушла? Ушла насовсем…
Встаю и иду в ванную. Никто меня не приветствует. Никого и нет. Даже Пима.
Умытый, посвежевший, захожу на кухню. Пустота.
Где же все?
Крадучись, проникаю в мастерскую. Черные пятна на холсте переплелись в размытый силуэт – то ли бабочка, то ли череп.
А была ли Таня вчера ночью дома? Может быть, я приехал в пустую квартиру?
Заглядываю в спальню.
Таня, укутавшись в одеяло, свернулась на краешке огромной кровати. Пим растянулся у нее в ногах.
Осторожно сажусь рядом. Глаза кота открываются. Он вскидывает мордочку, но, как только узнает меня, вновь утыкается носом в лапки-варежки.
Спасибо, приятель, что стережешь ее сон вместо меня.
Таня спит напряженно, сосредоточенно. Губы сжаты в тонкую линию, она жмурится. Ее пальчики вцепились в край одеяла. Она словно за что-то ухватилась и боится отпустить.
Хочется хоть как-то помочь ей. Кладу ладонь на ее бедро, но она брыкается, и я убираю руку.
Возвращаюсь в гостиную и начинаю писать статью. Пока строчу, кромсаю бутерброды. Тарелка пустеет, но этого я не замечаю – весь в работе. Со строки на строку я перескакиваю удивительно быстро. Наверное, вспоминаю текст из сна.
Ближе к концу начинает казаться, что вот-вот должна написать Катя. Несколько раз сворачиваю текст и проверяю сообщения. В итоге не выдерживаю и сам забиваю ее имя в списке друзей.
Катина страница похожа на могильную плиту. Вместо эпитафии статус. Вместо надгробной фотографии – аватарка. А вместо цветов – соболезнования, написанные пользователями на стене.
Кликаю по аватарке. Теперь она занимает весь экран. Точно такой я и запомнил Катю на встрече выпускников. Улыбка как ранний рассвет. По-доброму хитрые глаза сверкают зарницей.
«Я тебя знаю больше, чем ты сам».
Воздух в груди тяжелеет и давит на грудь. Не вдохнуть и не выдохнуть.
– Женя, – рядом раздается голос. Я вздрагиваю. Напрасно, это Таня. Она стоит, облокотившись на дверной косяк. Футболка на ней едва прикрывает бедра.
– Чай будешь? – спрашивает Таня.
Какой странный вопрос. Она и правда хочет встретить утро в моей компании?
– Буду, – отвечаю я, ничего не поняв.
Слушаю, как на кухне громыхает посуда. Мысли липнут к улыбке покойницы и к стройным ногам Тани. Нет, даже не к ногам, а к тому, что выше скрыто краем футболки.
Внутри толкается невнятное желание. В спокойную водную гладь метнули камень, и теперь она топорщится волнами, шатается и беспокоится.
Возвращаюсь к статье. Потрошу слова, но не могу отыскать в них смысла.
Оставляю текст недописанным. Иду к Тане. Она склонилась над столом и мельтешит ножом.
Я кладу ладонь на ее попку. Она вздрагивает. Затем брыкается и негодующе замечает:
– Я так порезаться могу.
Отстраняюсь и сажусь на стул. Почему-то ее негодование меня смешит.
– Обычно, когда девушки зовут парней пить чай, они подразумевают кое-что другое, – усмехаюсь я.
– А ты разве вчера не напился чаем?
Весь мой задор тут же разбивается на острые осколки обиды.
– Не пил я вчера ни с кем чай, – честно выпаливаю я.
– Женя, я понимаю, что не могу тебе дать многого. Поэтому спокойно отношусь к тому, что чаем тебя угощают другие, – сухо отчеканивает Таня.
Когда разговор успел разладиться? Ведь он даже не успел начаться! А ведь было время, когда наши слова цеплялись друг за друга, словно шестеренки, и гоняли беседу по кругу, как стрелку часов по циферблату. А потом что-то нарушилось в этом механизме. Какая-то деталь отпала, потерялась. И сейчас мы можем только клокотать.
Вскакиваю и рвусь обратно в гостиную. В ярости наступаю на хвост Пима, которого не заметил в тени коридора. Кот шипит и улепетывает.
Да что же вы все?
Сажусь за статью.
Да что же вы все, а?
Что же меня больше всего бесит? Ее безразличие, ее снисходительность или ее правота?
Впервые за несколько лет хочется захныкать. Словно на хвост наступили мне.
Затыкаю конец текста несколькими малосвязанными предложениями и скидываю его на флешку.
Как же хорошо, что нужно сдать статью. Хорошо, что есть причины рваться из дома.
Перед тем как выскочить в подъезд, хочу выкрикнуть: «Попью чай и вернусь». Но сдерживаюсь и просто хлопаю дверью.
Прыгая через ступеньки, я быстро вылетаю на улицу и тут же врезаюсь в черную иномарку. Или она врезается в меня. Никак это не пойму, пока передо мной трясут красной корочкой.
– Не спешите, Евгений, – за корочкой лязгают крупные, ровные зубы, обтянутые улыбкой. – Садитесь, прокатимся.
Еще ничего не успев понять, я инстинктивно отступаю назад с желанием забиться в первую попавшуюся щель. Но дальше мешает пройти стена. Только почему она хватает меня за плечи? Я оборачиваюсь. Никакая это не стена. Надо мною возвышается здоровенный амбал. Хотя, может, за коричневой кожанкой у него действительно часть бетонного забора. Лицо у него точно бетонное – серое, бугристое и неизменное.
Амбал толкает меня в сторону открывшейся задней двери, и я проваливаюсь в нее. Выход он закупоривает собой. Тут же машина трогается с места и покидает двор.
Все произошло так быстро, что я никак не могу осознать произошедшее. Вот позади хлопает дверь, вот ноги стучат по ступенькам, вот скрипит снег, и вот я уже трясусь в машине вместе с двумя типами.
– А вы кто? – я спрашиваю с надеждой навести хоть какой-то порядок в голове.
Водитель оборачивается и вместо ответа улыбается.
– Ах да, – я вспоминаю красную корочку. – Тогда за что вы меня взяли?
– Потерпите, Евгений, – весело отзывается водитель. – Мы ответим на ваши вопросы, как только доедем.
– А ты ответишь на наши, – дополняет амбал. Каждое его слово как шлакоблок.
С переднего сиденья раздается задорный смех.
Я замолкаю. Больше не могу произнести и слова. Не из-за страха, а по причине растерянности. Я словно зашел в незнакомый переулок и топчусь на одном месте, не зная, как выбраться. Хлопаю глазами и оглядываюсь по сторонам.
Амбал отвернулся к окну. Бритая башка у него неровная. Будто под кожу ему засунули острой гальки. Водителя я не вижу, но мне кажется, тот по-прежнему улыбается.
В колонках шуршит мишура попсы. За окном скользит город. Проезжают автомобили, а по тротуарам снуют люди. Им невдомек, что человека запихали в машину и теперь провозят рядом с ними. И все это происходило бессчетное количество раз. И будет происходить дальше. А ведь если бы они все подбежали к машине и спросили: «За что вы Куликова взяли?» – разве стали бы фээсбэшники удерживать меня? Но никто даже не смотрит в нашу сторону, и мы проезжаем мимо.
Не дождется сегодня главред моей статьи. А родители дождутся меня? Конечно, дождутся. Что за глупости? Дождутся…
Машина тормозит. Перед нами открываются железные ворота. Приехали, значит. Так быстро. Обычно я радуюсь тому, что в нашем городе все близко, но не теперь.
Хрустя снегом, мы заезжаем во внутренний двор. Мотор глохнет.
– Выходим, – командует амбал и вываливается из салона. Перечить я не рискую и следую за ним.
Вокруг кирпичные стены. Щурятся узкие окна. Я с удивлением отмечаю, что решеток на них нет.
Pulsuz fraqment bitdi.