Праздник без коньяка —
что корова без молока,
застолье без водки —
что студент без зачётки, а
веселье без пьянки —
как алмаз без огранки,
ну а пьянка без мордобоя – словно
конь без ковбоя.
Мысли Елены оборвал апельсиновый запах, проникший в кабину. Она посмотрела в зеркало и увидела, что пассажиры угощаются соком, наливая его в винные бокалы.
– Надо же, какие культурные, – тихо произнесла она. – А какую жидкость, интересно, вы после поездки наливать будете?
В салоне послышался смех, звон бокалов и голос директора трампарка. Вскоре апельсиновый запах начал перебивать запах дыма – точнее сказать, неприятной гари. Елена вначале подумала, что кто-то закурил, и хотела возмутиться, но потом поняла, что запах далеко не табачный. Его источник находился непосредственно в кабине. Вагон начал плавно останавливаться и наконец остановился совсем. На экране компьютера возникла надпись: «Выход из строя высоковольтного предохранителя «пилот-мотор». Приступить к исправлению неисправности? ДА. НЕТ».
К кабине подошёл директор и прошипел, словно злобный удав:
– Елена Андреевна, что происходит?
– Предохранитель сгорел, Пал Палыч, сейчас всё исправим.
– Быстрее, Леночка, нам ещё только такого позора не хватало в такой день, да ещё перед самим мэром.
Он вернулся к гостям и, улыбаясь, начал что-то говорить им, указывая руками на улицу.
А Елена тем временем нажала на экране команду «ДА». Вагон отключился, затем медленно опустился пантограф, на пульте управления погасла сигнализация с надписью «напряжение сети». В высоковольтном щитке что-то громко щёлкнуло и упало вниз, издав звук удара по железу. В самой нижней части щитка выдвинулась небольшая планка, внешне напоминающая дисковод в системном блоке компьютера. На ней лежал неисправный предохранитель. Обмотав руку полотенцем, Елена взяла его в руки и отложила в сторону. Планка задвинулась, раздался небольшой гул, а на экране компьютера высветилась новая надпись: «Устранение неисправности запущено».
– Ну, давай, родной, давай, – нервным голосом произнесла Елена, видя в зеркало, как в её сторону смотрят девятнадцать лиц в салоне. Через минуту вышла новая надпись, заставившая её содрогнуться: «Автоматическое устранение данной неисправности невозможно в связи с отсутствием запасного предохранителя. Рекомендуется произвести замену предохранителя вручную».
Далее высветилась подробная инструкция, как данную процедуру проводить.
– Этого ещё не хватало.
Слёзы ручьём покатились из глаз Елены, а в кабине вновь появилась фигура директора.
– Леночка, ну что такое? – шёпотом спросил он.
– В системе нет запасного предохранителя, надо вручную менять.
– Как нет? Куда они подевались? Я слесарям головы оторву за то, что не проверили. Леночка, милая, на меня уже мэр косится, меняй быстрее и поехали.
Вынув из экипировки сумку с предохранителями и диэлектрические перчатки, она принялась за дело, но перчатка во время надевания предательски выскользнула из рук и упала под сиденье. Держась из последних сил, чтобы не разрыдаться, Елена наклонилась, подняла перчатку и, поднимаясь, ударилась головой о поручень на пульте управления. В глазах медленно поплыли находящиеся рядом предметы, и она не увидела, что перчатка порвалась в области ладони о крепёжный болт кресла. Надев её, Елена на автопилоте взяла в руки новый предохранитель и открыла щиток. А вагон в это время незаметно для её глаз поднял пантограф, и сигнализация «напряжение сети» загорелась.
Крик водителя заставил вздрогнуть всех находящихся в салоне. Директор Павел Павлович ринулся к кабине, но не успел поймать Елену, которая, попятившись назад, споткнулась о порожек и упала возле первой входной двери. Красный ручей из рассечённого виска щедро окропил ступеньки. Суета и крики заполнили весь салон, а бортовой компьютер в этот момент перезагрузился, а затем выполнил команду по устранению неисправности.
Вторая чрезвычайная ситуация в вагоне получила ещё больший резонанс, чем первая. Елену Андреевну с закрытой черепно-мозговой травмой, а также травмами от поражения электрическим током увезли в больницу. А мэра города и директора трамвайного предприятия оккупировали журналисты, но сообщить им что-то внятное ни тот, ни другой так и не смогли. Компьютер показывал полную исправность вагона, отражал выполненное задание по автоматической замене сгоревшего предохранителя, а также описывал ряд нарушений со стороны водителя, который якобы собственноручно в нарушение всех правил поднял токоприёмник, а затем полез в высоковольтный щиток. Присланные Красильниковым эксперты вновь подтвердили полную исправность вагона и отсутствие вирусов у бортового компьютера. Мэр города, получивший большой нагоняй, с удовольствием продублировал его Павлу Павловичу Чернову.
– Значит, так, Пал Палыч, – говорил он. – Вы не хуже меня знаете, какие серьёзные люди стоят за этим подарком. И мне очень приятно, что эти люди выбрали именно наш город для внедрения своей продукции и улучшения транспортной и экономической ситуации.
Павел Павлович смотрел на каменное лицо мэра и видел проступившие капельки пота на его гладкой лысине. С одной стороны, он понимал, куда клонит градоначальник, а с другой, было непонятно, откуда такая безоговорочная вера в безгрешность вагона. Он хорошо знал и Изольду Михайловну, и Елену Андреевну, отдавших предприятию не один десяток лет, и не мог поверить, чтобы такие опытные и безупречные сотрудники совершили такие детские ошибки, а уж тем более пошли на преступление. Мэр города тем временем продолжал:
– Приказываю вам отстранить от работы на новом вагоне всех водителей со стажем и поставить исключительно молодых сотрудников, умеющих обращаться с электроникой и понимающих принцип её работы.
– А вы не боитесь, что молодые сотрудники, будь они хоть трижды гениями в компьютерной среде, по неопытности натворят ещё больших бед, чем эти самые сотрудники со стажем? – спросил Павел Павлович.
– А вот если и они начнут творить беды, то я буду ставить вопрос перед думой о рассмотрении уже вашего опыта и ваших способностей по осуществлению руководящей работы на предприятии.
– Запугиваете?
– Никоим образом, Палыч, запугивание не в моей компетенции.
– А в чьей оно компетенции? Красильникова?
Мэр помолчал, вытирая пот со лба, а затем продолжил раз говор, игнорируя заданный вопрос:
– Не геройствуй, Палыч. Неужели тебе не хочется, чтобы всем вокруг, в том числе тебе, было хорошо? Зачем ты рвёшь задницу за тех людей, которые тебя чуть под монастырь не подвели?
– Потому что я, в отличие от вас, ценю людей, а не вагоны. Я, в отличие от вас, работал вагоновожатым и знаю всю соль этой профессии. И, наконец, я, в отличие от вас, всего в своей жизни добился сам, своим потом. И, кстати говоря, той должности, с которой вы меня хотите сейчас снять и на которую, прошу заметить, не вы меня назначали. Ну и самое последнее, на закуску, я, в отличие от вас, не лизал задницы олигархам.
Павел Павлович, решив, что терять ему уже нечего, встал с кресла и направился к выходу. Как говорится, умирать – так с музыкой, уходить – так красиво.
– Сядь на место! – заорал мэр. – Никто тебя не снимает, пока, по крайней мере. А насчёт задницы – ты говори, да не заговаривайся. Я понимаю, что у нас свобода слова в стране, но оскорбления пока не узаконены.
Директор сел обратно в кресло, а мэр подошёл к окну.
– Пойми, Палыч, нельзя нам сейчас пальцы гнуть. Не в том мы сейчас положении. Ещё месяц-другой – и ты с твоими финансовыми показателями не сможешь вовремя платить людям заработную плату А ещё через пару месяцев встанет вопрос о рентабельности трамвая в городе. Я, к сожалению, не смогу потом вытащить тебя из финансовой дыры, а губернатор головы нам обоим открутит за то, что проспали уникальную возможность реабилитироваться перед Красильниковым, и пойдём мы с тобой по блату вертухаями на зону работать. Так что, дорогой мой, если ты так болеешь душой за людей, то хотя бы ради них сделай так, как требует Красильников, хотя бы на первое время.
Крыть было нечем, а потому пришлось директору подчиниться, и уже на следующий день внутри предприятия вышел приказ о допуске на управление новым трёхсотым вагоном исключительно молодых специалистов со стажем работы не более двух лет. Опытные кадры, естественно, возмущались, но дальше слов дело не сдвинулось. Молодняк, потирая руки, готов был молниеносно вступить в бой с капризной машиной и доказать, что старшему поколению место дома на диване перед телевизором, а не в управлении современной техникой, которая в их устаревших руках превращается в груду металлолома.
Одним из таких молодых, кому выпала честь первому осуществить исполнение директорского приказа, был водитель Кирилл Балгорин с восьмимесячным стажем. Кирилл имел два высших образования и, соответственно, две специальности помимо трамвайной. Первая специальность носила название «инженер-программист», по ней он успешно проработал пять лет в солидной фирме. И если бы не проблемы с налоговой полицией, в результате которых фирму пришлось закрыть, а работников распустить, он работал бы там и по сей день. Вторая специальность, на которую были брошены силы, – это журналистика. Правда, успеха в этом деле он не добился из-за большой конкуренции и отсутствия связей. Теперь настал черёд третьего пути – работа вагоновожатым. Да и не путь это был, если честно, а, скорее всего, временное заполнение паузы, возникшей по не зависящим от него обстоятельствам, которые пока не позволяли трудиться по дипломным специальностям. Две неприятные истории, случившиеся на новом вагоне, не оставили Кирилла равнодушным. Он шёл к новому трамваю не с целью кому-то что-то доказывать, а с желанием подробно во всём разобраться. Хотя в его двадцать семь лет геройствовать, может быть, уже и поздновато, но расставить точки над известной буквой не поздно никогда.
Стояло обычное декабрьское утро. Снега ещё не было, но ночные заморозки уже успели покрыть землю инеем и нарисовать на стёклах трамваев различные узоры. Депо проснулось и засуетилось. И в этой ежедневной суете, протекавшей по однообразному сценарию, было что-то очень важное и необходимое для каждого работника. Казалось, не будь этой суеты – и могут случиться страшные и непоправимые вещи. Какие именно, никто не знал, но каждый был твёрдо уверен, что они обязательно будут. Невозможно было уже представить утреннее депо без сигнальных трелей, которые издают трамваи при проверке рельсовых тормозов; также стали уже родными и музыкальными звуки, исходящие от железных ящиков с песком, когда на них с грохотом падает закрывающаяся крышка. Скрип вёдер в руках водителей, идущих за водой для уборки кабины, – это вообще целый оркестр. В повседневной жизни весь этот шум и скрип не вызывает особого интереса и воспринимается многими с раздражением, но здесь, в депо, ранним утром эти звуки перестают быть просто звуками как таковыми, они превращаются в таинственный язык, понять который способны только трамвайщики.
Кирилл, не спеша идущий по депо, пока ещё не вникал в эти языковые красоты. Для него они являлись обычным повседневным шумом. Подойдя к вагону, он остановился и принялся внимательно его осматривать. Его взору предстал красно-белый красавец со слегка приплюснутой кабиной. Две пары фар, словно четыре глаза, будто осматривали своего нового хозяина очень внимательно и скрупулёзно, и создавалось впечатление, что этот взгляд не очень одобрителен. Внезапно закружилась голова, и мурашки по спине промчались секундной ледяной волной. Потом всё прошло. Перед глазами уже была обычная электрическая машина, не выражающая никаких эмоций. Кирилл потряс головой, словно пытаясь прогнать внезапно пришедшее наваждение, и шагнул внутрь вагона.
В салоне тоже не было ничего сверхъестественного, за исключением удобных пассажирских сидений кресел, плафонов на потолке, расположенных над каждым из них. В центральной части потолка красовался встроенный плоский кондиционер. Поручни были окрашены в приятный салатовый цвет и пока ещё не затёрлись многочисленными руками. Слегка омрачали картину лишь три пассажирских кресла в конце салона, которые были когда-то повреждены и обшиты куском совершенно другой ткани, а также два слегка погнутых поручня возле кабины. В самой же кабине было не менее комфортно и красиво. Ровно посередине пульта управления красовался небольшой плоский экран. На самом пульте был абсолютный минимум кнопок и переключателей. Кирилл насчитал их ровно восемь штук. Было пять переключателей, представляющих собой реверс, запуск вагона, питание компьютера, открытие-закрытие дверей, включение-выключение фар, а также три кнопки, отвечающие за экстренный тормоз, пантограф и сигнал. Остальные же рычаги управления, такие как отопление, калорифер, подача песка, ремонт, кондиционер, освещение салона, моечная машина, указатель поворота, жёсткая сцепка, стеклоочиститель и многие другие, имели сенсорный вид и располагались на экране монитора. Водитель прикасался к ним крайне редко, поскольку они приводились в действие в основном компьютером, реагирующим на температуру окружающей среды, смену времени суток, направление движения и выпадение осадков.
Изучив содержимое кабины, Кирилл запустил вагон. Экран загорелся светло-синим цветом, означающим загрузку компьютера. После загрузки запустился диалоговый режим с водителем. Компьютер попросил прикоснуться электронным браслетом, надетым на запястье, к штрих-коду на экране. Потом произвёл сканирование радужной оболочки глаза и отпечатка указательного пальца на правой руке. После этого приступил к проверке оборудования. Была проверена работа рельсового, колодочного и динамического тормозов, потом запустилась проверка состояния высоковольтных и низковольтных предохранителей, проанализировано состояние токоприёмника, аккумуляторной батареи и подвагонного оборудования. Компьютер проверил работу дверей в салоне, функционирование и экстренное открытие дверей кабины. После полного комплекса проверки, занявшего около десяти минут, на экране высветилась надпись:
«Трамвайный вагон номер 300 технически исправен и готов к эксплуатации. Желаем вам хорошего рабочего дня».
– Эх, если бы ты ещё и кабину автоматически мыть умел, цены бы тебе не было, – вздохнул Кирилл и, взяв ведро в руки, отправился за водой.
Рабочая смена прошла без сучка и задоринки. Трамвай плавно скользил по рельсам, как нож по сливочному маслу, не подавая никаких намёков и повода на возникновение нестандартных ситуаций. В таком же духе прошёл второй рабочий день, за ним третий и, наконец, четвёртый. Всё было тип-топ. Но Кирилла это не особо обрадовало, поскольку ощутимых зацепок, которые могли бы хоть немного пролить свет на ситуацию, он не получил. А потому на пятый день, который являлся выходным, он решил навестить Изольду Михайловну в надежде услышать от неё какие-нибудь важные детали. Неизвестно, что на самом деле двигало Кириллом в данный момент – искренняя жалость к коллеге или так и не использованное журналистское чутьё, но желание разгадать эту чёртову загадку настолько прочно засело в его голове, что вытеснило практически все другие желания и потребности. Купив большой торт, он отправился на первое в своей жизни интервью, если так можно выразиться.
Жила Изольда Михайловна, как выяснилось, у чёрта на рогах, в пятидесяти километрах от города в посёлке под названием «Длинный». До этого, когда работала в трампарке, она проживала с мужем в центре города. Но после случившегося они решили переехать в посёлок, где у супруга имелся небольшой земельный участок с домиком, доставшийся в наследство от бабки. Раньше это имущество использовалось исключительно в садово-огородных целях, теперь волей судьбы превратилось в полноценное место жительства. Добираться до него нужно было на рейсовом автобусе, который проделывал путь туда и обратно только три раза в день: утром, в обед и вечером. Кирилл купил билет на утренний рейс в надежде доехать обратно на вечернем. Автобус – старый допотопный пазик – утрамбовывал людей, словно квашеную капусту в чане. Держась одной рукой за поручень, а другой держа коробку с тортом, Кирилл, сдавливаемый с двух сторон, уже морально был готов к тому, что сладкому гостиницу к концу поездки придёт капут. Но благодаря одной доброй бабушке, которая, сжалившись, вызвалась подержать лакомство на своих коленях, судьба кулинарного шедевра оказалась не такой плачевной. Вся сорокаминутная поездка была наполнена громким базарным гамом, исходящим от пассажиров, в большинстве своём – людей пенсионного возраста. Обсуждалось и критиковалось абсолютно всё подряд, начиная с чудовищного закона о повышении пенсионного возраста и заканчивая ценами на сахар и муку. Особо рьяные участники автобусного митинга, считавшие, что только их мнение является единственно верным, а потому обязательно должно быть услышано всеми остальными, увеличивали нагрузку на голосовые связки и, не стесняясь в выражениях, навешивали на многих известных личностей разные эпитеты.
Кирилл, слушая этот балаган, горько усмехнулся и начал составлять в уме свою первую журналистскую статью. «Надо же – размышлял он – какой подарок от фээсбэшников ускользает. Сейчас можно смело весь салон уложить мордой в землю, заломить руки, дать под дых и укомплектовать парочку автозаков, предъявив обвинение сразу по трём статьям: двести восемьдесят второй – экстремизм, триста девятнадцатой – оскорбление власти и двадцатой, пункт два, – несанкционированный митинг. Эти три статьи, вероятнее всего, были придуманы как раз для того, чтобы затыкать рты всем несогласным и инакомыслящим, мотивируя это тем, что все инакомыслящие – это американские агенты, посланные Госдепом для уничтожения России. А потому должны быть задавлены, словно клопы. Со всех трибун чиновники кричат, что необходимо возрождение патриотизма. Правда, какого именно патриотизма, они уточнять не удосуживаются. Хотя и без уточнений понятно, что это за патриотизм. Замечательный русский писатель и мыслитель Николай Гаврилович Чернышевский сказал умнейшие слова: «Патриот – это человек, служащий родине, а родина – это прежде всего народ». Великая цитата, ставшая в наши дни просто цитатой, а не реальным делом. Сейчас патриотами называют не тех, кто любит Родину и людей, а тех, кто любит правительство и президента. Не приведи Господь выразить несогласие с проводимым ими политическим курсом или, ещё хуже, критиковать его на мирных митингах: ты автоматически превратишься из патриота в экстремиста, по которому плачет СИЗО. Без слёз невозможно вспомнить про прошлогодний «марш несогласных», проходивший в Москве и Санкт-Петербурге, на который люди, пользуясь своим конституционным правом, вышли без оружия и без призывов к беспорядкам, выразить своё мнение. И, по этому мнению, лихо прогулялись омоновские дубинки, совершенно не разбираясь, кто перед ними находится – старики, женщины или подростки. Правильно, если бить во имя патриотизма, значит, бить так, чтоб другие боялись.
Если раньше на заборах и кирпичных стенах часто красовались надписи: «Бей жидов – спасай Россию», – то не удивительно будет, что скоро вслед за ними появятся следующие: «Бей несогласных во имя России», «Всех инакомыслящих в Кресты» и так далее. Для повышения рейтинга и звёзд на погонах хотелось бы посоветовать силовикам провести рейды во всех общественных местах, таких как кафе, рестораны, театры, выставки. Сколько там экстремизма можно найти – не описать словами. Бумаги, наверное, не хватит, чтобы дела возбуждать. Увидели, например, что человек ест роллы с суши, или ещё хуже – гамбургер с хот-догом, – смело его в кутузку. Так обедают только экстремисты. Патриоты сидят на борще и пельменях. А ещё экстремисты любят Арнольда Шварценеггера, и это не очень хорошо, если учесть, что Америка теперь наш лютый враг. За просмотр «Терминатора» и «Джуниора» тоже можно билетик на зону выписывать. А что плохого в этом? Патриотизм надо возрождать всеми доступными средствами. А сколько экстремистов на до рогах катается, – это вообще заоблачные цифры. «Мерседесы», «тойоты», «фольксвагены», «ниссаны» – и это в то время как наш патриотичный «АвтоВАЗ» едва концы с концами сводит. А в квартирах что делается? Экстремизм на экстремизме. Китайские планшеты и ноутбуки, немецкие плиты и стиральные машины, итальянские кухни. Ну разве это годится? Европа тоже теперь наш лютый враг. И, пользуясь её продукцией, мы этого врага поддерживаем, в том числе и материально. А за поддержку врага – статья «два-восемь-два».
С одной стороны, всё это может показаться бредом сумасшедшего, и вполне возможно, что так оно и есть, а с другой, не меньшим ли бредом является эта самая двести восемьдесят вторая статья? Статья, совершенно не имеющая чётких границ и определений, размытая, словно Тихий океан. Такой нонсенс может быть, наверное, только в России, когда узаконенному понятию «экстремизм» не могут дать точного определения ни филологи, ни политологи, ни сами депутаты, которые этот термин узаконивали. Гуляй-матушка, что называется. Понимай как хочешь и применяй как тебе удобно. Сходил на митинг – экстремист, выразил несогласие – экстремист, помолился Зевсу, а не Христу – тоже экстремист. История повторяется, только немножко под другим уклоном, но суть остаётся той же. При советской власти сажали за контрреволюцию, в современной России сажают за экстремизм. Частенько приходится слышать наболевший вопрос: «Куда мы катимся?» Известно куда. Только не катимся мы, а летим со скоростью выпущенной стрелы. И летим прямиком к тоталитаризму».
…Подпрыгнувший на кочке автобус вернул глубоко ушедшего в свои мысли Кирилла в реальный мир. За окном уже виднелся посёлок, а асфальтовая дорога уступила своё место грунтовой. Пассажиры уже давно сменили тему разговора и вели речь о скотине, курах, надоях и урожае. После продолжительной встряски пазик наконец-то прибыл в пункт назначения и отворил двери. Долгожданная свобода заставила вдохнуть полной грудью, а заодно и догнать бабушку, которая в порыве эмоциональных разговоров посчитала торт своей собственностью и, совершенно забыв про хозяина, понесла его с собой.
От автобусной остановки шла единственная широкая дорога, ведущая внутрь посёлка. По ней не спеша шли вышедшие из автобуса люди. Правда, называть дорогой протоптанную глиняную тропу было не совсем корректно. Это скорее было направление для движения, по которому можно было безошибочно определять погоду, по принципу: «грязь засохла», «грязь намокла» и «грязь замёрзла». В настоящий момент грязь ещё не замёрзла, но уже обрела ощутимую твёрдость и окаменелость, что характерно для начала декабря.
Дома в посёлке, как, собственно, и люди, различались по внешнему виду и социальной значимости. В один ряд смело стояли покосившиеся лачуги и стройные красавцы, низенькие землянки и двухэтажные великаны, деревянные срубы и кирпичные хоромы. Посёлок Длинный вполне оправдывал своё название. Его улицы и переулки, хоть и не петляли лабиринтами, а шли строго по прямой, могли изрядно измотать путника долгой ходьбой, особенно если этот путник не местный и не знает, где находится нужный ему дом. Кирилла миновала участь усердного искателя, благодаря той самой бабушке, приютившей его торт. Она подробно описала ему пеший маршрут до жилища Изольды Михайловны. Проделав путь, занявший приблизительно четверть часа, Кирилл подошёл к сто сорок третьему дому и остановился возле калитки, долго не решаясь нажать на звонок. И неизвестно, как долго бы ещё не решался он на этот важный шаг, но, на его счастье, калитка отворилась, и на порог вышла бывшая коллега, не предоставив возможности услышать мелодию звонка.
– Кирилл? – искренне удивилась Изольда.
– Здравствуйте, Изольда Михайловна, простите за неожиданный визит, но мне нужна ваша помощь. Если можно, уделите мне, пожалуйста, время.
– Ну проходи, конечно, – засуетилась хозяйка, – а я за хлебом в магазин собралась.
– Хотите, я быстро сбегаю?
– Нет, что ты, я мужа сейчас попрошу.
Супруг Изольды Михайловны, рослый и грузный мужчина, по высоте опережающий Кирилла на голову, а жену на все две, не произнося ни слова, кивнул головой, когда супруга озвучила ему свою просьбу, и скрылся за поворотом.
Пока хозяйка нарезала подаренный торт и кипятила воду в чайнике, Кирилл, сидя на стареньком, но довольно уютном диване, осматривал жилище. Оно было небольшим, скромным, но до боли родным и уютным, в нём царило всем известное материнское тепло. Теплота эта излучалась буквально от каждого предмета, находящегося в комнате. И от дивана, на котором он сидел, и от ветхого деревянного столика, накрытого потускневшей от времени скатертью, и от посуды в серванте, щеголявшей красотами прошлого времени. Всё это навевало приятные воспоминания и заставляло мысленно вернуться в то время, когда он, гостя в деревне у бабушки, жившей в таком же точно стареньком доме, босоногим мальчишкой бегал по зелёной траве с сачком в руках. А бабуля в это время замешивала тесто для пирогов в небольшой деревянной кадушке. И какое же было наслаждение украдкой отщипывать кусочки сырого теста, обмакивать их в сахар и медленно смаковать во рту, представляя себе, будто жуёшь жвачку. Бабуля, конечно, потом устраивала большой нагоняй, от которого приходилось прятаться на чердаке. Но делала она это не от жалости к тесту, а из-за беспокойства о здоровье внука, который портил работу пищеварительной системы данным развлечением. Зато потом, когда из печи доставался противень с дышащими жаром пирогами, по которым, тая, растекалось тонким ручьём домашнее сливочное масло, бабушка переставала сердиться, видя, как её любимое чадо за обе щеки уплетает стряпню и запивает парным молоком из большой глиняной кружки. Всё-таки, что ни говори, а жизнь в деревнях и посёлках пропитана особой энергетикой и атмосферой, которая в конечном итоге влияет не только на мировоззрение, но и на здоровье. Кириллу также вспомнилось, как он с деревенскими ребятами не боясь пил воду из колодца, ел дикую сливу, без малейшего чувства брезгливости впивался зубами в сочную мякоть арбуза, разрезанного на две половинки. Арбуз пускался по кругу между ребятами, и каждый, сделав по паре укусов, передавал эстафету дальше, дожидаясь её скорого возвращения. Много можно чего вспомнить и рассказать, но самое удивительное для Кирилла было то, что в деревне, в отличие от города, телевизор терял свои притягивающие свойства и преставал быть идолом для ежедневного поклонения. Помнится, как он со всех ног, спотыкаясь и падая, бежал домой из школы, боясь опоздать на свой любимый мультсериал. А в гостях у бабушки мысли о мультфильмах были очень редкими гостями в его шальной детской голове.
Мысли Кирилла оборвал свист чайника и звон посуды, доставаемой из серванта. Белоснежные чайные кружки, раскрашенные в крупный горошек красного цвета, вызывали тёплую ностальгическую улыбку. Закончив хлопотать, Изольда села за стол напротив Кирилла.
– Так чем я могу тебе помочь?
– Изольда Михайловна, я прошу прощения, но я пришёл поговорить о том неприятном событии, которое произошло с вами.
Лицо хозяйки слегка нахмурилось, из чего стало ясно, что к такому разговору она явно не была готова и не имела ни малейшего желания его начинать. Кирилл, видя опасность того, что его могут попросить удалиться, поспешил направить ситуацию в нужное русло.
– Я пришёл не из праздного любопытства и не ради пиара на вашем горе. Я хочу во всём разобраться. Для меня, если хотите знать, это вопрос жизни и смерти.
Изольда Михайловна молчала около двух минут, прихлёбывая горячий чай и аккуратно снимая ложечкой крем с поверхности торта. Кирилл уже собирался просить прощения и уходить, но хозяйка наконец-то прервала молчание:
– А для чего тебе понадобилось копаться в этом деле, которое уже расследовано и закрыто?
– Мне сложно это объяснить, но поверьте, что я не сомневаюсь в вашей невиновности. И вы, и Елена Андреевна стали жертвами какой-то идиотской закономерности, которую я хочу детально разобрать и найти этот самый подвох.
– Кстати, как Лена? – поинтересовалась Изольда.
– Насколько мне известно, её уже перевели в общую палату. Но ситуация пока не очень благоприятная. Я планирую завтра попробовать навестить её. И, если хотите, передам от вас привет.
– Обязательно передавай. Я позже соберу гостинцы, их тоже отнеси, пожалуйста.
Вновь повисла тишина, но Кирилл уже не торопил ситуацию, чувствуя, что Изольда Михайловна подготавливает себя к разговору.
– Так что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала?
– Всё, что считаете нужным.
– А что потом ты будешь делать с полученной информацией?
– Использовать исключительно во благо. И ваше, и других моих коллег, которые тоже могут несправедливо пострадать. Открою вам небольшой секрет, моя вторая специальность – журналист. Но пришёл я к вам не как профессионал, а скорее, как друг. Не волнуйтесь, я не размещу содержание нашего разговора на страницах газет. В данный момент я хочу понять, что происходит.
Хлопнула входная дверь. Зашёл супруг Изольды, вернувшийся из магазина. Он бросил беглый взгляд на стол, а Кирилл, встав со стула, протянул ему руку.
– Здравствуйте, меня зовут Кирилл. Я коллега Изольды Михайловны.
– Добрый день. Вячеслав.
Рукопожатие и тембр голоса выражали абсолютную уверенность и силу.
– Кирилла поставили работать на тот злосчастный вагон, – повернулась в его сторону Изольда. – Сам понимаешь, какие чувства теперь у людей после всего.
Вячеслав кивнул и, взяв чай с тортом, удалился в соседнюю комнату.
– Хорошо, – выдохнула хозяйка, – я попробую тебе рассказать всё, что знаю. Началось это летом прошлого года. Руководство назначило очередные технические занятия, на которые все шли без особого энтузиазма. Сотрясание воздуха и переливание из пустого в порожнее давно уже стояло поперёк горла. Но, сам понимаешь, партия сказала: «Надо», – комсомол ответил: «Есть». Но занятий в тот день как таковых не было. Вместо них мы слушали воодушевлённую речь нашего Палыча о том, что в городе ожидается пополнение в виде трамвайного вагона. Дескать, дарит нам его один влиятельный человек, проявляющий беспокойство за наше предприятие. Директор восхищался, а мы отнеслись к этому скептически, полагая, что придёт очередная консервная банка, списанная за истечением срока эксплуатации.
Но когда спустя пару месяцев мы увидели эту «банку», у нас челюсти повылетели изо рта и с грохотом упали на пол. Было ощущение, что перед нами не вагон, а принц на белом коне, приехавший выбирать себе достойную невесту. А когда мы узнали о его способностях, то кукушки сорвало у всех подчистую, даже у мужиков. Ты не представляешь, что тогда началось. Мы превратились из водительского коллектива в один большой фронт, на котором шла война за право работать на новом вагоне на постоянной основе. Что только мы не делали, подстёгиваемые азартом! И подарки начальству носили, и в культурной жизни участие принимали. Столько талантов сразу проснулось, не перечесть. Валька Горохова на скрипке играет, Витька Веткин на рояле пиликает, Димка Беркутов стихи пишет, Ирка Мольченко оперным голосом поёт. Их неоднократно и на городские, и на краевые смотры возили, на которых им удавалось даже призовые места занять. Но только к заветной мечте это никак не приближало. Подарки начальство с благодарностью принимало, за призовые места хвалило и даже выдавало дополнительные премии. А вагон как ходил по рукам, так и продолжал ходить, не имея постоянных хозяев. И мы уже дошли до такой степени остервенения, что опустились на самое моральное дно и начали заниматься стукачеством. Как хорошо, что бумага не краснеет, потому что в нашем случае она бы не просто краснела, она бы воспламенялась от наших грязных доносов, которые мы друг на друга строчили. А пакостей сколько друг другу сделали, это вообще уму непостижимо.
Pulsuz fraqment bitdi.