Kitabı oxu: «Волхвы и ворожеи. Магия, идеология и стереотипы в Древнем мире»

Şrift:

Kimberly B. Stratton

Naming the Witch

Magic, Ideology, and Stereotype in the Ancient World

Columbia University Press 2022

Редактор серии М. Нестеренко Перевод с английского М. Нестеренко

В оформлении обложки использован фрагмент картины У. Блейка «Ночь радости Энитармон. Геката», 1795. Британская галерея Тейт. The Yorck Project / Wikimedia Commons.

* * *

Пьеру, с благодарностью за его терпение, и моим родителям, благодаря которым это стало возможным

Предисловие

«Волхвы и ворожеи» посвящены социальному происхождению и мотивам, лежащим в основе мощных устойчивых стереотипов о маге и ведьме. В Древнем мире обвинения в магии могли стоить человеку жизни – или как минимум обвиняемый или группа таковых подвергались остракизму. Впрочем, обличения всегда откуда-то да берутся: их корень – страх перед Другим, общественные идеалы и представления об антисоциальном поведении. Таким образом, обвинения в магии и стереотипы о магах и колдуньях отражают ценности и ви́дение, как все устроено в коллективе, использующем эту риторику. В разных культурах эти воззрения будут отличаться, а вместе с ними и образы и идеи, связанные с магией. В книге «Волхвы и ворожеи» рассматриваются самые ранние проявления стереотипов о ведьмах и колдунах в западной литературе, анализируются конкретные контексты, породившие эти стереотипы. Это исследование пересматривает обобщающие определения и редукционистские подходы к изучению магии. Прежде всего я стремлюсь понять факторы, способствовавшие возникновению конкретных стереотипов в определенные исторические периоды.

Для того чтобы раскрыть предпосылки и мотивы предрассудков о магии, я исследую литературу четырех различных эпох и культур Древнего мира: классические Афины, ранний имперский Рим, доконстантиновское христианство и раввинистический иудаизм. Благодаря такому кросс-культурному подходу мне удалось осветить некоторые аспекты древней магии, которые до сих пор оставались незамеченными; такой анализ подчеркивает различия между моделями колдовства в различных древних культурах и исследует связь между стереотипами и социальными факторами, способствовавшими их формированию. Моя позиция такова: магия – это форма дискурса (т. е. совокупность идей, практик и институтов), которая функционирует по-разному в зависимости от социального контекста. Этот дискурс, как я утверждаю, возник в Афинах V века, после Персидских войн, и способствовал формированию ксенофобских представлений о негреческом и нецивилизованном Другом. Затем этот дискурс инаковости мигрировал в Рим и в остальной эллинизированный мир, где адаптировался к местным социальным проблемам, отражая их. В любом из этих случаев ворожба представляет собой форму дискурса, который пытается договориться с властителем, и выступает в этом случае причиной для претензий на силу и легитимность.

Исследования, посвященные древней магии, в основном делятся на четыре категории:

1. Работы, документирующие материальные свидетельства древних ритуальных действий, обычно классифицируемых как магия. Такие исследования, как правило, представляют материал без подробных комментариев или оценки его социальной истории¹.

2. Работы, в которых предпринимается попытка реконструировать социальную историю древней магии, с опорой на литературные описания и/или материальные свидетельства, упомянутые выше. Эти исследования иногда некритично принимают представления о магии, имеющие в своей основе идеологические мотивы и очерняющие стереотипы².

3. Исследования, которые признают уничижительные коннотации магии как в древнем, так и в современном употреблении, и по этой причине ставят под сомнение обоснованность дальнейшего использования магии в качестве эвристической категории в науке. Эти ученые утверждают, что некритическое принятие магии как описательного термина в древних текстах навешивает полемические ярлыки и опасные стереотипы, но они к тому же могут игнорировать и доказательства того, что некоторые люди действительно занимались практиками, воспринимавшимися в их обществе как нечестивые, угрожающие и антисоциальные. Иными словами, некоторые люди в древности сознательно и, возможно, даже во вред себе занимались ритуальной деятельностью, которую сами считали магией³.

4. Последняя категория исследований, посвященных магии, отвечает на вопрос, поставленный третьей группой. Эти ученые пытаются разрешить противоречие между продолжением изучения магии, несмотря на негативно окрашенный багаж (как древний, так и современный), который несет в себе этот термин, и полным отказом от этого термина⁴.

«Волхвы и ворожеи» относится к последней категории. Я критически осмысляю репрезентации магии, осознавая их идеологические мотивы и риторические стратегии, которые их поддерживают и формируют. Иными словами, я постоянно задаюсь вопросом: «Чьим интересам они служат?» Но я серьезно отношусь и к археологическим свидетельствам о практиках, которые люди в Древнем мире считали магией (то есть о ритуалах, нарушавших общественные нравы и традиции благочестия, чтобы нанести вред или получить контроль над кем-то). Стереотипы не возникают на пустом месте; по крайней мере, они отражают восприятие (реальной или воображаемой) опасности. Если полностью отвергнуть существование магии и считать ее просто формой клеветы, можно пропустить вполне реальную связь между обвинениями и страхом, предубеждением и социальной напряженностью. Именно источник этих стереотипов и волнует меня в «Волхвах и ворожеях». Я исследую репрезентации магии как инструмент борьбы за определение авторитета и инаковости, легитимной власти и социальной напряженности в четырех древних обществах.

Это исследование стремится усложнить существующие представления о магии, показать, что она может быть условной – бытовать по-разному в разных местах, – и в то же время я стараюсь показать преемственность магии как дискурса по мере ее миграции из Греции по Средиземноморью. Конечно, идеи об опасной сверхъестественной силе, злых женщинах-демонах или странных чужеземцах существуют во многих культурах. Я утверждаю, что навешивание на все эти идеи ярлыков ворожбы и попытки найти им единое объяснение нивелируют важные различия и культурные особенности. Вместо этого я фокусируюсь на понимании того, как в западной культуре сформировалась особая констелляция идей и средств определения Другого, известная в западной культуре как магия. Я утверждаю, что у магии есть определенная история, понимание которой проливает свет на процесс маргинализации групп людей и оспаривания власти культурно обусловленными способами.

Благодарности

Хотя принято в первую очередь благодарить научного руководителя и ученый совет, мне хочется сделать шаг назад и сказать спасибо тем, благодаря кому это стало возможным. Ведь защита докторской и написание книги – лишь верхушка айсберга, путь к нему начался намного раньше.

Я хотела бы поблагодарить Пола Рэймонда, Марка Терри и Эллен Тоссиг за то, что они основали Северо-Западную школу в Сиэтле и помогли мне, начинающему ученому, выработать целостный взгляд на историю и общество. Тимею Селл и Майру Яанус из Барнард-колледжа мне хочется поблагодарить за вдохновение и за то, что стали для меня образцами для подражания. Джона Стрэттона Хоули – за поддержку моих интересов в области сравнительного религиоведения. Алана Сегала (вдвойне искренне) – за то, что он познакомил меня с увлекательным миром эллинистической религии, а затем стал проводником по его лабиринтам, пока я училась в докторантуре. Хельмута Кёстера, Кимберли Паттен, Маргарет Майлз и Джеймса Кугеля – за поддержку и руководство во время обучения в магистратуре Гарвардской школы богословия.

Мири Кубови и Джозефа Дэна – за вдохновение изучать иврит и иудаику, несмотря на позднее начало. Рут Фейген – за то, что позволила мне посещать занятия по Талмуду в Еврейской теологической семинарии, хотя у меня нет соответствующего образования. Моих коллег из Карлтонского университета, особенно Роланду Джеффрису, Джошу Биру и Шейну Хокинсу, которые внимательно прочитали и отредактировали главы о греческой и римской литературе.

Других ученых, которые нашли время для чтения и комментария, – Джил Аниджар, Стаменку Антонову, Зебу Крук, Дэвида Франкфуртера, Эми Голливуд, Дейну Каллерес, Джейсона Калмана, Ричарда Калмина, Барри Леви, Тодда Пеннера, Аннет Йошико Рид, Джеймса Райвса, Яна Скотта, Барбетт Спет и Стива Уилсона. Мне очень помогли анонимные рецензенты издательства, в том числе Мэри Роуз Д'Анджело, которая любезно раскрыла себя и с тех пор неизменно меня поддерживает. Я беру на себя полную ответственность за любые оставшиеся недочеты. Отдельно я благодарю Элизабет Кастелли за ценные отзывы и советы в процессе написания диссертации. Кристина Милнор позволила ознакомиться со своей неопубликованной диссертацией, которая оказалась чрезвычайно полезной для формулирования аргументации в главе 3. Позже это исследование было опубликовано под названием Gender, Domesticity, and the Age of Augustus. Элен Фоли прислала мне корректуру своей книги Female Acts in Greek Tragedy до ее выхода, что послужило отличным подспорьем для подготовки моей аргументации в главе 2. Дэвид Крамер любезно прислал мне текст своего доклада на конференции SBL 2001 года, а позже – корректуру будущей книги, посвященной еврейским традициям питания, что помогло мне развить аргументацию в главе 5. Бет Берковиц, рабби Рувен Булка и Джонатан Милгрэм проконсультировали меня по раввинским материалам. Гарольд Ремус продолжает давать отличные советы и поддерживать меня. Ему также стоит отдать должное за то, что он первым порекомендовал мне обратиться к Венди Лохнер из издательства Колумбийского университета, которая оказалась замечательным, терпеливым и отзывчивым редактором. Также благодарю Сьюзен Пенсак, редактора рукописей, за ее полезные советы и вкусные рецепты. Мои ассистенты по исследованиям: Александр Дирхэм, Мередит Хамфри Бернетт, Шайлер Плейфорд и удивительно квалифицированный Саймон Гурофски оказали мне многостороннюю помощь, проверяя и отыскивая нужные материалы.

Дэниел и Бонита Сландер согревали меня холодными оттавскими зимами, угощали оссобуко и домашним вином. Коллеги с факультета гуманитарных наук Карлтонского университета приняли меня в Канаде, показали удивительную солидарность и искреннюю дружбу. Мой муж, Пьер, проявил невероятное терпение и оказал поддержку на протяжении всего этого долгого процесса, помогая редактировать текст и обсуждая содержащиеся в нем идеи и аргументы. Он применил свои выдающиеся аналитические способности к моей тяжеловесной прозе и недосформулированным теориям. С любовью и благодарностью я посвящаю эту книгу ему и моим родителям, которые вдохновляли и поддерживали меня во всех моих эксцентричных начинаниях, включая это.

Наконец, самые теплые слова благодарности моему наставнику, другу и неутомимому научному руководителю Алану Сегалу, а также остальным членам ученого совета – Винсенту Уимбушу, Дэвиду Халивни и Элен Фоли – за то, что они поверили в проект и вдохновили меня работать в разных областях несмотря на возникшие трудности.

PhD-исследование было профинансировано American Association of University Women (стипендия на 2000/01 учебный год). Я также получила стипендию имени Жозефины де Карман в 2000/01 году, что обеспечило столь необходимые дополнительные средства. Колумбийский университет любезно поддержал мое обучение, а также предоставил средства на летние поездки и исследования. Декан факультета искусств и наук Карлтонского университета предоставил грант на завершение рукописи и поддержку научных сотрудников. Я польщена и благодарна этим учреждениям и ассоциации за финансовую и моральную поддержку. Часть главы 4 была опубликована под названием The Rhetoric of 'Magic' in Early Christian Discourse: Gender, Power, and the Construction of 'Heresy' в Mapping Gender in Ancient Religious Discourses (eds T. Penner, C. Vander Stichele. Leiden: Brill, 2006). Более ранняя версия главы 5 опубликована под заголовком Imagining Power: Magic, Miracle, and the Social Context of Rabbinic Self-Representation (Journal of the American Academy of Religion. 2005. Vol. 73. № 2. P. 361–393).

Глава первая
Магия, дискурс и идеология

Разом все вокруг котла!
Сыпьте скверну в глубь жерла!
Жаба, меж сырых камней
Тридцать семь ночей и дней
Ядом превшая во сне,
Раньше всех варись на дне⁵.

Три загадочные сестры, которых Макбет застал в ночи за колдовством, представляют собой легко узнаваемый типаж. Уродливая внешность и пакости шекспировских ведьм ассоциируются в западном сознании с колдовством или магией, где дьявольское варево и злонамеренное манипулирование человеческой волей являются ведьмовскими атрибутами всклокоченных старух. Но откуда пришел этот образ и всегда ли он существовал?

Эта книга рассказывает о возникновении влиятельных и устойчивых стереотипов в истории западной культуры: а именно, о маге и ведьме. Основная мысль исследования: стереотипы конструировались на протяжении нескольких столетий путем многократного воспроизведения; этот процесс совпал с развитием представлений о ритуальных отклонениях и легитимном доступе к сакральной власти. Фактически эти стереотипы продолжают действовать и в современных дискуссиях о чужих культурах и верованиях, где оттеняют такие понятия, как рациональность, религия и наука⁶. В самом начале внутри этого дискурса использовались термины, обозначающие иноземные, нелегитимные, подрывные или опасные ритуальные действия, впоследствии объединенные в мощную семантическую группу. Благодаря многократному сочетанию этих терминов коннотация каждого отдельного усиливалась, так что использование одного из них могло задействовать или вызвать цепочку значений, созданную ассоциацией с другими. Я обозначаю эту семантическую группу термином «магия» (magic). В современном языке магия чаще всего ассоциируется с нелепыми фокусами или эзотерическими ритуалами, направленными на использование оккультной силы. Обе концепции в той или иной степени отражают древние аспекты этого дискурса, включавшего термины, обозначающие шарлатанов и мошенников, а также крамольные ритуальные практики, разрушающие социальный порядок и законные каналы получения божественной милости. Для того чтобы лучше понять, как эти термины функционируют по отдельности и в сочетании друг с другом, я завершу эту главу обсуждением древней терминологии (греческой, латинской и древнееврейской) и экскурсом в развитие семантического поля, которое я обозначаю как «магия». Это обсуждение также познакомит читателей с ключевыми понятиями, встречающимися на страницах книги. К сожалению, современное понимание магии также имеет определенную смысловую нагруженность, но, несмотря на его неточность, я использую это слово как максимально близкое древнему дискурсу⁷.

В этой книге мы рассмотрим, какую форму принимают представления о магии в различных культурных контекстах. Сосредоточившись на различиях моделей репрезентации, мы проясним степень, в которой магия была дискурсом; он был динамичным, менялся и искажался в различных ситуациях в соответствии с идеологическими потребностями. Следует подчеркнуть, что мы не пытаемся выяснить, какими были реальные магические практики в древности (или могли быть). Скорее нас интересует, как возник и функционировал дискурс, включающий стереотипы, обвинения и законодательство по противодействию магии, а также определенные виды ритуальных практик. В последующих главах я рассматриваю образы отвергнутых жен, которые используют травяные снадобья, чтобы вернуть расположение мужей, и противопоставляю их изображениям распутных старых ведьм (очевидно, незамужних), которые не останавливаются ни перед чем, даже перед детоубийством, чтобы манипулировать и магически управлять незадачливыми молодыми людьми, которых они возжелали. Эти два стереотипа, хотя и отличаются друг от друга, характеризуют женщин как практиков магических искусств. Однако мужчин также можно отнести к магам, а именно к мошенникам-шарлатанам, которые используют ворожбу, чтобы обмануть доверчивых зрителей и соблазнить беспечных женщин. Хотя эти образы показывают, что колдовство в Древнем мире имело негативные коннотации, в некоторых контекстах оно могло нести и что-то положительное, быть показателем (или инструментом) власти и превосходства. Некоторые раввины в Вавилонском Талмуде, например, представлены как люди, владеющие магическими искусствами.

Каждое из этих представлений становится главенствующим в разные социальные и исторические моменты, демонстрируя, что концепт магии определяется культурой и подвержен изменениям. Так или иначе, необходимо эти различия объяснить: почему тот или иной стереотип доминирует в определенной культуре или историческом контексте? Какова связь между социальным контекстом и моделями репрезентации? Для того чтобы ответить на эти вопросы, в каждой главе рассматривается модель репрезентации в историческом окружении и в свете культурных структур, тем самым освещая изображение магии в социальных сюжетах, частью которых оно является. Я показываю, что конкретная форма, которую магия принимает в каждом случае, отражает проблемы, свойственные данному обществу и в особенности тем, кто использует этот стереотип. Однако это не значит, что представления о магии или стереотипы, на которые они опираются, проистекают из психологических комплексов или личных проблем отдельных людей. Скорее я исследую, как представления о магии функционируют в рамках единой культурной системы, которая обеспечивает их значение и смысл. Конкретные случаи обвинений в магических практиках опираются на существующий свод знаний, который определяет и ограничивает параметры того, что считалось магией в данной культуре, попутно также описывая его. Как мы увидим, то, что в древности считали магией, не всегда совпадает с общепринятыми современными определениями, именно поэтому я придерживаюсь древних понятий, когда это возможно.

Понимание того, откуда взялись эти стереотипы и как они развивались, может пролить свет и на современное инакомыслие. Несмотря на кажущуюся удаленность во времени и социальном контексте, эти представления тем не менее продолжают использоваться при демонизации и маргинализации определенных людей, таких как, например, напористые женщины и сообщества с нетипичными религиозными практиками или убеждениями. Современное использование этих стереотипов не обязательно напрямую связано с обвинениями в занятиях магией⁸, хотя они опираются на очерняющие образы и ассоциации, ставшие неотъемлемой частью магического дискурса в древности. Таким образом, уверенные в себе женщины часто изображаются похотливыми и властными ведьмами, а чужие религии – в терминах, известных из древних представлений о колдовстве, как угрожающие и нецивилизованные. Кроме того, современные понятия магии как иррационального сыграли важную роль в оправдании колониальной и империалистической политики на том основании, что «примитивные» религиозные практики похожи на магию и поэтому их следует «улучшить» с помощью научных знаний, принесенных европейцами; рациональность в понимании европейских мыслителей является необходимым условием для самоуправления⁹. Даже сегодня идентичность отчасти определяется от противного нашему видению того, что такое магия. Рэндалл Стайерс убедительно доказывает, что определения магии, появившиеся за последние несколько столетий, послужили формированию представлений о модерности, как контраст для концептуализации таких явно современных дефиниций, как наука, религия и рациональность¹⁰. Поэтому особенно важно выяснить, откуда происходит эта устойчивая концепция, и осмыслить, как магия в различных интерпретациях стала одной из наиболее убедительных и мощных стратегий отличия в нашу эру, способствующих конструированию идентичности и поддержанию социального порядка. Для того чтобы рассмотреть возникновение этих стереотипов и их использование в различных социальных контекстах, необходимо, во-первых, обратиться к проблеме определения магии, которая уже более века ставит в тупик ученых-антропологов, классиков истории и сравнительной религии. Это продолжается и по сей день.

1.Audollent A. ed. Defixionum Tabellae. Paris, 1904; Wünsch R. Antikes Zaubergerät aus Pergamon // Jahrbuch des kaiserlich deutschen archäologischen Instituts 6. Berlin, 1888–1913; Defixionum Tabellae Atticae. Corpus Inscriptionarum Graecarum. Berlin, 1873; Antike Fluchtafeln. Bonn: Marcus and Weber, 1912; Bonner C. Amulets Chiefly in the British Museum // Hesperia. 1951. № 20. P. 301–45; Studies in Magical Amulets, Chiefly Graeco-Egyptian. Ann Arbor: Univer sity of Michigan Press, 1950; Jordan D. R. Defixiones from a Well Near the Southwest Corner of the Athe nian Agora // Hesperia. 1985. № 54. P. 198–252; Jimeno L., del Amor M. Las tabellae defixionis de la Sicilia griega. Amsterdam, 1991.

2.Bernand A. Sorciers Grecs. France: Fayard, 1991; Dickie M. W. Magic and Magicians in the Greco-Roman World. London, 2001; Faraone Ch. Ancient Greek Love Magic. Cambridge, 1999; Graf F. Magic in the Ancient World. Cambridge, 1997; Luck G. Arcana Mundi: Magic and the Occult in the Greek and Roman Worlds. Baltimore, 1985; Luck G. Witches and Sorcerers in Classical Literature // Witchcraft and Magic in Europe: Ancient Greece and Rome / Ed. B. Ankarloo, S. Clark. Philadelphia, 1999; Tupet A.-M. La Magie dans la Poésie latine. Paris, 1976; Tupet A.-M. Rites magiques dans l'antiquité romaine // ANRW. 1986. 16/3.

3.Segal A. Hellenistic Magic: Some Questions of Definition // Studies in Gnosticism and Hellenistic Religion / Ed. Van den Broeke, M. J. Vermaseren. Leiden, 1981. P. 354–355; Remus H. Magic or Miracle? Some Second Century Instances // Second Century: A Journal of Early Christian Studies. 1982. Vol. 2. № 3. P. 127–156. Сегал и Ремус были одними из первых, кто указал на это. Janowitz N. Magic in the Roman World. London, 2001. Наоми Яновиц не так давно выступила за полный запрет термина «магия» в академическом дискурсе.

4.См., например: Remus H. Magic or Miracle?; Versnel H. S. Some Reflections on the Relationship Magic-Religion // Numen. 1991. Vol. 38. № 2. P. 177–197; Graf F. Theories of Magic in Antiquity // Magic and Ritual in the Ancient World / Ed. P. Mirecki, M. Meyer. Leiden, 2002; Hoffman C. A. Fiat Magia // Magic and Ritual in the Ancient World / Ed. P. Mirecki, M. Meyer. Leiden, 2002. P. 191; Versnel H. S. The Poetics of the Magical Charm: An Essay in the Power of Words // Magic and Ritual in the Ancient World / Ed. P. Mirecki, M. Meyer. Leiden, 2002.

5.Шекспир У. Макбет: Трагедия в 5 актах. Акт IV, сцена 1 / Пер. М. Лозинского.

6.Styers R. Making Magic: Religion, Magic, and Science in the Modern World. New York, 2004.

7.О комплексе значений, который этот термин имеет, см. обсуждение современных представлений о магии на с. 18–19.

8.Обвинения в занятиях магией иногда появляются и в современном контексте, демонстрируя непреходящую силу этого дискурса. Розалинд Шоу, например, считает, что колдовство не является классическим, вневременным аспектом традиционной религии Сьерра-Леоне (как считают многие антропологи), а скорее появилось или развилось в результате контакта с европейцами и разрушительных последствий рабства (Shaw R. Memories of the Slave Trade: Ritual and the Historical Imagination in Sierra Leone. Chicago, 2002. P. 206). Чтобы понять колдовство, пишет Шоу, необходимо определить местонахождение дискурсов о колдовстве в истории Сьерра-Леоне. В другом недавнем исследовании также показано влияние западных стереотипов о магии на преследования «ведьм» в современной Южной Африке. Нихауз демонстрирует, как многие жители Грин-Вэлли присоединились к сионской церкви и сквозь призму нового учения переосмыслили свои прежние верования в духов, гадания и предков. «В этой новой „экологической системе“ верований колдовство стало доминирующим проявлением зла» (Niehaus I. Witchcraft, Power and Politics. London, 2001 Р. 17).

9.Ibid. P. 14.

10.Ibid. Ch. 1.

Pulsuz fraqment bitdi.