Kitabı oxu: «Истоки национализма»

The Origins of Nationalism

An Alternative History from Ancient Rome to Early Modern Germany

Caspar Hirschi

Переводчик О. Морозова

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги.

© Caspar Hirschi 2012

This translation of The Origins of Nationalism is published by arrangement with Cambridge University Press.

© Перевод на русский язык Спринт Бук, 2025

© Издание на русском языке, оформление Спринт Бук, 2025

© Фото на обложке, Георгий Хомзор, РИА Новости, 2025

Предисловие

Моим родителям

В 1963 г. политолог Калман Х. Силверт выпустил в свет антологию о национализме в «развивающихся странах» с несколько неуклюжим названием Expectant Peoples («Народы в ожидании»). В то время книга не привлекла особого внимания и оказалась надолго позабыта, несмотря на то, что она сделала Силверта пионером в области изучения национализма. В своем предисловии Силверт поставил новый вопрос, который впоследствии неоднократно поднимался, но так и не получил окончательного ответа. Вопрос заключался в следующем: зачем нужна «еще одна книга о национализме»?

Если автор в начале 1960-х гг. должен был обосновать свой вклад в изучение национализма, то каково должно быть давление сейчас, ведь за это время были опубликованы сотни, если не тысячи других книг? Ответ, вероятно, должен быть «весьма сильным». Ни один автор не сможет избежать этого давления. Однако в этом нет ничего плохого. Найдутся еще весьма веские аргументы в оправдание появления «еще одной книги о национализме».

Один из таковых изложен в настоящей работе коротко и ясно: я считаю, что настало время для нового старта в исследованиях национализма и что данная книга может этому поспособствовать. В последние два десятилетия в исследованиях в этой области доминировали несколько работ, вышедших в свет в 1980-х гг. Изучающие национализм ученые извлекли из них огромную пользу, не в последнюю очередь благодаря значительному расширению области их применения, но и цена оказалась высока, оттого что опираться приходилось на исследования, в которых теоретической последовательности предпочитали крылатые слова, а изучению первоисточников – широкие исторические выкладки. Я считаю, что при дальнейшей работе с этими исследованиями издержки значительно превысят выгоды.

Настоящая книга объединит свежую теоретическую аргументацию с новым историческим анализом истоков национализма. Тем самым мы надеемся убедить как поклонников теории (в большинстве своем социологов и политологов) в достоинствах исторических утверждений, основанных на источниках, так и убежденных позитивистов (в большинстве своем историков) в ценности теоретических инструментов. Однако прежде всего она предложит исследователям данной области вновь включить историю старой Европы в изучение национализма.

Я осознаю, что публикация этой книги – амбициозное, возможно, даже дерзкое начинание. Есть вероятность, что главным его итогом станет для автора билет в один конец на натуральный пустырь, граничащий с историографией, социологией и политологией. Тем не менее, учитывая современное состояние исследований национализма, мне кажется, что это риск, на который стоит пойти. Если книга поможет изжить нынешние теоретические и методологические рамки национализма, то ее основная цель будет достигнута. Если же, кроме того, она сможет побудить некоторых ученых принять и расширить подход, изложенный в ней, то ее можно будет считать совершенно успешной.

По сравнению с моей предыдущей книгой на эту тему, вышедшей на немецком языке под названием Wettkampf der Nationen («Соперничество наций») в 2005 г., данное исследование шире по охвату и меньше по объему. Оно содержит более широкую теоретическую аргументацию, добавляет дальнейшие размышления о национальной чести и дает более подробный анализ политических ролей, к которым стремились, но так и не обрели гуманисты эпохи Возрождения. Наконец, оно включает три новые части: первая – о патриотизме в Древнем Риме, вторая – о националистических преобразованиях языка и третья – о взаимоотношениях между национализмом и религиозным фундаментализмом в начале Нового времени.

Из-за обилия второстепенной литературы по темам, рассматриваемым в данной книге, я постарался сделать из нужды добродетель и привожу только те издания, на которых я основывал свою аргументацию, на информацию из которых я опираюсь или прямо ссылаюсь. Я не предполагаю, что многие читатели предпочтут томик с большим количеством ссылок более легкому чтению или захотят узнать о точном объеме прочитанного мной. Тем же, кто захочет, я предлагаю ознакомиться со сносками в моих немецких публикациях.

Что касается первоисточников, то я использовал другой подход, поскольку они легли в основу моих метода и аргументации. В книге широко цитируются древние, средневековые и ранние современные документы – от публичных выступлений до юридических трактатов, королевских указов, политических поэм, религиозных памфлетов, гуманистических историй и переписки. Большая часть этих источников написана на латыни, остальные – на более древних формах немецкого, французского и итальянского языков. Переводы, приведенные в книге, либо мои собственные, либо взяты из английских изданий (в которые я иногда вношу небольшие изменения для более буквального перевода). Чтобы облегчить чтение, я привожу оригинальную формулировку только в тех случаях, когда она придает аргументам дополнительную ценность.

В дополнение к письменным документам я включаю визуальные источники, которые играют не только иллюстративную роль. Каждый рисунок сопровождается подробным описанием, которое разъясняет пояснительную функцию изображения для основной части текста и связано с другими подрисуночными подписями в самостоятельное повествование. Написание книги на иностранном языке принесло с собой все те волнения и мелкие ужасы, что случаются в путешествии по экзотической стране. Вскоре выяснилось, что вооружиться хорошей картой недостаточно, и мне пришлось найти местных гидов, хорошо знакомых с территорией и климатом английского языка. Их помощь была особенно необходима на экскурсиях в метафорическую речь. Эндрю Листон помог отредактировать главы первого черновика, а Кэтрин Хьюз восхитительно острым глазом сопровождала весь процесс написания, отмечая неправильный язык и неполные аргументы.

Большая часть рукописи была написана в период с 2007 по 2010 г., когда я работал научным сотрудником в Клэр-Холле Кембриджа. В этом уникальном заведении я нашел социально и интеллектуально стимулирующую меня среду и вместе с моей семьей – идеальный временный дом. Благодаря моей стипендии для начинающих карьеру, предоставленной Швейцарским национальным фондом, мы могли позволить себе снимать прекрасную квартиру в колледже, окруженную еще более прекрасным садом Института Нидхэма.

В этот же период я смог заниматься исследованиями и преподавать на историческом факультете Кембриджа и стать участником предметной группы по современной европейской истории (благодаря другому моему проекту, посвященному официальным экспертам и публичным критикам XVIII в. во Франции и Англии). Благодаря еженедельным исследовательским семинарам группы я получал постоянный поток идей, некоторые из которых нашли свое отражение в этой книге. Особый интерес представляла серия семинаров по национализму и романтизму, организованная Тимом Бланнингом в Михайловский семестр 2007 г.¹

Тим принимал участие в работе над книгой и другими способами. Он поддержал мое инициативное предложение, направленное в издательство Кембриджского университета; позже он помог мне, прокомментировав первые несколько глав, и в конце концов прочитал всю мою рукопись, дав мне ценные предложения по окончательной редактуре. Навещая его в офисе на факультете, я обычно уходил с кучей добрых советов и пакетом прекрасной одежды, из которой его дети уже выросли, а мои вот-вот дорастут.

Еще одним ценным поставщиком детской одежды и интеллектуальной поддержки на историческом факультете была Улинка Рублак. Вскоре после моего приезда она предложила мне представить свои наработки по теме «Мартин Лютер и немецкая нация» студентам ее семинара. Это стало началом оживленного обмена мнениями, в том числе о взаимосвязи интеллектуальной и материальной культуры в процессе формирования наций.

Когда в начале 2007 г. я в Клэр-Холле проходил собеседование для участия в конкурсе на получение исследовательской стипендии, Алекс Уотсон, будучи членом комиссии, спросил меня: как бы я обозначил различие между досовременным и современным национализмом? Я не помню своего ответа, но каким бы удовлетворительным он ни оказался, мне посчастливилось получить от Алекса еще один шанс, когда он три года спустя согласился прочитать рукопись. Его замечания и исправления я очень ценю.

Несколько человек помогли завершить и опубликовать эту книгу, оказав экспертную помощь разного рода: Доминик Хунгер из библиотеки Базельского университета предоставил прекрасные репродукции ксилографий и гравюр; Андреас Хаузер дал полезные советы по структуре подписей к рисункам; несколько важных моментов мне позволил прояснить анонимный рецензент манускрипта; и, наконец, Элизабет Френд-Смит из издательства Кембриджского университета проявила огромное терпение, обсуждая подзаголовок книги и длину названий разделов, прежде чем наблюдать за успешной публикацией.

Человек, которому я обязан больше всего – и за эту книгу, и за все остальное, – моя жена Мартина Шлаури. Она оставила надежную работу в Швейцарии и взяла на себя львиную долю бремени родительства, чтобы обеспечить академическое приключение своего мужа в Великобритании. Пока шла работа над этой книгой, она родила нашу вторую дочь, Жозефину, и третью, Матильду, которые очень обогатили жизнь своих родителей и старшей сестры Шарлотты. Благодаря Мартине семейная жизнь и уединенные занятия прекрасно дополняли друг друга. И все же самые счастливые моменты в эти насыщенные событиями годы приходились на те редкие случаи, когда мне удавалось уехать с ней на выходные à deux².

1. Введение

Император Фридрих III: «Империя и честь Германии так дороги мне, что я не пожалею никаких сил или средств. Но… мы должны объединить силы нашей нации; мы должны составить из всех нас единое тело»³.

Эней Сильвий Пикколомини («Pentalogus» / «Пенталог», 1443)

Англичане смотрят на французов как на врагов лишь за то, что они французы. Англичане ненавидят шотландцев лишь за то, что они шотландцы. Немцы враждуют с французами, испанцы – и с теми и с другими. Какая противоестественность во всем этом! Простое название местности разъединяет людей⁴.

Эразм Роттердамский Дезидерий («Complaint of Peace» / «Жалоба мира», 1517)

Данная книга предлагает новое понимание исторических истоков национализма в сочетании с объяснением предпосылок формирования европейских наций. Она бросает вызов царящему в настоящее время среди историков и социологов мнению о том, что национализм следует рассматривать как исключительно современное явление, возникшее в результате индустриализации и массовой коммуникации в XIX в. Признавая воздействие этого так называемого модернистского взгляда, я утверждаю, что его основные постулаты теоретически и исторически несостоятельны. Книга также бросает вызов предыдущим критикам «модернистских» теорий, которые выступали за включение досовременных периодов в изучение национализма. Признавая обоснованность многих из их возражений, я утверждаю, что до сих пор они не представили убедительной контртеории, которая могла бы успешно оспорить модернистский нарратив. Эта книга претендует на то, чтобы представить наиболее точную картину формирования наций, развивая именно такую контртеорию, а также – предложить историческое объяснение того, почему нации и национализм, несмотря на все пророчества об их исчезновении, счастливо существуют в наш, казалось бы, постнациональный период.

Предлагаемая новая модель начинается с переосмысления основных вопросов, на которые должна отвечать теория национализма. Сегодня, казалось бы, самоочевидная задача теории национализма состоит в том, чтобы попытаться выявить генетические факторы и механизмы, которые могут спровоцировать появление национализма в той или иной ситуации. В случае успеха подобная теория может дать окончательный ответ на такие вопросы, как: почему Эстония стала нацией, а Каталония – нет? Или же: могли ли существовать нации до индустриализации? Я считаю, что подобный детерминистский подход обещает много, но дает мало, потому что обозначать только одну основную проблему – неисторично. Нет никаких оснований для предположения, что единый закон причины и следствия породил национализм в таких далеких и разных местах, как Англия и Восточный Тимор.

Теоретическая аргументация в этой книге построена на ряде различных вопросов: что можно определить как отличительные черты национализма? Где и когда мы можем наблюдать первое появление этих отличительных черт? Как мы можем понять их появление с исторической точки зрения? И как мы можем описать их роль в строительстве наций? Эти вопросы основаны на принципиально ином и, как мне кажется, более правдоподобном историческом предположении, которое заключается в том, что возникновение наций в любой точке мира было возможно (но не необходимо) только благодаря их первоначальному развитию в одном конкретном месте и времени. Согласно моей теории, эти место и время: католическая Европа в Средние века. Сосредоточившись на истории Европы, я также предлагаю пересмотреть роль европейской политической культуры в глобальной истории национализма. Мой основной аргумент заключается в том, что, хотя национализм смог развить специфические черты и за пределами Европы, он не был мыслим вне орбиты европейской культуры.

Мои теоретические изыскания идут вплоть до римской Античности, рассматривая саму римскую политическую культуру как националистическую. Она связывает происхождение национализма с наследием Римской империи в Средние века, описывая средневековую политическую культуру как вторичный римский империализм в условиях раздробленной территориальной структуры. Это связывает возникновение национализма с особым напряжением, порожденным этим противоречием. Национализм, если говорить кратко, рассматривается как политический дискурс, созданный терпящими неудачу за неудачей, но страстно желающими быть империями государствами, увязшими в борьбе, лишь бы удерживать друг друга на расстоянии. Он рассматривается и как высшая точка соперничества, превращающая монархическое стремление к полному господству во всеобъемлющее состязание абстрактных сообществ. И он же рассматривается как нечто универсалистское, заставляющее каждое политическое образование, претендующее на независимость, определять себя как нацию. Двумя ключевыми элементами являются национальная честь – драгоценный, но неустойчивый капитал, которым обладают все члены сообщества, и национальная свобода, выраженная в коллективном отказе от иностранного правления и культурного влияния.

В то время как национализм рассматривается в качестве силы, порождающей нацию, ученые предстают главными производители национализма. В эпоху Средневековья ученые были охранителями не только христианства, но и классической Античности. Начиная с XII в. юридически и филологически подкованные клирики пытались адаптировать наследие Рима к современной политике; в ходе этого процесса был создан язык нации. Хотя научные исследования, связанные с конструированием нации как интеллектуальной концепции, должны были иметь прямое политическое значение, они не сразу изменили политическую реальность. На самом деле, между созданием националистического языка и реализацией националистической политики существовал заметный временной зазор. К концу XV в. концепция нации была почти полностью разработана в научной литературе, в то время как в политической практике империалистические, династические и религиозные принципы будут преобладать еще три столетия. Для правителей Средних веков и раннего Нового времени национализм часто был привлекателен как пропагандистский инструмент, но редко как самоцель.

Поэтому одна из важных задач этой книги – объяснить длительное параллельное существование националистической науки и ненационалистического правительства. Для этого в ней анализируются научные роли, разработанные политическими авторами для того, чтобы претендовать на общественный авторитет и влиять на власть имущих. Поскольку эти роли систематически не приносили желаемых результатов, эта книга также даст представление о хроническом самообмане западных ученых. Для понимания истоков национализма не обойтись без критического анализа той самой научной среды, которая сегодня позволяет нам заниматься серьезными историческими исследованиями.

В начале книги дается общее представление о ее предмете, методе и аргументации. Последующие две главы посвящены теории: если во главе 2 дается критический обзор ведущих современных теорий национализма, то в главе 3 излагается принципиально новая контрмодель. Начиная с главы 4, эта контрмодель раскрывается в историческом анализе, охватывающем период от поздней Римской республики до эпохи Возрождения и Реформации. Заключительная глава проясняет историческую связь между европейскими истоками национализма в Средние века и его политическим триумфом в современности.

1.1. Организм превращается в артефакт

Понятие государственности всегда было доминирующей темой в современной историографии. Однако то, как оно воспринималось и представлялось историками, с течением времени претерпевало значительные изменения. В XIX в., когда прошлое в связи с ускоренными изменениями жизни казалось все больше раздробленным и оторванным от настоящего, нации по-прежнему считались ведущими действующими лицами на протяжении всей европейской истории. Они были описаны как коллективные организации с особыми биографиями, качествами и характеристиками, взаимодействующие друг с другом на якобы главной исторической арене – международной политике. Хотя современная историография представила изменения как фундаментальную силу истории, она изображала нацию как стабильное образование, и хотя изменения предполагались нелинейными, нация должна была вырасти из семени древних времен до полного расцвета в современности. Это был вопрос необходимости, стоящий выше закона исторической относительности всего сущего.

Этот образ нации в значительной степени сформировался под влиянием романтических идеалов естественного общества, противопоставляемых «механической» структуре общества современного. Несмотря на уход романтизма, эта идея осталась. Одной из причин ее сохранения было то, что она функционировала как средство обеспечения преемственности в рамках историографического повествования, которое в противном случае рисковало бы оказаться разрозненным. Другая причина заключалась в том, что она делила огромное поле истории на управляемые куски, которые не нуждались в дополнительных объяснениях, поскольку просто представлялись частью естественного порядка. И третья причина кроется в роли, которую нация отводила современным историкам: будучи ее главными биографами, они могли монополизировать положение светских священников – учить граждан и консультировать правителей относительно их глубинных принадлежности и обязанностей. Никогда историки не пользовались бо́льшим общественным влиянием и бо́льшим политическим весом, чем в этот период и в этой конкретной роли.

Неудивительно, что функция нации как диалектического противовеса основным принципам историографии оказалась столь долговечной. Ее поддерживали даже тогда, когда она ставила под угрозу историографические претензии на объективность. В начале XX в. ведущие европейские историки, такие как немецкий лауреат Нобелевской премии Теодор Моммзен (1817–1903) и его более молодой, но не менее выдающийся коллега Отто Хинтце (1861–1940), по-прежнему не видели смысла в общении с иностранными коллегами, поскольку «национальные антагонизмы» не позволят найти общую почву для взаимопонимания, и поэтому они отвергали «идею межнационального конгресса исторических наук как нелепую»⁵.

И наука, и политика должны были претерпеть значительные изменения, прежде чем историки стали относиться к нации не столько как к организму, который нужно питать, сколько как к артефакту, который следует деконструировать. Нельзя сказать, что в XIX и начале XX в. полностью отсутствовали критические исследования, посвященные формированию наций. В самом деле, было написано несколько прекрасных работ, таких как лекция Эрнеста Ренана (1823–1892) Qu'est-ce qu'une nation? («Что такое нация?») 1882 г. и Essays on Nationalism («Очерки о национализме») Карлтона Хейса (1882–1964) 1926 г. Однако эти работы были исключительными и привлекли к себе внимание лишь спустя долгое время после их публикации.

С политической точки зрения пересмотр места нации в истории вряд когда-либо был более настоятельным, чем после мировых войн. Однако интересно, что в послевоенные десятилетия в историографическом описании нации происходил лишь медленный и постепенный сдвиг. Нации по-прежнему изображались как центральная политическая и культурная сила с раннего Средневековья до наших дней; единственное существенное изменение заключалось в том, что теперь они воспринимались равно и как весьма конструктивные, и как ужасно деструктивные. Поэтому были предприняты попытки провести различие между двумя противоположными типами национальных чувств, основываясь на старых представлениях о типах наций. Некоторые историки отделяли оборонительный и умеренный патриотизм от агрессивного и крайнего национализма, воспринимая первый как необходимый элемент современной демократии, а второй – как патологическое восхваление националистского государства. Другие придерживались более широкого разграничения, проведенного американским историком еврейского происхождения Гансом Коном (1891–1971) между «западным» и «восточным» национализмом: «западный» означает территориальный, либертарианский, рациональный и интегративный, а «восточный» – этнический, авторитарный, иррациональный и привилегированный…⁶ Найдя такое аккуратное и – по крайней мере, для англо-американских и французских ученых – высокомерное решение, можно было продолжать писать национальные истории почти как прежде. Более того, дуалистическая точка зрения на национальные чувства с одинаковым успехом использовалась и в новой ситуации холодной войны. Ведущие историки многих западных стран смогли сохранить свою роль национальных священников, как и сопутствовавшие им общественное влияние и высокая легитимность.

Только когда в 1970–1980-е гг. холодная война перешла в длительную оттепель, господствующий взгляд на нации и национализм наконец-то стал меняться. Новым подходам способствовали значительные методологические сдвиги в историографии, которые на тот момент уже происходили. Старомодной политической истории, как и метафорическому языку, касающемуся «органической природы» нации, бросили вызов теоретически более сложные социальные и культурные истории.

Тем не менее потребовалась инициатива ученых, не имеющих отношения к истории, таких как политологи и социальные антропологи, чтобы представить свежую и стимулирующую перспективу. Некоторые из них уже задолго до этого сформулировали свои теории национализма – Карл Дойч (1912–1992) в 1950-х, Эрнест Геллнер (1925–1995) в 1960-х и 1970-х, – но их исследования стали широко читаться только с 1980-х гг. Что объединяло этих людей (как и большинство историков, впервые присоединившихся к ним) – так это скептическое, если не сказать негативное отношение к нациям и национализму, часто рожденное из личного опыта. Карл Дойч, Эрнест Геллнер и Эрик Хобсбаум (1917–2012) были евреями по происхождению, выросли в Праге между войнами и бежали от нацистов в Британию или Америку; Бенедикт Андерсон (1936–2015) был сыном ирландца и англичанки, родился в Китае, вырос в Калифорнии и получил образование в Англии в Кембридже. Их жизненные обстоятельства не только помогли им поставить под сомнение общепринятое представление о естественности наций, но и дистанцироваться от научной роли национального священника.

Хотя модернистские теории с самого начала существенно отличались друг от друга, им удалось выстроить новый основной нарратив, который с тех пор доминирует в области изучения национализма. В его основе лежат два основных аргумента: «модернистский» оборот, согласно которому нации – исключительно современный феномен, возникший лишь в конце XVIII или даже в XIX в., и «конструктивистский» оборот, согласно которому нации формируются не на основе «объективных» критериев, таких как общая территория, язык, привычки, происхождение, судьба и других, а на основе общей веры в подобные критерии; они были, по знаменитой формулировке Андерсона, «воображаемыми сообществами» и, как выразился Геллнер, продуктами национализма, «а не наоборот»⁷.

Огромный успех этих теорий, безусловно, был связан с их оригинальностью, интеллектуальной огранкой и, по крайней мере в некоторых случаях, с элегантным стилем, в котором они были представлены; однако всего этого было бы недостаточно, если бы они не служили также и идеологическим целям: для многих интеллектуалов, прежде всего левых политических сил, модернистский подход стал подтверждением искусственного характера нации и указанием на ее неуловимое явление в истории, на то, что она была недавно изобретена и вскоре отброшена. Не проявляя ложной скромности, Хобсбаум даже рассматривал достижения модернизма как признак раннего упадка национализма. Сова Минервы, заметил он, ссылаясь на Гегеля, вылетает только в сумерках⁸.

Историки никогда не проявляли особого таланта пророка, поэтому неудивительно, что предсказания о скором упадке и конечном исчезновении нации и национализма скоро оказались опровергнуты. Напротив, статистическое исследование 2006 г., посвященное национальной гордости в тридцати трех странах, большинство из которых являлось западными государствами, пришло к выводу, что в период с 1995 по 2004 г. национальная гордость в большинстве из них возросла⁹.

Само исследование может иметь ограниченное значение, но его результаты кажутся правдоподобными. В 1990-е гг. европейский континент столкнулся с многократными национальными столкновениями в югославских войнах, которые заставили западных европейцев недоверчиво протирать глаза, в ужасе разводить руками и звать американцев, решив, что те им помогут. В свою очередь, террористические атаки на Нью-Йорк и Вашингтон в сентябре 2001 г. привели к удивительному росту американского национализма. А поскольку культуре Соединенных Штатов до сих пор подражают как друзья, так и враги, их возрожденный национализм быстро распространился и на другие страны.

Тем не менее, несмотря на эти события, модернистский подход остается преобладающей теоретической основой в исследованиях национализма уже двадцать лет, что тем более примечательно, поскольку за это время область исследований значительно расширилась как по объему, так и по количеству. При этом даже ученые, выступающие за сильные национальные узы, в значительной степени приняли данный нарратив и начали использовать конструктивистский метод в своих целях – для демонстрации креативности националистической культуры и ее функций по укреплению идентичности.