Когда я увидела Судьбу впервые, она была выкрашена в небесно-синий и охру.
Мне снилось это снова и снова, каждый раз как в первый: колеса Судьбы грохочут по пыльной дороге. Я и раньше видела волшебные вагончики, но этот намертво зацепил меня сразу по двум причинам.
Первая – искусное исполнение. Еще до того как я увидела его изнутри, было ясно, что сделан он великолепно.
Второй причиной была огромная золотая надпись на боку, актуальная по сей день: «ПЕРВОСОРТНЫЕ ЦЕЛЕБНЫЕ СНАДОБЬЯ РЕДБРУКА И ЗАЩИТА ОТ ФЕЙРИ».
Когда вагончик вкатился в наш маленький сонный городок, к нему потянулись люди. Рурава, расположенная между лесом фейри и рекой Харроу, не пользовалась популярностью у путешественников. Изредка здесь появлялись бродячие торговцы или искатели приключений, направляющиеся в более интересные места, но даже самый заурядный визитер становился поводом для волнений и домыслов.
А эта повозка вовсе не была заурядной.
Она миновала фруктовые сады, пасеку, кузницу и остановилась под древним дубом в центре главной площади, совершенно не обращая внимания на текущую вокруг городскую жизнь. Высокая золотистая трава трепетала под ее колесами, а на блестящих боках играло солнце.
– Идем посмотрим, – умоляла Исольда и тащила меня за руку. Нам было по четырнадцать, и мы думали, что знаем все на свете.
Только мы встали сбоку от толпы, чтобы не попасть в давку, как на маленький помост из повозки вышел человек, с такой силой распахнув дверь, будто вышиб ее. Выглядел он примерно ровесником наших родителей, носил русые волосы до плеч и прямой пробор, а выражение глаз не поддавалось осмыслению.
– Добрый день, друзья! Я – Кассиус Редбрук, и я привез вам решение всех ваших проблем! Если, конечно, это не любовные проблемы – тут уж вы как-то сами.
Он разогревал толпу, предваряя любые вопросы. Несколько человек тихо хихикнули. Исольда закатила глаза, как умеют только четырнадцатилетние девчонки.
А потом он начал молниеносно продавать разную шарлатанскую чушь – от выпадения волос, для удаления волос, от кашля, от головной боли…
– Все что пожелаете!
Он ослеплял толпу белоснежной улыбкой, раздавал бесплатные образцы и обещания, а потом перешел к тому, что принесло ему особую славу: средствам защиты и оберегам от фейри.
Какая ерунда. Коварство фейри – просто часть реальности. Любой здравомыслящий человек понимает это и сам старается спокойно сосуществовать с фейри, подкупая их то молоком, то блестящими безделушками.
Однако здравомыслие – редкость.
У всех есть знакомый знакомых, которому не повезло повстречаться с фейри и наутро оказаться в своей постели мертвым… в лучшем случае.
У кого-то под кожей прорастали цветы, обвивая лианами мышцы, делая каждое движение страшно болезненным, и человек умирал от удушья, когда листва заполняла его легкие. Кто-то терял чувство вкуса, память, лучшие свои умения. Рассказывали о тех, кто начинал плакать кристаллической солью, отчего их лица и невидящие глаза покрывались тысячами мелких царапин. Я даже слышала о людях, которые начинали так мерзнуть, что никакие слои одежды их не спасали и они сжигали себя заживо, лишь бы согреться.
Большинство этих историй были, конечно, враньем – но зачем рисковать?
Так называемые средства Редбрука для защиты от фейри были еще большей ерундой, чем прочие снадобья: специальные соли против домовых, зелья, которые нужно пить, чтобы пройти ночью по лесу невредимым, порошок, который надо бросать в приближающихся фейри. Дальше – больше.
Сразу надо было уходить.
Исольда сжала мою руку в немом вопросе: ты в порядке?
Я скрестила руки на груди и уставилась прямо перед собой. Мне не хотелось знать, что́ у нее в голове.
Редбрук явил толпе маленький железный браслет с подвесками, который якобы должен защитить младенца от вороватых рук фейри. Потом – порошок для разведения в воде и определения, не подменыш ли твой ребенок. И, наконец, самое гадкое:
– Дамы и господа, я представляю вам уникальный эликсир для обращения подменышей! – Это восклицание сопровождалось взмахом плаща и появлением зеленой бутылки будто бы из воздуха. Он поднял ее над головой, и толпа затихла. – Уверен, вы никогда не видели ничего подобного. Для тех родителей, которые уже столкнулись с подменой…
У меня внутри все закипало.
– …это – решение! Один глоток эликсира ежедневно, и ваше человеческое дитя снова станет собой!
– Что в нем?
Я оглянулась в поисках того, кто задал вопрос, а потом поняла, что это была моя реплика.
– Э‑э-э… в каком смысле, мисс?
Я что, вышла вперед? Видимо да, потому что люди зашептались и расступились.
– Я спросила, что́ в составе, – повторила я, глядя продавцу в лицо и впервые в жизни надеясь, что блики в моих глазах будут заметны.
– Дело в том, мисс, что я вынужден держать свои рецепты в секрете…
– Это не опасно?
Мужчина сперва вспыхнул, потом побледнел.
– Для подменыша – абсолютно не опасно, – осторожно ответил он.
– Так может, сами отхлебнете? – Что я говорю? Что я творю? Как будто это не я – и в то же время гораздо в большей степени я, чем когда бы то ни было.
Он сжал губы – то ли опасаясь сказать что-то лишнее, то ли побаиваясь собственно продаваемого эликсира.
– Там яд, не правда ли? – спросила я. – Подменыши – такие же дети, если вы вдруг не знали. Мы…
Моя тайна была всем известна уже года четыре, и я видела, к чему это привело. Гончарная мастерская отца едва держалась на плаву, а Мами не принимала роды уже который месяц. Нас морили голодом, с тихим упорством пытаясь выжить семью, которой хватило глупости полюбить ребенка-подменыша. Я продолжила:
– Мы не выбирали быть такими.
Я чуть не споткнулась – и вдруг поняла, что меня бьет дрожь. То ли от страха, то ли от злости – то ли от того и другого.
Исольда так и застыла, потрясенная, как и все остальные, моей внезапной вспышкой. Я стояла перед помостом, сцепив кулаки, и нападала на продавца. Руки жгло, словно мое волнение выползло изнутри на кожу.
– Вы продаете людям яд, выдавая его за надежду! – выкрикнула я. Мой голос прозвучал громче, чем я ожидала. – А знаете, в чем проблема?
Редбрук был так удивлен, что не ответил. Он открывал и закрывал рот, пока я пыталась докричаться до его зрителей.
– Если вы не можете любить ребенка, который не вписывается в рамки ваших ожиданий, если вы способны причинить ему вред, лишь бы он стал таким, как вам хочется, тогда вообще не стоит становиться родителем!
Я сто раз слышала эти слова от своей мамы.
– Подменышей не исцелить, так что не позволяйте этому шарлатану убедить вас в обратном! Мы имеем право жить такими, какие есть!
Кто-то крепко схватил меня за руку. Я обернулась и увидела, что Редбрук уже спрыгнул с помоста и стоит рядом, намертво вцепившись в меня.
– Ну все, хватит, – тихо прорычал он. Потом обернулся к толпе. – Я бы сказал, что это заблудшее существо только подтверждает мои слова. Подменышам не место в нашем мире, и эликсир – гарантированное решение проблемы!
Я свирепо извивалась, пытаясь вырваться, но я была маленькой и хилой, а он – взрослым, и потому держал меня очень крепко.
И люди – те самые люди, которых я знала всю жизнь, которые когда-то считали меня милой и безобидной, – не помешали ему.
Исольда протестующе завопила, проталкиваясь в мою сторону. Но у нее еще не было бандитского опыта драк с людьми крупнее ее. И ножа у нее не было. И она вообще ни с кем никогда не билась, кроме других детей, задиравших меня. Она понятия не имела, что делать дальше.
– Итак… – ласково сказал продавец, обращаясь со мной просто как с реквизитом, – …как насчет бесплатного образца?
Хорошая попытка, но произнести «бесплатный образец» пугающим тоном практически невозможно. Я бы даже рассмеялась, если бы он не махал перед моим носом бутылкой, едкий и пьянящий запах из которой мгновенно вызвал у меня головокружение.
– Нет!
Я брыкалась изо всех сил, а он пытался прижать бутылку к моим губам. Мне удалось лишь оттащить его в сторону, к дубу, подальше от повозки, хотя он старался удержать меня.
– Ну-ка затихни, ты…
Страх и гнев вскипели у меня под кожей, превратившись в странное покалывание. Оно тянуло меня за собой, как смерч, выдувающий все, кроме конечной цели, опустошающий разум. Яростно двинув его локтем в живот, я вырвалась. Мои пылающие руки взметнулись в широком жесте.
И выдали поток огня.
Жар омыл кожу, испугал меня, но не обжег. Пламя с такой силой ударило в дуб, что корни затрещали, а ствол раскололся. Дерево мгновенно вспыхнуло трескучим сверкающим золотом, злым и голодным.
Кто-то пронзительно закричал, но еще громче был резкий треск древесины.
Я прижала руки к груди, пальцы скрючились. Я не хотела так поступать. И никогда раньше не стреляла огнем. Я не хотела причинять боль. Во рту пересохло, и меня снова начала бить дрожь, сводя на нет кратковременный прилив храбрости.
Исольда вдруг выдернула меня из секундной невесомости, схватив и повалив на землю, толкнув всей своей массой. Я тяжело грохнулась в пыль на четвереньки. Что-то хрустнуло, я взвыла от боли. Честная плата за магию.
Дерево застонало, затрещало, а потом горящая ветка больше моего роста вдруг рухнула вниз, точно на то место, где стоял Кассиус Редбрук. Я одна стояла достаточно близко, чтобы услышать короткий вскрик боли, превратившийся в гортанный стон, а потом в тишину.
Все зашумели, засуетились, не обращая внимания на нас с Исольдой: побежали за водой, чтобы потушить огонь, попытались затоптать пламя вокруг дерева и оттащить ветку от Кассиуса.
Поздно. Он был уже мертв.
Подниматься с земли не хотелось. Хотелось только свернуться, сжаться и лежать, пока мои кости не рассыплются в прах. Все эти годы, даже когда люди узнали мою тайну, меня оберегало только одно: я была относительно безобидна.
Теперь никто не посмотрит на меня и мою семью так, как раньше.
Но Исольда почему-то не бросила меня. Она заставила меня встать и потащила сквозь толпу, мимо еще горящего дуба, по пыльной дороге к нашему дому на окраине города. Примыкающая к нему лавка отца была открыта, но по обыкновению пуста.
Потом, пока мама вправляла мне вывихнутое запястье, пришлось рассказать, что произошло. Лица родителей застыли от страха. Мы с Исольдой отправились в постель и, притворившись спящими, подслушивали, как родители тихо рассуждали, что пора собирать вещи и уезжать из нашего единственного дома.
Это моя вина.
Моя, слишком большая для четырнадцатилетнего подростка, вина.
Люди меня никогда особо не любили – даже до того, как узнали, что я подменыш. Если честно, даже странно, что целых десять лет люди не понимали, кто я. Мой взгляд всегда был слишком пристальным, слишком напряженным для ребенка. Я пугающе быстро запоминала новые слова, опережая сестру. Мои руки постоянно двигались – теребили юбку, ловили волосы Исольды, шарили по воздуху в поисках прикосновений. Я плакала, и никто не понимал причины. Я бродила по полям среди цветов выше моего роста.
Но даже несмотря на богатый словарный запас, я до десяти лет не могла разговаривать ни с кем за пределами семьи. Как я ни старалась, слова застревали в горле, словно залитые клеем. Как будто все вокруг владели непонятным мне шифром и ненавидели меня за то, что я не могу его освоить.
А может, меня ненавидели за то, что всегда в глубине души чувствовали, что какая-то часть меня – фейри.
Следующим утром, пока я лежала клубочком в постели, в нашу дверь ломились люди с серьезными лицами. Слов было не разобрать, но интонации говорили сами за себя: отдай нам подменыша. Нужно отвечать за содеянное.
Я слышала, как родители с ними спорили. Мой худощавый отец загораживал проход, чтобы никто не вошел в дом. Я ребенок. Это был несчастный случай. Они не имеют права.
Люди ушли, но мы знали, что они вернутся.
Мы с Исольдой забрались на наше любимое дерево, я несколько часов проплакала у нее на плече, а потом она велела мне взять себя в руки.
– Как мы можем все исправить? – спросила она шепотом, тихим, как ветер в листве.
– Мы – никак, – пролепетала я. – Я все испортила. Тот человек… я…
Это невозможно произнести вслух.
Я убила его.
– Нет! – яростно ответила она и убрала волосы с моего лица, чтобы я посмотрела на нее. – Это несчастный случай. Папа прав. Ты просто защищалась.
Я вытерла нос рукавом.
– Надо было уйти. Лучше бы меня вообще никогда не существовало.
Исольда как будто обиделась.
– Сили, ты же знаешь, что это не так. Я бы сама уже давно убилась, занимаясь какой-то очередной ерундой, если бы не ты.
Мне даже удалось кисло улыбнуться. Сестра улыбнулась в ответ, а потом посерьезнела:
– Ты нужна мне.
Я только покачала головой и отвела взгляд.
– Так нечестно, – прошептала я. – Я не имею права ломать жизнь Мами и Папе. У них должен быть дом и покой. А вот мне как раз стоит уйти.
Внезапно я увидела решение, и меня окутало странное спокойствие.
– Я ухожу, Сол. Сегодня же. Я убегу туда, где меня никто не найдет, а ты с Мами и Папой будешь жить нормально, без подменыша, от которого одни беды. Ничего не говори, я уже все решила.
Она долго молчала. Наверное, поняла, что невозможно убедить меня остаться и позволить родителям разрушить ради меня свою жизнь. Наконец она произнесла:
– Ладно. Но я уйду с тобой. Ты от меня так просто не избавишься, Силс.
– Не называй меня так.
Той ночью я украла воспоминания родителей. Я поместила их в флакончик, и связь между нами лопнула. Наверное, соседи вспомнят, что где-то была какая-то девочка, подменыш, но точно не дочка повитухи и вроде даже не из их общины. Наверное, все – и родители в том числе – решат, что находились под каким-то заклятием, но… это еще в будущем. Борясь с болевым туманом после использования волшебства, мы завели вагончик Редбрука, собрав остатки магии, чтобы взломать его механизм и удрать во тьму.
На следующий день, когда я пришла в себя, мы соскребли роспись со стен вагончика и перекрасили их в зеленый впервые украденной Исольдой краской. И выбросили все пожитки Кассиуса Редбрука в реку. А потом переименовали вагончик, посмеиваясь, что, куда бы мы ни добрались на этой повозке, можно будет сказать, что нас привела туда сама Судьба.
Запястье все еще болит, но глубокая колющая боль теперь превратилась в жжение, рвущее кожу в клочья. И болит уже не только запястье.
Ладонь буквально оледенела до боли, словно промерзла от кожи до тонких косточек.
Это неправильно. Воспоминания не должны так ощущаться. Холод ползает вверх и вниз, зарывается глубже, впиваясь тысячами маленьких зубов в мои мышцы.
Вот теперь хорошо, вот теперь всё на месте. Что, не понравилось?
Кажется, я открываю рот, чтобы закричать, но последний проблеск сознания гаснет, и я проваливаюсь в спасительное ничто.
На этот раз – по-настоящему.
Меня будит вспышка.
Я резко сажусь, не успев толком проснуться, и ругаю себя за то, что провалилась в сон. Меня переполняет энергия, я почти стукаюсь головой о койку Исольды.
Ночное небо дрожит от гулкого раската грома, и я окончательно прихожу в себя. Левая рука прижата к груди, но ледяное покалывание магии ушло. Дождь дробью тарахтит по крыше Судьбы. Все указывало на приближение этой подлой летней грозы – и вот она.
Я поспала всего пару часов, но уже вполне взбодрилась. Невнятно вспоминается то, что было перед сном.
Холод.
Голос.
Что-то душит меня, давит на грудь.
Я потягиваюсь, пытаюсь расправить сведенные шею и плечи. За окном вагончика – непроглядная тьма, как, впрочем, и внутри. До рассвета не меньше часа. Правда, смотреть там особо не на что. Я и так знаю каждый сантиметр дороги.
Из-за печки доносится какая-то возня, будто птица бьется в силках: это в приступе внезапного смущения прячется Бирч.
Я открываю наш импровизированный умывальник и плещу водой в лицо, чтобы освежиться. Провожу пальцами по коже вслед за каплями воды.
Лицо Исольды. Ворованное, подогнанное под меня.
Рановато так рассуждать, ругаю я себя, пробираясь босиком в переднюю часть вагончика. Или поздновато. Не важно.
Во всяком случае, можно зажечь светильник и не беспокоиться, что разбужу Исольду. Моя сестра может лесной пожар проспать.
Отблеск огонька лижет мою вытянутую руку. Она дрожит в такт мерцающим теням.
Под кожей вибрируют серебристые чернила. Ищут. Пытаются течь в восточном направлении.
Я сажусь в водительское кресло, откидываюсь, покачиваюсь. Стрелка компаса на ладони колеблется, потом возвращается в прежнее положение.
Система управления Судьбой больше похожа на корабельную: вращающееся кожаное кресло прикручено к полу перед штурвалом, скорость и направление движения регулируются рычагами и переключателями на передней панели, а сбоку от кресла встроен небольшой столик. Для чего он нужен, мы пока не поняли, потому ставим на него еду.
Управлять Судьбой, мягко говоря, задача непростая, и нам пришлось основательно попотеть, когда мы впервые ее завели. К счастью, вагончик оказался достаточно прочным и выдержал ежедневные столкновения с деревьями, которые попадались на нашем пути.
Теперь я вожу как дышу. Уверенно ставлю ноги на пол. Золотистые бархатные шторы на переднем окне – один из немногих элементов декора, которые мы не стали менять. Я трогаю тяжелую богатую ткань с удовольствием почти таким же сильным, каким было отвращение к человеку, который их здесь повесил.
Молния. Еще один раскат грома.
Приходится немного поманеврировать, но я все же вывожу нас с берега на главную дорогу, объезжая уродливые руины крепости, на месте которой теперь стоит мост. Увидел одни руины – считай, увидел их все, хотя те катастрофы, которые когда-то разрывали мир на части, несколько различались. Здесь, похоже, постаралось наводнение: быстрый поток попросту сломал стены и снес город подчистую.
Надеюсь, нас не ждет ничего страшнее этого предосеннего ливня, который уже превратил дорогу в непролазную грязь. Еще темно, только дождевые капли сверкают на лобовом стекле.
Мы уже в пути. Назад дороги нет.
Вспоминается леденящий душу голос в подсознании: нужен был подменыш, не так ли?
Я уже бывала нужна. О подменышах много чего говорят – и что мы недолюди, и что у нас магических способностей сверх меры, и что мы не чувствуем ни радости, ни горя, ни боли. Люди пытаются подогнать нас под желаемый образ, а иногда впадают в отчаяние от самого факта нашего существования. Но еще говорят, что мы можем исполнить желание, вернуть младенца-подменыша обратно в мир фейри, решить любое алхимическое уравнение или выполнить любую другую абсурдную просьбу, на которые мне много лет приходилось отвечать отказом.
Быть нежеланным – неудобство. Быть нужным – проклятие.
Сестра просыпается через несколько часов после восхода солнца. Вагончик залит серо-розовым светом, а по крыше все еще негромко барабанит дождь. Из кастрюльки на плите доносится аромат свежего кофе, а я сижу с чашкой в водительском кресле, подобрав под себя ноги.
Исольда вопит и дрыгается. Я оглядываюсь. Она мечется и чуть не падает с койки.
– Доброе утро! – радостно здороваюсь я.
Ее волосы торчат во все стороны, на лице смятение.
– Сили! Что… где…? – Она растерянно озирается по сторонам. – Мы едем!
– Нужно было выехать как можно раньше.
Я смотрю на свою ладонь, которую изучала на самых скучных участках пути, и понимаю, что выгляжу несколько безумно.
Исольда моргает.
– Надо было меня разбудить! Ты давно проснулась? Где мы сейчас?
– Тебе нужно было отдохнуть. – Те, кто считает меня чудовищем, просто не видели мою сестру уставшей. – Мы едем с тех пор, как я встала. То есть сейчас мы примерно между центром и окраиной чертовых куличек.
Исольда стонет, прячет лицо в ладонях.
– Ты вообще спишь хоть иногда?
Вместо ответа я мычу что-то невнятное.
– Надо было меня разбудить, – повторяет она и потягивается, касаясь мысками гладкого пола.
– Пока все идет хорошо. – Откидываю с лица длинную прядь. Я заплела волосы еще на рассвете, и теперь они уже выбиваются из косы. – Мне вроде как не впервой срываться с места в ночи. Опыт есть.
Исольда фыркает, наливает себе кофе в щербатую кружку и вдыхает сладковатый пар.
– Так держать.
Она стоит рядом, опираясь на мое кресло, и смотрит в окно.
В такую погоду и в такой час дорога почти пуста. Идеально. Можно ехать как угодно быстро и не бояться врезаться в телегу какого-нибудь бедного фермера, уничтожив весь его урожай капусты.
Правда, такого ни разу не бывало, но все же.
Дорога вьется через луга, на которых местами растут деревья, но сейчас посадки тянутся мимо однообразной серой полосой. Судьба уже не впервые несет нас по этому пути, но в этот раз мы не сворачиваем на перекрестке, который ведет нас в недружелюбный приморский город Фейпорт или обнесенный стеной Кроухолд. В любом случае нам нельзя ни туда, ни туда – с учетом двух случаев, связанных с карманными кражами и несколькими десятками носков.
Не знаю, сколько прошло времени, как вдруг внезапный холодок заставляет меня вздрогнуть. На какое-то время мне удалось отключить сознание, не думать ни о чем, кроме дождевых капель и ощущения штурвала под пальцами. Штурвал дергается вместе со мной, но я быстро сосредоточиваюсь и сворачиваю на дорогу.
Надеюсь, Исольда не заметила.
– Ты уверена, что с тобой все в порядке? Хочешь, я поведу?
Ясно, заметила.
Я снова вздрагиваю, оборачиваюсь к ней. Исольда сидит на полу, небрежно крутит в руке один из своих ножей и делает вид, что изучает карту. Я невольно съеживаюсь.
– Может, уберешь его? У нас тут маловато места для упражнений в метании ножей.
– Тебе так только кажется.
Она слегка подбрасывает нож. Он кувыркается в воздухе, Исольда ловит его за рукоять, легко вращает и вставляет обратно в ножны.
– Хватит выпендриваться!
– Сили… – Она хватается за водительское кресло и поворачивает его. Я вжимаюсь в спинку, поднимаю на нее взгляд.
– Я же за рулем!
– Впереди несколько миль по прямой. Надо поговорить.
Я проглатываю слабые попытки протестовать.
– Я плохо спала. – Мои руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу. – Уже все в порядке.
Исольда хмурится. Между бровями собирается складка.
– Это из-за…? Ну, ты поняла.
Я беспомощно поднимаю руки.
– Не знаю. С тех пор как… с тех пор… с тех пор как я… – Я понимаю, что хочу сказать, но не могу. Дыхание перехватывает.
– С тех пор как поймала заклятие? – мягко спрашивает она.
Я киваю. Наконец голос возвращается.
– Я как будто ощущаю эту магию. И свою. И она такая… громкая.
Исольда понимает, что я чувствую. Она знает: я на что угодно готова, чтобы быть обычной. Чтобы все было просто.
Поэтому меня так поражают ее слова:
– Может, это не так уж плохо.
До чего же обидно.
– Как у тебя язык повернулся?
Исольда складывает руки на груди и нетерпеливо на меня смотрит.
– Сили, я знаю, что тебе это не нравится, но… магия – часть твоей природы. И может, пора уже перестать делать вид, что это не так?
С моих губ срывается сдавленный рык:
– Но она – не часть меня! – Я сама слышу, как мой голос становится выше и громче, но сдержаться не могу.
– Ты подменыш, Сили. Все подменыши – волшебники. – Исольда кажется расстроенной, но быстро берет себя в руки. – И это нормально!
Час от часу не легче.
– Я не хочу быть подменышем! – вою я. – Я просто хочу быть твоей сестрой!
Я не зарыдаю. Я не зарыдаю.
– Ты и есть моя сестра. – Она беспокоится, щурит темные глаза. – Но ты также…
– Нет!!!
В воздухе внезапно разливается запах озона.
У меня в груди сворачивается тугой горячий комок ярости. Я чувствую, как внутри бушуют молнии, ищут выхода. Пытаюсь их задавить.
– Ты не понимаешь, Сол. Я просто не могу.
– Прошу тебя… – Исольда вдруг резко замолкает. Смотрит куда-то через мое плечо. У нее падает челюсть, и мое сердце замирает.
Что на этот раз? Я разворачиваю кресло и вижу двух всадников в плащах, стоящих строго посреди дороги. Это однозначно лобовое столкновение, и нам конец. Я прямо слышу, как ломаются мои кости.
Я слышу крик, но толком не понимаю – то ли это я, то ли Исольда, то ли мы обе. Бирч тоже вопит, он ни одну передрягу не пропустит. Я хватаю висящую над головой цепь тормоза и изо всех сил дергаю.
Все, что не прикручено – я, Исольда и большинство нашего имущества, – летит вперед.
– Сили! – визжит Исольда, а вместе с ней дико визжит Бирч, тоже недовольный моим стилем вождения.
Надо было просто объехать этих всадников, но уже поздно. Колеса буксуют в скользкой грязи, мы уходим в круговой занос. Все грохочет, падает, катается по полу.
Это мельтешение и шум обостряют мое внимание. Мир сужается до мельчайших деталей: стука дождя по крыше, зажатого в побелевших пальцах штурвала, упавших на лицо волос. Понимания, что я больше ничего не могу сделать, только наблюдать.
К счастью, все целы.
Судьба неуклюже замедляется и, когда инерция наконец перестает толкать ее вперед, резко останавливается в сантиметре от неподвижных фигур на лошадях.
Не успеваю я осмыслить происшедшее, как Исольда выскакивает из вагончика. Я тоже высовываю голову под дождь.
– Вы нормальные вообще? – орет моя сестра. Что-то тут не так.
Я осторожно спускаюсь на одну ступеньку и предупреждающе зову:
– Исольда…
– Эй! – Исольда разбрызгивает ботинками грязь, решительно направляясь к всадникам и игнорируя меня. – Я с вами разговариваю! Мы из-за вас чуть не погибли!
Всадники спешиваются; их силуэты посреди длинной дороги резко выделяются на фоне далеких деревьев и гор. Лошади тут же рысью сбегают с холма и исчезают из виду, но всадникам, похоже, нет дела: они полностью сосредоточены на нас.
Я быстро перебираю в голове, кого мы успели разозлить за последние сутки: чародеи поместья Уайлдлайн, городская стража Аурмора, сама Лейра Уайлдфол.
Но это не они.
– Привет, подменыш. Вот так встреча! – Я сразу узнаю голос Рейза.
Спина Исольды напрягается. Я знаю, что мы сейчас думаем об одном и том же. Как они нашли нас? Как смогли обогнать нас на лошадях?
– Отдавайте компас.
Высокая фигура делает шаг к Исольде, каждое движение исполнено силы и грации мускулистой львицы. Смотрит на нее сверху вниз. В руках у Олани – ладный квотерстафф, боевой посох.
Исольда молчит. Она стоит ко мне спиной, но я прямо чувствую, как на ее лице появляется наглая улыбка.
– Какой компас?
Я неосознанно впиваюсь ногтями в ладонь и прячу руку в складках юбки.
– У нас нет времени на эту ерунду! – рявкает Олани, обращаясь скорее к своему спутнику, а не к нам.
Он легонько ей кивает, продолжая разглядывать нас из тени своего капюшона.
– Сколько бы он в вашем представлении ни стоил, я заплачу больше. Только отдайте.
Исольда смотрит на меня. Я качаю головой, пытаясь успокоить дрожащие пальцы прикосновением к знакомой текстуре ткани. Предложение хорошее, но мы в прямом смысле не можем его принять. Я не могу избавиться от заклятия, как бы ни желала.
Но эти двое, похоже, не в курсе. Кажется, они не видели, как металл превратился в серебристые чернила, влился мне под кожу и стал линиями на ней. Они думают, мы прячем компас где-то в карманах.
Не представляю, что они сделают, когда узнают, что это не так.
Pulsuz fraqment bitdi.