Kitabı oxu: «Реки жизни»

Şrift:

* * *

Посвящается Ане и Жуану

Предисловие

Не буду вас обманывать: эту книгу не стоит пить залпом. Карла не пишет – она вышивает. Каждая следующая фраза выразительнее предыдущей.

Поэтому оставьте в стороне жажду историй и читайте смакуя, ведь повествование будет полноводной рекой из боли и жизни, которая скрывает самые неожиданные препятствия. В ее мутных водах царят ветра фантазии с порывами правды.

Вам захочется подчеркивать, делать пометки, писать вместе с автором. Вы будете захлопывать книгу, а потом снова открывать ее, словно у вас, человека чувствующего и страдающего, началась горячка.

Карла ныряет в густой кошмар любви. В сумасшествие от ее избытка, в бесчувственность, извечную и вечную. Все наполнено чувством, всего – через край. А жизнь, в метафоре реки, все приносит, все уносит, все вымывает. Все, кроме любви. Любовь – это истина, выдерживающая проверку временем.

Наслаждайтесь.

Крис Герра

Глава 1

Она спросила меня, насколько сильно я ее люблю.
Я собрал в единый сосуд все пролившиеся жидкости:
кровь, сперму, слезы.
В этих реках я люблю тебя безбрежно.

Шлюха. Другого имени для Люси нет. Да и по профессии она была шлюхой. Работала в борделе, жила в борделе. Но шлюхой она была не только по этой причине. Если бы дело было лишь в этом, можно было бы дать ей другие, более уважительные титулы, например куртизанка или проститутка. А она была именно шлюхой – само это слово, сухое, несет в себе оскорбление, которое крутилось на языке любого, кто знал Люси. У нее была пошлая и вызывающая манера провоцировать всех, трогая себя за лоно, не скрывая ничего, обнажая грудь и бросаясь откровенными словами, резкими и грязными. Красота, за которую дрались постоянные гости, давала ей власть не ограничиваться лишь взглядами: любой, кто видел Люси, желал ее попробовать. Говорили, что она умела вытворять с мужчинами чертовски приятные вещи в постели. Сводила с ума каждого, кто попадал в ее ласковые руки. Не было ни одного мужчины, кто не желал бы это повторить.

У Люси имелись собственные прихоти, она не принимала жалости ни от кого, грубо отгоняла особо верующих женщин, которые выказывали ей немного доброго отношения. «Я практикую наслаждение, а не страдание»,– обескураживала она их. То и дело она повторяла, что во всем этом борделе, и, возможно, во всех борделях мира, она была единственной шлюхой, которую можно было бы назвать женщиной с легкой жизнью. Можно ли представить себе жизнь легче, чем у меня, – у шлюхи, которой нравится давать?

Для всего города это было невиданной провокацией, любой добропорядочный человек терпит шлюх лишь при условии, что испытывает к ним жалость. Люси, будучи сама себе хозяйкой, лишала замужних женщин удовольствия выказать ей сочувствие. Этим она вызывала адски извращенные желания. Самые уважаемые дамы города объединялись в требовании к Богу сделать ее легкую жизнь потяжелее. Они считали себя вправе судить недостойную и выносить ей приговоры.

Почти всех этих дам дома ждали мужья, тихо наблюдавшие за гневом, направленным на Люси. Чем сильнее был гнев женщин, тем сильнее росла слава Люси. Мужчины сходили с ума от интереса к ней, в народе известного как половое извращение. Они выстраивались в очередь ради любой крошки. И так как голод – лучший повар, самая обыкновенная шлюха наслаждалась славой бриллианта, ежедневно выписывая чеки на огромные суммы.

В этой нескончаемой карусели цветов, богатств и верований невозможно себе представить, что Люси потеряла голову от любви к Венансиу, мужу Далвы. Венансиу стал завсегдатаем Дома Ману, когда ему пришлось пересечь пустыню одиночества. Грустный, несчастный мужчина, он нес в себе невыразимые страдания. Руки столяра, на которых отпечатались ошибки мастера, работавшего молотком и пилой, и глубокие, бездонные глаза. И именно этот субъект, далекий от всякого тщеславия, потный, неухоженный, на которого Люси смотрела равнодушно и даже с некоторым отвращением, в итоге разбудил в ней такую безмерную страсть, что закипала кровь и поднималась буря чувств, – такую страсть могла позволить себе только необыкновенная шлюха.

Их история начинается бесхитростно, являя собой обыкновенную глупость – полюбить того, кому ты не интересен. Все мужчины хотели Люси, выстраивались в очередь, дрались за нее, тратили сбережения, делали все ради удовольствия побыть в ней. Все – только не Венансиу. Он приходил в бордель и ложился с любой женщиной, не обращая на нее внимания. Люси предлагала ему себя – он отказывался. Это был отказ прямолинейный, категоричный, беззвучная клятва из нутра. И никто не мог добиться от него объяснений.

И как это бывает, если кто-то не знает чего-то, он начинает придумывать, и вот уже сплетни понеслись от одной женщины к другой: все они умирали от любопытства, почему же Венансиу не хотел ложиться в постель с Люси. Непререкаемый авторитет зарвавшейся шлюхи грозил рухнуть. Зависть разлилась подобно густому настою, и слухи наконец достигли ушей отвергнутой.

Вот и все, этого оказалось достаточно. Люси преисполнилась решимости любой ценой заманить Венансиу к себе постель. Вопрос чести, необходимое условие, чтобы заткнуть рты сплетницам и поддержать славу Люси, что в постели она творила невероятные вещи. Всей душой, каждой клеточкой своего тела, начиная от кончиков пальцев и до кончиков волос, Люси была уверена, что затащить этого сломленного жизнью мужчину в свою кровать не составит для нее труда.

Глава 2

Доралда, Роза, Маргарида, Лусиола, Мадалена – не имело значения, кто придет ночью. Венансиу мог выбрать любую из них и ничего не ожидал взамен. Отказывал он только Люси. Он удивился и даже оторопел, когда она впервые ворвалась в его комнату, ведь он уже отказал ей в салоне, несколько дней назад, и решил, что этого достаточно. Люси пришла без приглашения и принесла с собой запах возбуждения. Сняла одежду, величественно, вещь за вещью, сверху вниз оглядывая Венансиу, сидевшего на кровати и наблюдавшего за тем, что происходит. Его словно парализовало.

Обнаженная кожа и волоски, так близко, что их поры соприкасались, похотливо предлагали начать. Бесстыжее тело Люси кричаще звало язык и руки. Он сидел, она стояла, его взгляд упирался в место между ее пупком и лобком. «Ну смелее же, дорогой, сегодня я хочу тебе дать, почувствуй мой вкус на cвоем языке. Сделай все, чтобы я потекла. Тебе повезло, я очень сочная».

Венансиу молчал, удивляясь тому, как откровенно Люси описывала свои умения. И чем больше она говорила, тем больше он слышал то, чего не хотел слышать. Когда же он наконец заговорил, то поставил точку, без обсуждений. «Нет, дорогуша, я не хочу, оставь эту сочность для поклонников-недоумков из твоей очереди, а мне нравятся неумелые шлюхи».

Люси, не ожидавшая такого поворота, словно получила удар под дых и хотела влепить Венансиу пощечину, потребовать от него послушания. Она начала упрашивать его. Кричала, чтобы он засунул себе в задницу все, что только можно, и, метая во все стороны молнии, что не смогла зажечь в Венансиу страсть, выскочила из комнаты, но на следующий день вернулась. А потом вернулась еще раз, и дни казались неделями, растягивались в месяцы, толкая жизнь вперед.

Каждую ночь Люси снимала одежду по-новому, иногда только до пояса, иногда – ниже. Медленно, быстро. Закусывала губу, играла пальчиками, сверкала глазами. Стояла передом, боком, на четвереньках, вконец измучилась. Венансиу раз за разом выставлял ее за дверь, не пытаясь удовлетворить даже капельку ее грязного аппетита. Люси распустила очередь, заявив, что не ляжет в постель ни с кем, пока Венансиу не увидит в ней женщину. Так и завертелось: ни одной другой мысли, разум – словно в западне. Люси похудела, осунулась, не в силах придумать что-либо еще, не уверенная больше ни в чем.

Так продолжалось до тех пор, пока в один прекрасный день что-то в действиях Люси не разрушило эту стену и не нависло угрожающе над пропастью, разделявшей их. Что же сделала Люси, даже не подозревая, что творит? Она разбудила в Венансиу острое чувство, его печальные глаза наполнились слезами, мутными, словно вода, бегущая по трубе, где уже очень давно ничего не текло, выталкивая всю застарелую грязь, многолетнее одиночество. Этот измученный мужчина был красив, но его красоту несчастье скрыло под толстым слоем суровости. И в тот момент, когда непрозрачное стало прозрачным, он позволил увидеть, кем был на самом деле.

Глава 3

Венансиу и Далва поженились, когда были безоглядно влюблены. Безумно. Каждый, кто видел их вместе, просил Бога послать ему такую же любовь. У любви есть название, но мы никогда не узнаем ее лишь по внешним признакам. Боль мы узнаем сразу – она проявляется в конкретном месте и, как известно, имеет вполне определенную степень интенсивности. Злость, страх, ненависть отражаются непосредственно на наших лицах. Но любовь? Что есть любовь, как не бесконечное желание? Желание говорить, желание прикасаться, желание ощущать запах, желание слушать, желание смотреть. Желание забыться друг в друге. Любовь – не что иное, как множество одновременных желаний делать друг с другом все. В случае Венансиу и Далвы глубина каждого чувства объединила их на многие жизни, они слились в своей вечности. Они проникали друг в друга. Так они жили, пропитываясь один другим, пока Далва не забеременела. Казалось, это была хорошая новость: любовь, дающая плоды, – самое священное чувство. Она и он – одно целое, идеальная природа, созидающая продолжение. Именно это должны были почувствовать Далва и Венансиу, и некоторое время они пытались делать то, что надлежит. Они пошли по пути всех остальных людей, совершив глупость. Вышло что вышло. Кто станет отрицать, будучи предельно честным, что в идеальных отношениях может просто не хватить места больше ни для кого? Ведь они стали неделимым целым. Венансиу, замечая, как растет живот Далвы, ощущал, что внутри него самого растет болезненная ревность. Но было уже поздно – он не мог изменить направление реки их жизни. Дело было сделано.

Далва же хотела этого ребенка больше всего на свете. Она думала о нем, говорила о нем, прикладывала руки к животу. То колыбелька, то выкройки детских вещичек, то продолжительные ванны, когда она разглядывала собственный пупок. Вечерами она негромко напевала, как делают взрослые, стараясь очаровать детей. Она стала избегать близости с Венансиу, боясь навредить ребенку, больше смотрела в зеркало, чем в глаза мужу, таким образом взращивая в нем глубочайшее убеждение, что в ее животе растет воришка, который навсегда отберет у него женщину всей его жизни.

Сумасшествие начинается словно болезнь, из зернышка. Разрастается, клеточка за клеточкой заполняя все, разрушает здоровье, обрывая жизнь того, кто не находит в себе сил остановить губительные мысли, порождающие самые жуткие глубины ада. Мысль, гуляющая на свободе, настойчивая и горькая, творит и предвещает беду, она жестока и деструктивна.

В тот день Венансиу собирался уйти из дома пораньше, он уже был у ворот, когда почувствовал позыв к мочеиспусканию. Впоследствии воспоминания об этом моменте, когда он решил вернуться, ввергали его в безутешное отчаяние. Мальчик родился утром, и, когда Венансиу вошел в комнату, Далва протягивала младенцу грудь. Увидев эту картину, Венансиу почувствовал боль неверности, предательство, затылок словно раскололся – он едва не потерял сознание. Далва вкладывала младенцу в рот сосок – сосок, который принадлежал только Венансиу, сосок, торчащий и набухший, готовый к ласкам, но возбужденный не им.

Рот малыша жадно искал полную, упругую грудь, желая сосать, глотать, еще ничего толком не умея. Ареола соска съеживалась в маленьком ротике. Далва отдалась материнскому чувству, самой трогательной в мире нежности. Этот трепетный момент буквально толкнул Венансиу в какое-то абсурдное безумие. Он вырвал мальчика из рук жены и далеко отшвырнул, а потом начал бить Далву. Бил, и бил, и бил. Избил.

Глава 4

Боль.

Глава 5

С болью пришла тишина. Тяжелая, отравляющая. Неподвижная. Тишина, подобная осколкам стекла, распарывающим плоть изнутри. Отчаяние, и ничего впереди. Далва перестала разговаривать с Венансиу. Перестала на него смотреть, не считала его человеком, не замечала его. Никакой реакции на его присутствие. Никакой реакции на его слезы, на голодовку, на угрозы прекратить мыться или покончить жизнь самоубийством – даже на то, когда он, озлобившись, плюнул ей в лицо и, стиснув ее, поклялся смертью, что опять будет ее избивать, едва живой и сломленный тем, что уже нельзя было исправить. Ничто не помогало. Он умолял, искренне, но Далва даже не взглянула на него – прощение было невозможным.

В первые недели после трагедии Далва не ела, не пила, не включала свет – каждый день она понемногу умирала. После недолгого визита матери она незаметно ушла из дома. Венансиу впал в отчаяние – вернулась Далва только на закате следующего дня. Теперь она стала уходить из дома каждое утро. Ступала медленно, исхудавшая, плечи опущены, она словно сдалась. Никто не знал, куда она ходит. В самый грустный момент вечера, когда вселенская тоска сжимает сердце, Далва возвращалась домой. Говорят, что тоска этого мгновения сидит глубоко в каждом из нас, встроенная в нас тысячи лет назад. Эта тоска родилась из бесконечного страха перед закатом, в час, когда женщины не знали, вернутся ли с охоты их мужчины. Часто и не возвращались. В час, когда мужчины, возвращаясь с охоты, не знали, найдут ли живыми своих женщин. Часто и не находили. Терять любовь – словно выгорать изнутри, это некое воспоминание нашего тела, которое пробуждается, когда закат окрашивает небо в красный цвет. Для тех, кто, однажды познав любовь, стал одинок, конец дня – самое грустное время. Именно в это время Далва и возвращалась домой.

Далва жила рядом с Домом Ману, городским борделем, и каждый день проходила мимо двери этого заведения. В тени находилось крыльцо, и на нем всегда отдыхали несколько женщин: некоторые из них, полуодетые, лежали на прохладном полу, некоторые висли на низком ограждении, разморенные и ленивые после веселой ночки, – спасались от дневной жары и дремоты.

С другой стороны улицы узкий тротуар был залит ослепительным солнечным светом, ярким, горячим, поджаривающим всех, кто там проходил, но именно здесь наблюдалось самое оживленное движение. Мало кто решался ходить по теневой стороне, ведь тогда нужно было практически зайти в Дом Ману, а днем ханжеская стыдливость подсказывала людям, что следует избегать фривольностей. Логика говорила о том, что благоразумнее выбрать солнечную сторону улицы: дабы не быть узнанным, не узреть грех так близко, не почувствовать желание в неурочный час, не испытать страх заразиться, не увидеть шлюх на расстоянии вытянутой руки, словно они и не люди вовсе.

Была и еще одна причина, по которой тенистый тротуар возле борделя почти всегда оставался пустынным – страх стать объектом насмешек, ведь когда шлюхи собираются вместе, они становятся смелыми, игривыми, говорят громко и, находясь в состоянии праздного безделья, потешаются над рассеянными прохожими. Это веселит девушек больше, чем блаженство бессонных ночей.

Если зевакой оказывалась какая-нибудь святоша, издевательства становились еще злее. Шлюхи и монашки не сходились ни в основополагающих принципах, ни в конечных целях. Шлюхи считали, что для Бога достаточно сохранить чистым сердце, а остальные части тела можно и осквернить. Монашки же считали, что любое надругательство над телом загрязняет и сердце. Святая, вечная борьба.

Но Далву нельзя было спутать с монашкой, хоть люди и подозревали, что она искала какую-нибудь церквушку, чтобы облегчить свое тяжелое бремя. Казалось, шлюхи знают о ее боли. Каждый день она проходила мимо, и они видели, что живой дух покинул ее плоть, женщины замолкали, задумывались о себе. Печаль Далвы эхом отдавалась в душной тишине, наполненной запахами, окружавшими каждую из этих женщин.

Далва никогда не смотрела на крыльцо перед Домом Ману. Она проходила мимо с высоко поднятой головой, глядя вперед, но не из чувства гордости и не из-за того, что порицала этих женщин, – она просто шла, ничего не видя вокруг себя. Тяжело несла свое горе, и казалось, что ее занимает только это. Шлюхи понимали, что лучше не бередить кровоточащую рану, они знали это по собственному опыту. В конце дня, когда Далва возвращалась, некоторым особо наблюдательным дамам могло показаться, что взгляд ее становился более безмятежным, но на самом деле никто ничего не замечал.

Все, что шлюхи знали о Далве и Венансиу, – лишь отрывочные, туманные сведения, передававшиеся из уст в уста. История любви этих людей, многократно пересказанная, постоянно менялась в зависимости от того, как ее преподносили. Женщины мечтали все вместе. Некоторые помнили, как влюбленные Далва и Венансиу гуляли по городу. Помнили о том, что легко могли бы выкинуть из головы после стольких лет существования в борделе, ведь им всегда хотелось испытать такую же любовь. Любовь, о которой пишут в дешевых романах, – кто бы отказался? Любовь, которой не бывает ни у шлюх, ни у монашек, и тем более у тех, кто влачит жалкое существование, пребывая в уверенности, что нужно выбирать одно из двух.

Перед лицом любви некоторые шлюхи и впрямь испытывают желание родиться заново, словно у них никогда и не было права на любовь. Такие женщины и обращали внимание на страсть Далвы и Венансиу. Например, они замечали, как Далва и Венансиу ели свежие булочки в пекарне. Она обжигалась так изящно, будто собирала цветы, а он покрывал ее влажными поцелуями, как ребенка. Они запомнили те моменты, когда Далва и Венансиу попали под дождь, и те, когда поправляли друг другу нижнее белье на виду у всех, – мир просто не существовал для этих двоих. Они все делали вместе: ходили за покупками, решали мелкие проблемы, гуляли, домашние хлопоты превращались в любовные игры. Все это было настолько красиво, насколько и невыносимо. Такое вызывающее счастье негуманно по отношению к чужому одиночеству. Кто мог поверить в подобную любовь? Чтобы никто и никогда не осмелился подумать, что именно жизнь вдохновляет писать дешевые любовные романы, судьба всегда готова довести нас до трагедии, рано или поздно она яростно проявит свою жадность: чрезмерное счастье – неоплатный долг. И по счетам все равно придется платить.

Мало кто из шлюх хранил воспоминания, мало кто из них говорил об этом. А тишина, подобно катализатору, давала все шансы размечтаться. Как же случилось, что такая любовь превратилась в боль? Никто не мог объяснить, но все уважали печаль этой алхимии – судьба не допустит насмешек. Далва проходила мимо, а шлюхи продолжали мечтать о любви.

Глава 6

Когда Люси помешалась на Венансиу, она еще ничего о нем не знала. Ни кто он, ни откуда, есть ли у него жена или семья. Это не имело значения. Для нее история Венансиу началась именно в тот день, когда она возжелала его, – тогда он и родился. В маленьком городке сложно поверить, что кто-либо не замечает, как меняется мир вокруг. Что существуют другие мужчины. Существуют, но не для Люси, которая думала только о себе. Она знала, чего хочет, и этого желания было для нее достаточно: «Думаешь, я сосу палец, когда мне хочется съесть гуаву?» – спрашивала она, эротично облизывая пальцы, демонстрируя всем находившимся поблизости, на что способен ее рот.

Никто вначале и не подумал, что соблазнение Венансиу станет для Люси вопросом чести. Еще меньше верилось в то, что эта затея превратится во всепоглощающую страсть. Никто и предположить не мог, что это чувство овладеет Люси. Замкнутый, нелюдимый мужчина стал единственным смыслом ее жизни.

Именно когда Венансиу уперся, отказав Люси, и она испытала страх быть отвергнутой, выяснилось, что существует Далва. Узнав об этом, Люси устроилась на крыльце, ожидая, когда же та пройдет мимо. Ритуал вскоре превратился в ежедневный, всеми ожидаемый спектакль.

В первый день Люси лишь оглядела Далву, хотя внутри у нее все кипело,– она предоставила самым любопытным наблюдателям возможность дождаться грядущего шоу. Люси презрительно посмотрела на Далву сверху вниз и не увидела никакой боли. Оценила грудь, ноги, представила обнаженную задницу Далвы. Сморщенную задницу, по ее прикидкам. Высоко поднятая голова Далвы показалась ей вызовом. Она ничего не сказала, но задумалась. Сникла. Настойчиво начала себя распалять. Как эта женщина осмелилась пройти по моему тротуару? Гордо вышагивать в тени моего дома? Быть женой мужчины, который знать обо мне не хочет?

В ту же ночь Люси проникла в комнату Венансиу, вышвырнула прижимавшуюся к нему шлюху и решила перейти к тому, от чего, как она думала, ни один мужчина не в силах отказаться. Она взяла его член в рот. Венансиу схватил Люси за волосы, словно собрался поддаться неистовому желанию, и одним движением вырвал свой член из ее рта. Он выгнал Люси в зал и затащил обратно свою шлюху.

Верная Люси очередь была на месте. Они стали свидетелями произошедшего. Увидеть, как Люси вышвыривают из постели, было чем-то из ряда вон выходящим. Одни без промедления предложили Люси себя, другие промолчали, а те, кто осмелились насмехаться над ней, тут же об этом пожалели. Люси заткнула рты всем, лениво расстегнув блузку. Никто не знал, что она выкинет. В зале стояла мертвая тишина. Люси не спеша, бесстыдно обнажила грудь, соски налились и торчали. Заглянув каждому в глаза, Люси, уже как хозяйка положения, спросила: «Смотрите, дорогие мои, смотрите внимательно. Видите? Почувствуйте, как эта вялая штука у вас между ног пробуждается, чувствуете?» Она медленно смачивала пальцы языком и трогала себя за соски. «Видите, что я делаю, куда могу унести вас? Смотрите же, как я буду сама себя доводить до оргазма». Одной рукой она мяла свою грудь, другую руку засунула между ног и продолжала отдаваться порочному удовольствию, пока громко не кончила. Мужчины потеряли разум. Возбудились даже шлюхи. «Вы будете хотеть меня до конца своей жизни, будете мечтать об этом, когда окажетесь в постели со своими засохшими женами, благоухающими нежным мылом, но этот запах, от которого встает ваш член, вы больше не почувствуете нигде». Она поднесла влажные пальцы, вымазанные ее собственными соками, к лицам нескольких мужчин, а затем эротично их обсосала. «Пока тот мужчина не даст мне того, чего я хочу, эта киска никого развлекать не будет».

Люси закрыла дверь комнаты, оставив позади обезумевшую публику. Желание, которое она разожгла, требовало выхода. Некоторые мужчины заперлись в туалете, другие начали драться за шлюх, предлагая двойную цену, а оставшиеся кинулись домой, скорее раздраженные, чем смирившиеся с мыслью, что теперь придется тушить этот пожар с собственными женами.

Ночь словно застряла в горле у Люси острыми иголками. Ее, охваченную унынием, будто жестоко избили. Ей захотелось пойти под навес и дождаться Далву. В тот момент у нее уже не оставалось сомнений, что вина за случившееся лежит на этой чокнутой страдалице с лицом недотроги. «Посмотрим, кто кого!» – прокричала Люси в самый темный час перед рассветом.