Kitabı oxu: «Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов», səhifə 2

I
Отказ от цинизма

1
Признаки и симптомы

Цинизм – болезнь на теле общества, но прежде чем браться за лечение, нужно разобраться, что такое цинизм и какие у него последствия. Постановка диагноза похожа на работу детектива. Симптомы – это улики, внешние признаки, которые указывают – в организме что-то не так: например, признаками анемии могут быть боли, покалывания в руках и головокружения. Переместите эту боль в грудную клетку, и причина может оказаться более пугающей. Значение каждого симптома меняется в зависимости от контекста.

Психологи, чтобы разгадать, как работает психика, в качестве подсказок используют слова и действия людей. Если любимые занятия перестали приносить радость, возможно, у вас депрессия. Если на вечеринках вы зажигаете всех вокруг, скорее всего, вы экстраверт. Цинизм тоже можно диагностировать, но тут есть подводные камни, ведь значение этого слова менялось со временем. Углубившись в историю, мы поймем, что истоки цинизма имеют мало общего с его современной формой.

Скрытая надежда: циники древности

Самый знаменитый в истории литературы сыщик не был при этом самым выдающимся сыном в семье: Шерлок Холмс всегда говорил, что его брат Майкрофт гораздо талантливей. Но у Майкрофта не было «ни амбиций, ни энергии», а еще он презирал человечество. Вместо того, чтобы расследовать дела, он создал клуб для людей, которые не любят людей. Шерлок рассказывал, что клуб «Диоген» «объединяет самых необщительных, самых “антиклубных” людей»¹¹ [20].

Клуб был назван в честь Диогена Синопского, своенравного грека, родившегося 23 веками ранее [21, 22]. Диоген был сыном банкира, однажды его обвинили в подделке городских денег и отправили в изгнание. Диоген жил на улицах Афин, просил милостыню и спал в большом керамическом кувшине. Он не был философом в классическом понимании, скорее безбашенным противником культуры, ведущим полномасштабную войну с обществом. Он мочился, испражнялся и мастурбировал на людях. Он тыкал фонарем в лица прохожих, заявляя, что пытается найти хотя бы одного честного человека.

Диоген был в равной степени и монахом, и хиппи, и дерзким комиком. Одних он пугал, другие им восхищались. Диогена называли kynikos – киником, «похожим на собаку». Ему нравилось это название, сам он говорил: «Я лащусь к тем, кто мне что-то дает, лаю на тех, кто отказывает мне, и скалю зубы на негодяев» [23]. Слово kynikos (кинизм) стало основой слова цинизм. Далее я буду называть этот древний первоначальный цинизм кинизмом [24, 25].

Вокруг Диогена возник целый культ с последователями. Он и его приятели-киники были ироничны, грубы, на дух не переносили вранье, но за всем этим скрывалась надежда. Киники верили, что люди от природы способны проживать добродетельную и осмысленную жизнь, но правила и иерархия лишили нас этих даров, отравив жаждой богатства и власти. Диоген стремился вытащить людей из ловушки. Как выразился один из исследователей кинизма, Диоген «считал себя доктором, который вынужден причинять боль, чтобы исцелить». Он приставал к прохожим не из ненависти, а потому что хотел освободить их – как дзэн-мастера бьют своих учеников, чтобы от испуга они лишились всяких мыслей [26].

Для борьбы с болезнями общества киники создали рецепт жизни со смыслом. И первым ее ингредиентом была autarkeia, в переводе – «независимость». Киники жили по собственным правилам, игнорируя условности, деньги и статус. Не чувствуя ни перед кем обязательств, они могли следовать за истинными ценностями. Второй ингредиент – kosmopolitês – космополитизм. Киники отвергали политику идентичности, они считали, что сами не хуже и не лучше других. Когда Диогена спрашивали, откуда он родом, тот отвечал: «Я гражданин мира». Третий ингредиент – philanthropía, иначе – любовь к человечеству. Киники отличались тем, что один эксперт назвал «миссионерским рвением», они жаждали помогать нуждающимся: «Забота о благополучии ближнего лежит в основе кинизма во всех его проявлениях» [27].

Внешнее проявление древнего кинизма было противоположностью его сути. За хаосом скрывался порядок. За злостью – забота. Диоген не бежал от людей, он хотел научить жить по-настоящему осознанно. Скорее всего, он презирал бы клуб «Диоген».

Почему первоначальные идеи настолько сильно извратили? Киники предпочитали театральные выступления, а не записи. Как сказал один из историков, поскольку «кинизм не смог дать себе обоснованное объяснение, это уменьшило “его убедительность и привлекательность”» [21]. Не переживая о наследии, киники позволили остальным описать свою философию через призму собственной жизни – места и времени. Некоторые философы видели продолжение кинизма даже в деятельности Иисуса, который любил каждого и не считался с властью. Один художник эпохи Возрождения изобразил Диогена пьяным с керамическим кувшином в руках, наполненным вином.

Писатели продолжали создавать копии с копий этой философии. Все помнят, что киники были всем недовольны – и они правда такими были, – но об их вере в человечество просто забыли [21, 25, 28]. Современный цинизм сохранил изначальное недоверие к социальным нормам, но утратил основу – свою миссию. Киники верили, что у человечества большой потенциал. У циников худшее, что есть в обществе, распространяется на образ в целом. Киники высмеивали правила, чтобы освободиться от них. Современные циники тоже насмехаются над обществом, но их обособленность – скорее капитуляция, потому что нет веры в лучшее будущее.

(Ошибочная)
Теория о мире

Современный цинизм, который я так и буду называть – просто «цинизм», – единственная форма, известная сегодня большинству. Все больше людей заражаются ею год от года. Вот вам тест – подумайте, согласны ли вы со следующими утверждениями:

1. Никого не волнует, что происходит с вами.

2. Большинство людей не любят помогать.

3. Большинство людей честны только из страха, что обман могут раскрыть.

В 1950-х годах психологи Уолтер Кук и Дональд Медли разработали тест, чтобы выявлять хороших учителей. В тесте были эти три утверждения и еще 47. Сотни педагогов отвечали, согласны ли они с каждым из утверждений. Чем чаще учитель соглашался, тем хуже были его отношения с учениками. Но тест раскрывал более широкий подтекст. Чем с бо́льшим количеством утверждений кто-либо соглашался, тем более подозрительным был в отношениях с семьей, друзьями и незнакомыми людьми. Позже стало понятно, что Кук и Медли случайно изобрели универсальный детектор цинизма [29–31].

Из 50 утверждений большинство людей подтверждают от одной трети до половины [32]. Я все упростил и выбрал три – их вы видели выше. Если вы не согласны со всеми тремя, у вас низкий уровень цинизма. Если вы согласны только с одним – у вас низко-средний уровень, как стейк слабой прожарки. Если согласны с двумя – уровень прожарки средний. А если со всеми тремя – вы, скорее всего, полностью прожаренный циник, со своей суровой «теорией о мире».

Все мы используем теории: они дают объяснения, помогают делать прогнозы, да и просто жить. Теория гравитации описывает, как все предметы, обладающие массой, притягивают друг друга. Даже если вы не думаете об этом постоянно, идея уже живет в вашем сознании. Поэтому вы не пугаетесь, когда яблоки падают с деревьев, и понимаете, почему бросать кирпич с высотного здания – незаконно, а если сбросить маленькую зефирку, ничего не будет. Теорию гравитации фактически признают все. Но есть теории, которые нас разделяют. Оптимизм – идея о том, что в будущем все будет хорошо, пессимизм – что хорошо не будет. Оптимисты обращают внимание на хорошие знаки и рискуют; пессимисты видят плохие знаки и не любят рисковать [33].

Цинизм – это теория, что люди эгоистичные, жадные и постоянно врут [34–37]. Как и любая теория, она влияет на наше восприятие реальности и нашу реакцию на нее – в данном случае на социальный мир. В одном из многочисленных исследований людям сначала предлагали пройти тест Кука и Медли, а потом кто-то из них рассказывал о своих проблемах, а кто-то слушал. Те, кто по большей части не согласился с утверждениями теста Кука и Медли, оценивали своих слушателей как очень внимательных и понимающих. А те, кто согласился со многими утверждениями, считали, что их слушали отчужденные и бессердечные люди [38–40].

Цинизм влияет на наше мышление, на то, что мы делаем и не делаем. Чтобы уточнить диагноз, давайте сыграем в игру. Представьте, что вы инвестор со свободным капиталом в 10 долларов. Второй игрок – доверительный управляющий активами – незнакомец, с которым вы никогда не встретитесь. Вы можете отправить управляющему столько денег, сколько захотите. Все, что отправите, будет утроено. Управляющий тоже сам решает, какую сумму вернуть. Если вы инвестируете 10 долларов, в руках управляющего они превратятся в 30; если разделить деньги пополам, каждый останется в выигрыше – вы получите по 15 долларов. Но управляющий может отправить вам всю сумму или не отправить ничего.

Какое первое желание? Сколько денег отправите? Лучше записать ответ – мы к этому моменту еще вернемся.

Экономисты десятилетиями используют эту игру, чтобы измерить степень доверия: готовность одного человека довериться другому [41]. Каждый раз, когда вы рассказываете кому-то секрет или оставляете ребенка с няней – вы ставите себя в уязвимую позицию. Если люди в итоге оправдывают доверие, выигрывают все [42]. Вы полагаетесь на другого человека, он слушает и поддерживает вас, ваши отношения в итоге крепнут. Или дети знакомятся с новыми взрослыми и хорошо проводят время, няня получает за это деньги, а у вас появляется столь необходимое свободное время. Но люди также могут обманывать. Человек, которому вы доверились, может выдать ваши секреты. Няня может что-то украсть или всю смену сидеть в телефоне, не обращая внимания на детей.

Доверие – это социальная рулетка, и циники думают, что она для лохов. Давайте вернемся к нашей игре. Среднестатистический человек отправит управляющему около пяти долларов, чтобы в итоге стало 15. Среднестатистический управляющий вернет около шести долларов. В конце игры у вас будет 11 долларов, а у управляющего 9. Если вы среднестатистический циник, инвестиция будет меньше – от нуля до трех долларов [43, 44]. Эти цифры иллюстрируют теории, по которым мы живем. Нециничные люди понимают, что вероятность возврата денег составляет около 50 %. Циники верят, что управляющий сбежит со всеми деньгами. В целом управляющие возвращают деньги в 80 % случаев. В играх на доверие циники всегда зарабатывают меньше. Но абсолютно все могли бы заработать больше, если бы доверились.

В лабораторных условиях подозрительность стоит людям денег. В жизни мы лишаемся гораздо более важного ресурса: друг друга. Писатель Курт Воннегут утверждал, что люди «химически спроектированы» для жизни в обществе, как «рыбы химически спроектированы для жизни в чистой воде» [45]. Не желая проигрывать, циники отрицают потребность в социуме. Они редко ищут поддержки у друзей, а переговоры ведут так, будто вторая сторона пытается их обмануть [44, 46, 47]. Подобно форели, выброшенной на берег, они вдруг понимают, что лишились связей с миром.

Социальный голод со временем усиливается. Исследования показывают, что подростки-циники с большей вероятностью (по сравнению со сверстниками не циниками) страдают от депрессии, когда поступают в колледж, а циничные студенты колледжей чаще много пьют и уходят из семей во взрослом возрасте [48, 49]. Карьера у нециничных людей обычно более успешна, циники же финансово не развиваются [50]. Еще они чаще страдают и болеют сердечными заболеваниями. В одном из исследований тест Кука и Медли прошли примерно 2 000 мужчин. Девять лет спустя 177 из них были уже мертвы. Как выяснилось, среди умерших циников было в два раза больше, чем нециников [51–53].

В одном старом анекдоте пожилые дамы жалуются на еду на курорте. «Еда здесь ужасная», – говорит первая. «Это точно, – подхватывает вторая, – и порции такие маленькие». Эта шутка отлично описывает жизнь циников – она полна страданий, но слишком быстро заканчивается.

Неисправный двигатель общества

Жизнь циников сложнее по сравнению с жизнью нециничных людей, но чем больше мы разочаровываемся друг в друге, тем выше цена, которую приходится платить всем. Чтобы понять картину, можно сравнить благосостояние стран с высоким и низким уровнем доверия [54]. Исследование The World Values Survey в 2014 году провело опрос мирового масштаба, где респонденты должны были ответить, согласны ли они, что «большинству людей можно доверять». С утверждением согласились 50 % опрошенных из Вьетнама, но в Молдове, где в то время был схожий уровень благосостояния, согласились только 18 %. В странах с более высоким уровнем жизни был такой же разрыв: 58 % в Финляндии против 19 % во Франции.

Общества с высоким уровнем доверия при этом превосходят тех, кто предпочитает не доверять, по многим показателям. Люди там в целом счастливее, если смотреть с точки зрения благополучия: жизнь в группе людей с высоким уровнем доверия похожа по ощущениям на прибавку к зарплате в 40 %. В таком обществе крепче здоровье, а еще эти люди более терпимые [55]. Они чаще участвуют в благотворительности и в целом активны в социальной жизни, а также реже кончают жизнь самоубийством [56, 57]. Они лучше показывают себя в торговле, инвестируют друг в друга и в целом успешны в бизнесе. Экономисты тоже проводили исследование: измеряли уровень доверия и внутренний валовой продукт (ВВП) в 41 стране [58]. Страны с высоким уровнем доверия в обществе показали прирост богатства, а благосостояние стран с низким уровнем доверия застопорилось на одном уровне или пошло на спад.

Доверие украшает и без того хорошие времена, а плохие делает лучше. Люди объединяются перед лицом опасности, если доверяют друг другу. Есть яркий пример из японского города Кобе. Два района Кобе – Мано и Микура – по документам были очень похожи: они находились всего в пяти километрах друг от друга, были плотно застроены фабриками, мастерскими, жилыми домами, в обоих преобладал средний и рабочий класс старшего возраста. Но это было лишь внешнее сходство. В Мано было много мелких семейных предприятий, которые торговали между собой. Здесь роль женщин в экономике была очень большой, в отличие от Микура, где были патриархальные порядки.

Все трудности жители Мано переживали сообща. В 1960-х годах число фабрик росло и они все больше загрязняли воздух, в итоге 40 % жителей окрестных земель начали страдать от астмы. Прекратилась работа некоторых общественных служб, в том числе вывоз мусора. Улицы кишели крысами, мухами и комарами. Район Мано даже получил неприятное прозвище: «поставщик загрязняющих веществ». Жители уезжали. Казалось, район превратится в трущобы.

Но местные объединились и дали отпор. Они создали комитет, составили план действий и оказали давление на правительство, чтобы оно направило больше ресурсов для борьбы с загрязнениями. Не быстро, но на улицах стали сажать деревья. Фабрики переместили на новые места. Возобновился вывоз мусора. Вскоре появились детские площадки и дома престарелых. Качество жизни в Мано улучшилось.

Жители Мано смогли объединиться вокруг общей задачи. В районе Микура не было ничего подобного, ведь там доверительные взаимоотношения не сложились исторически [59]. В 1995 году на город Кобе и его окрестности обрушилось страшное землетрясение. Подземные толчки вызвали пожары, с которыми не могли справиться два дня. Более пяти тысяч человек погибли, более ста тысяч зданий были разрушены.

По мере того как распространялся огонь, различия между районами стали особенно заметны. Жители Микуры, стоя в ночных рубашках, наблюдали, как дома превращаются в пепел. Жители Мано не стали дожидаться властей, они объединились для борьбы с огнем: сформировали пожарные бригады, выносили шланги с фабрик и качали воду из рек для тушения пожара. В Мано был разрушен каждый четвертый дом – ужасные потери, – но в Микуре были разрушены каждые три из четырех [59]. Уровень смертности в Микуре был выше, чем в Мано, в десять раз.

Доверие помогло сохранить дома и жизни людей во время землетрясения, а также ускорило восстановление после. Жители Мано сформировали организацию по оказанию помощи, собрали подписи в поддержку строительства временного жилья и создали импровизированный детский сад. В Микуре не было координационного штаба и социальных услуг. Когда власти Кобе предложили бесплатный вывоз мусора по запросу, жители района Микура не откликнулись.

Положительный эффект доверия не ограничивается примерами двух районов или одной катастрофы [60]. Во всем мире от связи между людьми зависит, как быстро восстановятся города после цунами, штормов и нападений [61]. Организации людей, основанные на вере, общности и солидарности, быстро координируются в сложные времена, сохраняя гибкость и устойчивость. Общество без доверия становится нестабильным, как башня в игре «Дженга», если выбить из нее нижний блок. Растет поляризация, уровень преступности и болезней [58, 62, 63].

Это наглядно продемонстрировала пандемия COVID. В 2020 году в США и многих других странах доверие к правительству сильно упало, но так было не везде [64]. По мере распространения заболевания правительство Южной Кореи начало действовать, опираясь на три принципа: прозрачность, открытость и демократические ценности. Оно выделило большое финансирование на быстрое тестирование, а также регулярно информировало людей о том, что удалось (и не удалось) узнать о новой болезни. Эти шаги позволили быстро выявлять и грамотно отслеживать заражение, а также предоставлять больным лечение, субсидируемое государством. Действия правительства Южной Кореи во время пандемии с лихвой окупились. Инфицированные люди сами соглашались на карантин без введения локдаунов¹². К концу 2021 года вакцинацию в Южной Корее прошли более 80 % граждан в сравнении с 60 % в США и менее 70 % в Великобритании [65].

Как позже заметил премьер-министр Чон Секюн: «Добиться высоких показателей вакцинации можно только в условиях доверия населения» [66]. Обратная сторона также нашла подтверждения. Исследования показали, что в условиях недоверия люди с меньшей вероятностью будут вакцинироваться, это привело к большему распространению инфекции и большему количеству смертей в государствах с низким уровнем доверия в обществе [67, 68]. Согласно данным одного исследования, если бы каждая страна мира достигла того уровня доверия, какого добилась Южная Корея, 40 % заражений можно было бы избежать [69]. Но большинство стран больше напоминали Микуру, а не Мано. Пандемия усугубила цинизм, а цинизм усугубил пандемию.

Возрождение кинизма

Если вы взяли эту книгу, чтобы вернуть надежду, вам может показаться, что мы движемся в неверном направлении, лишь подтверждая ощущение, будто мир становится хуже. Но то, что способно упасть, способно подняться. Мы увидим множество примеров, как доверие может возродиться. По иронии судьбы некоторые методы лечения современного цинизма взяты из древности – из кинизма. Ценности Диогена – независимость, космополитизм и любовь к человечеству – могут стать фундаментом для зарождения надежды. Мой друг Эмиль – яркий рабочий пример.

На первый взгляд, Эмиль был полной противоположностью Диогена: добрый и терпимый, тренер и товарищ по команде, а не угрюмый грек-одиночка с едкими замечаниями. Но, на самом деле, у них было много общего. Диоген отказался от богатства, у Эмиля оно тоже никогда не стояло на первом месте. Оба позволяли себе жить в условиях удивительной свободы. Эмиль перенял любовь к свободе от отца Билла – он был писателем, садовником, продавцом в книжном магазине и непревзойденным дилетантом, который пробовал все. В молодости Билл скитался по Сан-Франциско в районе залива и был, как он сам говорит, «на задворках общества – пока не стал отцом. Это все изменило» [70].

Поскольку мать Эмиля была очень больна, Билл воспитывал сына в одиночку [71]. Он клал малыша Бруно в коробку из-под холодильника, наполненную мягкими игрушками, купленными в секонд-хенде, а еще возил его на велосипеде по придорожным кафе и местным лесам. Пока сын рос, Билл всегда был рядом, но редко говорил, что делать. Эмиль позже назовет такой тип родительства «ненавязчивая забота». Он писал: «Удивительный дар, который отец подарил мне, – это возможность вырасти и стать самим собой» [72].

У Эмиля выработалось устойчивое равнодушие к деньгам и статусу, хотя в его районе возле залива хватало и того и другого. Его близкий друг вспоминает: «Эмилю нечего было терять. Его счастье ни от чего не зависело» [73]. Это дало ему свободу – совсем как Диогену – странствовать по жизни на своих собственных условиях, следуя зову сердца. Учась в Стэнфорде, он играл в мужской команде по регби и в свободное время часами сидел с местными бездомными, что было необычной привычкой для процветающих районов Пало-Альто.

После университета Эмиль преподавал естественные науки в подготовительной школе для состоятельных людей, но ему быстро надоели постоянные гламурные мероприятия по сбору средств [74]. Он уволился и переехал в Мичиган, чтобы получить докторскую степень в области нейробиологии. В надежде разгадать загадку болезни мамы, он потратил годы, изучая срезы мозговой ткани умерших пациентов, страдавших шизофренией [75].

Все свободное время Эмиль тратил на путешествия. Однажды летом он провел несколько недель в лагере в Ирландии, который был создан, чтобы наладить отношения между католическими и протестантскими подростками. Мальчики провели лето бок о бок: они вместе играли, жили в общих комнатах, делились едой. Но в последний день смены началась драка. В одно мгновение усилия десятков дней были сведены на нет – дети снова разделились на религиозные общины. Пока дерущихся мальчишек разнимали, один крикнул другому: «Ты оранский ублюдок!» (отсылка к Вильгельму Оранскому, королю Англии XVII века). Тень прошлой вражды лежала на этих детях, и лето, проведенное в дружелюбной обстановке, не могло ничего исправить, как пластырь не поможет при ожогах третьей степени.

То лето стало поворотным моментом в жизни Эмиля. В первое время он пал духом, но потом воспрял. Он знал, что шизофрения разрушает мозг, и был готов присоединиться к сотне ученых, которые пытались помочь больным, страдавшим так же, как его мать. Он осознал, что ненависть – это тоже болезнь мозга, которая искажает сознание людей и доводит их до безграничной жестокости. Но, в отличие от шизофрении, ненависть не была столь популярной темой в сфере исследований мозга. Разве можно помочь избавиться от ненависти, не понимая, как она работает?

Эмиль погрузился в исследования нейробиологии, связанной с феноменом мира. Но была одна проблема: такого направления в науке просто не существовало. Тогда он убедил известного исследователя из Массачусетского технологического института помочь ему создать это направление. Эмиль и его наставник использовали МРТ, чтобы понять, что происходит в мозгах палестинцев и израильтян, когда они читают новости о бедствиях друг друга [76, 77]. Работа привела Эмиля в Европу – там он изучал цыган, в Чикаго – на встречу с бывшими сторонниками превосходства белой расы, в Колумбию – помогать людям залатать раны, оставшиеся после гражданской войны.

Интересы Эмиля нельзя подвести под какую-то одну категорию, также он не стремился оставаться в рамках, которые ставили другие люди. В детстве он очень не любил обувь и до седьмого класса практически всегда ходил босиком, пока в новой школе не потребовали ее носить. Поскольку обуви у Эмиля не было, он одолжил кроссовки у мачехи. Он никогда никуда не спешил, ему нравилось зависать, даже когда его спутникам в путешествии нужно было куда-то идти [73]. Как сказал один из его наставников: «Он не из тех людей, кем можно было “управлять”» [78].

Если дело касалось ценностей, Эмиль не шел на компромисс ради условностей, неважно, был его выбор чем-то действительно важным или нет. Каждый раз, когда они со Стефани ходили куда-нибудь поужинать, Эмиль брал с собой контейнер для остатков еды, чтобы не использовать одноразовый пластик. «Иногда это даже раздражало, но всегда восхищало, – вспоминает она. – У Эмиля был надежный внутренний компас, которому он безоговорочно доверял».