Часы в нижнем правом углу монитора показывают 18–10, и сотрудники медленно, но верно, собираются по домам. Мой мобильный истошно вопит и начинает метаться по столу, высвечивая на экране незнакомый номер.
– Слушаю, – прикладываю телефон к уху.
– Мария? – на другом конце провода раздается приятный баритон.
– Да.
– Это Терехов. Вам удобно сейчас разговаривать?
– Вполне, – сухо отвечаю я.
И что ему нужно? Хочет сам мне сказать, чтобы мы катились куда подальше со своим предложением о сотрудничестве?
– Знаете, – он на несколько секунд замолкает, – быть может, мы встретимся сегодня и еще раз обсудим ваше предложение?
Он, что, издевается? Или это финальный аккорд того самого конца, который нависает над Рябиновым и мной с понедельника?
– В каком составе? – спрашиваю я и беру в руки карандаш.
– В составе нас двоих: Вы представляете проект, я принимаю решение – зачем еще кто-то?
Нервно сглатываю: не по протоколу. С чего бы ему со мной встречаться? На секунду задумываюсь: похоже, у меня нет выбора.
– Хорошо. В вашем офисе или в нашем?
– Предпочитаю на нейтральной территории, – он хихикнул, или мне показалось? – Рядом с вашим офисом есть ресторан «Латта», буду там через час. Устроит время?
– Хорошо.
– Отлично. До встречи.
Он, правда, хихикнул или мне показалось? Ведь это просто деловой ужин – ничего более? Пусть среди бреда, который нес Рябинов на переговорах, не было ни слова о работе, но у Алексея Константиновича были презентационные материалы со всеми нашими условиями. Быть может, он смог объяснить президенту, что негоже отказываться от выгодного контракта только по той причине, что когда-то двадцать лет назад жена Терехова отказаться не смогла? Если, конечно, Алексей Константинович знал такие подробности… Быть может, сейчас я спасу деловую репутацию Рябинова, за что он будет благодарен до конца своих дней и немедля повысит меня до директора департамента? Быть может…
– Я пойду домой, – многозначительно произносит Лидочка, всем своим видом давая понять, что если она и собирается домой, то явно не к себе.
Поворачиваюсь в ее сторону и вижу на ее шее платок потрясающего синего цвета.
– Можешь идти куда угодно, только мне нужен твой платок! – вскрикиваю я.
– Что? – ее глаза округляются.
– Ты слышала. Давай его сюда!
Даже невозмутимая Аня отрывается от монитора и с интересом наблюдает за происходящим. После недолгих колебаний Лидочка все-таки снимает платок и вручает его мне. Что-то пробормотав себе под нос, она хватает сумку и уходит.
– Вечером на свидание? – спрашивает Аня, внимательно осматривая меня с ног до головы.
– Нет, деловой ужин.
– Нет… – она вздыхает и отворачивается.
Хостесс провожает меня к столику, за которым уже сидит Терехов: снова небритый и с прищуром, но преисполненный чувства собственного достоинства. Когда он видит меня, то его глаза сужаются еще больше, и я чувствую легкое смущение: зачем только нацепила на себя этот дурацкий платок?! Это же просто деловой ужин – на скольких таких я уже перебывала! Хорошо, что хватило ума не заплетать волосы, а то Терехов точно решил бы, что я пытаюсь его соблазнить. Деловой ужин, просто деловой ужин…
– Мария, – он поднимается, помогает мне сесть и возвращается на свое место. – Очень рад встрече.
– Взаимно, – я улыбаюсь как можно сдержаннее. – Надеюсь, не заставила вас долго ждать.
– Нет.
– Что предпочитаете в качестве аперитива? – раздается голос появившегося, словно из-под земли, официанта.
– Воды. С газом. И со льдом, – отвечаю я.
– Аналогично, – Терехов усмехается и, как только официант исчезает, обращается ко мне. – Вы не употребляете спиртное?
– Я за рулем.
Он замолкает и утыкается в меню. Я же вообще не хочу есть, напротив: меня мутит. Терехов совершенно не умеет себя вести! Наверняка он специально пытается вывести меня на эмоции, но не дождется: буду самим спокойствием и невозмутимостью! Если бы этот платок не сдавливал шею, мешая дышать, все было бы замечательно! Терехов скрупулезно листает меню и недовольно морщится. Если он был таким же двадцать лет назад, вовсе неудивительно, что его жена решилась на адюльтер!
Наконец он все-таки находит в меню блюдо, отвечающее его изыскательному вкусу, и взглядом подзывает официанта. К моему удивлению, этим блюдом оказываются всего лишь равиоли, фаршированные белыми грибами. Я отказываюсь от еды.
– Блюдете фигуру? – интересуется Терехов.
– Вовсе нет: просто я не голодна, – отвечаю я и делаю глоток воды.
Посмотрев мне в глаза, он снова усмехается, ожидая какой-то реакции. Держусь с ледяным спокойствием, хотя дурацкий платок обжигает шею все сильнее и сильнее.
– Ну что ж, Мария. Если вы не возражаете, можем приступить к нашему вопросу, – и, не дождавшись моего ответа (вдруг я бы возражала?), он продолжает. – Я внимательно ознакомился с вашим предложением, не признать новизну которого – было бы глупостью, и был приятно удивлен. До этого «Оушен» сотрудничал с несколькими страховщиками, но никто из них ничего подобного предложить не мог или не хотел.
– Но все-таки вы отказались от наших услуг, – сквозь зубы произношу я.
– Только чтобы подержать в тонусе вашего руководителя! – он весело смеется. – По-моему, это вполне удалось.
– Более чем.
Ненавижу его! У него точно какие-то комплексы, иначе, зачем вытворять подобное?
– Но я вовсе не намереваюсь мучить вас, – он улыбается и чуть наклоняет голову вбок. – Насколько мне известно, всем занимались именно вы.
– Именно.
– Ну что ж, можем поздравить друг друга, – и он протягивает мне руку.
Жуть как не хочется прикасаться к нему, но здравый рассудок подсказывает, что в сложившейся ситуации капризы неуместны. Какой же этот Терехов… неприятный! Выплеснуть бы содержимое бокала ему в лицо, чтобы смыть эту самодовольную ухмылку! «Нужно ответить на рукопожатие!» – прикрикивает здравый рассудок, и я, скрепя сердце, подчиняюсь. Терехов пару секунд медлит, потом чуть склоняет голову и касается губами тыльной стороны моей ладони, после чего освобождает мою кисть.
Тщеславие захлебывается от злости: Феофан Эрнестович решил поиграть? Он ни с кем нас не перепутал? Решил, что ему все можно? Не знаю, с кем он там привык общаться, но с нами такие шуточки не пройдут. И пусть он подавится своей сделкой – мы не позволим какому-то там пижону, будь он хоть властелином мира, вести себя подобным образом. Пусть это непрофессионально, глупо, опрометчиво – неважно. Возможно, родители были правы – карьера – это не наше… Здравый рассудок рассыпается в проклятьях, а тщеславие потирает ручонки: сейчас мы поставим на место этого негодяя!
– Феофан, мне, определенно, льстит ваша благосклонность, но я не привыкла к тактильным контактам с малознакомыми людьми, – произношу я, смотря ему в глаза. – Надеюсь, вы с пониманием к этому отнесетесь. Если после подобной дерзости с моей стороны вы примете решение подержать в тонусе и меня – что ж, это ваше право.
Он даже приоткрыл рот от изумления. Тщеславие ликует, самолюбие отбивает барабанную дробь, а здравый рассудок падает в обморок. Возможно, мои слова прозвучали слишком резко, но я и так сдержалась, чтобы не послать его куда подальше.
– Приношу извинения, Мария, – спустя какое-то время произносит Терехов. – Впредь этого не повторится. И я вовсе не считаю подобное замечание дерзостью. Мне жаль, что… доставил вам неудобства.
На его лице нет обычной усмешки и надменного прищура. Значит ли это, что он говорит серьезно? Или это снова дурацкая игра? Становится тяжело дышать: то ли от волнения, то ли от духоты, то ли из-за мерзкого платка, обвившего шею, словно питон. Аккуратно, чтобы не подавиться, делаю глоток воды и, сдерживая дрожь в руках, ставлю бокал рядом с собой. Терехов внимательно смотрит на меня, очевидно, ожидая ответа.
– Благодарю, – нейтральным тоном произношу я.
– Не стоит, – он улыбается. – Что ж, если вас больше ничего не смущает в моей манере общения, то мы можем вернуться к рабочим моментам. Или смущает? – левый уголок его губ поднимается вверх.
С трудом сдерживая смешок, поджимаю губы и лишь отрицательно качаю головой в ответ. Уверена, Терехов видит меня насквозь, поэтому теперь он улыбается и глазами.
– Равиоли, – произносит появившийся официант, ставит большую тарелку перед моим собеседником и обращается ко мне: – Не передумали?
Понимая, что это единственный шанс отвлечься, прошу принести меню. Официант удаляется буквально на несколько секунд, после чего передает мне в руки папку из приятной на ощупь кожи. Хватаюсь за нее, как за спасательный круг, и углубляюсь в чтение, стараясь сосредоточиться на названии блюд и составляющих их ингредиентов.
– Мария, – произносит Терехов и, дождавшись, когда я посмотрю на него, продолжает: – Простите за дерзость, но у вас очень красивая улыбка, – и он снова улыбается.
Я не могу сдержаться и еле заметно, но все-таки улыбаюсь в ответ. Конечно, Терехов – не такое чудовище, которым казался мне еще несколько минут назад, но здравый рассудок подсказывает, что нужно держаться от него на расстоянии. Интересно, а какие планы относительно меня у Феофана Эрнестовича?
Оказываюсь на рабочем месте только в 10–30 утра. На моем столе стоит огромная корзина с ярко-оранжевыми цветами, а в нее аккуратно вложен бежевый конверт без логотипа формата С4, на котором написано каллиграфическим почерком: «Варнас Марии». Лидочка и Аня повернули головы и в тишине следят за каждым моим движением. Извлекаю из конверта содержимое и невольно приоткрываю рот – прошитый договор с «Оушен». Пролистываю и вижу подпись Терехова. Хоть какая-то польза от вчерашнего вечера! Впрочем, все было не так ужасно: после комплимента относительно моей улыбки мы перешли к рабочим моментам, которые обсуждали до конца ужина. Через полтора часа я все-таки набралась храбрости и сообщила, что мне пора идти, иначе эта встреча никогда бы не закончилась. Я даже хотела закрыть счет, но Терехов смерил меня уничижительным взглядом, поэтому ничего не оставалось, как попрощаться с ним и испариться.
– Что там? – спрашивает Аня.
– Ничего, просто договор, – отвечаю я.
– От кого? Там в цветах еще записка, – Лидочка приподнимается, но заметив мой строгий взгляд, сразу же садится на место. – Мы ничего не трогали!
Распечатываю маленький конвертик и обнаруживаю там визитку Терехова. На оборотной стороне написано таким же каллиграфическим почерком: «Жду скан счета на свою почту». Меня одновременно охватывают и паника, и радость. Здравый рассудок вопит, сдабривая вопль нецензурной бранью, что все это не к добру, что стоит подвеситься на синем платке, который я вчера нацепила на «деловой ужин», причем сделать это нужно как можно быстрее, пока Терехов не добрался до меня, напомнив про «должок». В такт тщеславию, напевающему «Ты – самая умная, ты самая – красивая», самолюбие триумфально дудит в фанфары, пытаясь тем самым заглушить вопль здравого рассудка.
Прячу визитку в карман брюк, беру договор в левую руку, правой рукой достаю из сумки мобильный телефон и направляюсь к Рябинову.
– Привет, – сажусь в кресло напротив него.
– Привет, Маш, – он продолжает стучать пальцами по клавиатуре. – Через два часа совещание у Петровича.
– Я поэтому и пришла, – с этими словами кладу договор ему на стол.
– Что это? – он отвлекается.
– Договор с «Оушен».
– Зачем он мне? – он грустно вздыхает и отворачивается.
– Подписан с их стороны.
Рябинов вскакивает, потом снова садится, выпивает стоящий перед ним бокал воды, снова встает, хватает договор и принимается ходить по кабинету, внимательно вчитываясь в документ. Снова бормочет себе под нос что-то нечленораздельное, то хихикая, то сокрушаясь. А когда, наконец, убеждается, что это не шутка, садится в свое кресло и внимательно смотрит на меня.
– Откуда это у тебя? – спрашивает он со всей серьезностью, на которую только способен.
– Сегодня утром прислал Терехов, – выговаривая каждое слово, отвечаю я. – Ему нужен скан счета прямо сейчас.
– Даже не хочу знать, что ты для этого сделала! Но ты спасла мою задницу.
– Неужели? – я улыбаюсь. – Давай не будем заставлять Терехова ждать, пока он не передумал. Сможешь подписать счет и договор у Петровича?
– Я сейчас сам все сделаю. Посиди пока тут, сейчас Настя принесет тебе кофе или чай, или еще что-нибудь.
И он убегает из кабинета, крепко прижимая к себе договор. Когда я остаюсь одна, здравый рассудок и тщеславие снова затевают свой спор с такой силой, что у меня начинает болеть голова. Закрываю глаза и сразу же вижу перед собой Терехова: он щурит глаза и ухмыляется.
Вечером Рябинов собрал наш департамент в близлежащем пабе. Сижу за столиком с Аней, пью зеленый чай и наблюдаю за коллегами: изрядно подвыпивший Шаров что-то вещает новой сотруднице Алевтине – эффектной платиновой блондинке лет двадцати пяти; Лидочка вьется вокруг Рязанова, одаряя его томными взглядами и похотливыми улыбочками, а он пытается абстрагироваться и обсуждает с Моськой выполнение плана за первый квартал.
– Когда можно будет уйти? – интересуется Аня. – Ненавижу корпоративы!
– Прямо сейчас, – отвечаю я.
– Ты не обидишься?
– Нет. Я сама скоро уеду: хочу провести отпуск у родителей.
– Тоже мне отпуск! Ты в четверг уже будешь на работе.
– Этого хватит, – я улыбаюсь.
– Ладно, я поехала. До четверга.
Она встает, снимает свою куртку с вешалки и, по пути одеваясь, направляется к выходу. Но я недолго наслаждаюсь одиночеством: ко мне подсаживается Шаров.
– Признайся, крошка Мэри, как тебе удалось влезть в «Оушен»? – спрашивает он, и черти в его глазах танцуют сальсу.
Кому-нибудь другому я бы ответила, что сделка с «Оушен» – это показатель моего профессионализма и деловой хватки, но только не Шарову. Почему он вообще интересуется?
– Вообще-то, это заслуга Вити, – изображаю улыбку.
– Да ладно? А кто прислал цветы, тоже не расскажешь?
К чему он клонит?! Сохраняю внешнее спокойствие, хотя по спине пробегают мурашки: вверх, вниз и снова вверх.
– Ты слишком любопытный, Георгий.
– А ты – зануда, – он морщит нос. – Лучше я вернусь к Алевтине.
– Удачи.
Как только Шаров уходит, его место сразу же занимает Рябинов, разгоряченный парой литров, а, может, и больше, эля.
– Куда Безухова делась? – спрашивает он.
– Ей срочно пришлось уехать: какие-то семейные проблемы.
– У нее? – он смеется. – Она же не замужем!
– Я тоже, если ты не забыл.
– Я не успеваю следить за твоей личной жизнью! – его смех становится еще громче.
Я достаю из пачки сигарету и закуриваю.
– Варнас, бросай курить: тебе это не идет!
– По-моему, ты должен петь мне дифирамбы, а не отчитывать, – язвительно произношу я.
– Так о тебе же забочусь!
– Ну-ну.
– Что хотел Шаров?
– Узнать подробности сделки с «Оушен». Я сообщила, что это твоя заслуга, – выпускаю струйку дыма. – Но я нахожу его интерес нездоровым.
Рябинов сразу же делается серьезным. Видимо, он тоже не доверяет Шарову.
– Ты мне лучше вот что скажи: Терехов прислал цветы?
Причем здесь Терехов? Разве это так важно? Мне не раз присылали цветы на работу – клиенты, поклонники, даже родители – на прошлый день рождения. Прежде никого не волновала личность отправителя, так что же изменилось теперь?
– Без комментариев.
– Значит, он. Я-то заметил, как он на тебя пялился на той встрече. Будь осторожней, он тот еще козел!
Козел? После вчерашнего ужина Феофан Эрнестович вызывает у меня другие ассоциации. Без сомнения, местами он крайне самодоволен, но в общем и целом производит положительное впечатление. Что-то в нем есть такое…«Даже не думай!», – здравый рассудок топает ногами.
– Странно слышать это от тебя. По-моему, это ты развлекался с его женой.
– Ты за него заступаешься? – Рябинов приподнимает брови.
– Давай закроем эту тему, – тушу сигарету в пепельнице и кладу в рот два мятных леденца. – Я поеду: до Звенигорода – далеко, а уже девять.
– Позвони, как доедешь. Хочу убедиться, что с тобой все в порядке.
Но я не позвонила: какой смысл? Наверняка Рябинов напился до потери сознания и вряд ли бы смог ответить на вызов. Да и после всего произошедшего за неделю хотелось, наконец, побыть одной и ни о чем не думать. Особенно о Терехове, который никак не выходит из головы.
Лежу на большой кровати звездочкой и внимательно осматриваю потолочные балки, как будто в причудливом узоре древесины зашифрованы ответы на все вопросы. Проходит десять минут, двадцать, тридцать, а я продолжаю неподвижно лежать, уставившись в потолок. Перед глазами возникают образы из юношества, связанные с родительским домом: первая собака – сенбернар Билли; первый поцелуй в беседке, обвитой плющом (пока взрослые готовят шашлык); первый мопед… Тогда все было просто и предельно понятно, и так нестерпимо хотелось повзрослеть! А сейчас почему-то хочется вернуться назад… Не то чтобы я недовольна своей жизнью – как раз наоборот, но… Здравый рассудок демонстративно откашливается в кулак: когда человек доволен, не бывает никаких «но», а тщеславие лишь фыркает в ответ: мы – не обычные, поэтому у нас все не так, как у других! У нас свой путь, не как у всех, поэтому нам позволено иметь «но» даже при крайней удовлетворенности жизнью. Ведь у нас все отлично, не так ли? И эти маленькие «но» не испортят общей картины… Чувствую головокружение, и потолочные балки начинают медленно опускаться. Закрываю глаза. «У нас все отлично, все отлично, отлично…», – повторяю про себя, словно заклинание, но почему-то не становится легче, поэтому я вскакиваю с кровати и спешу в ванную.
Прохладный душ постепенно приводит в чувство: я даже ловлю себя на том, что улыбаюсь. В конце концов, я все-таки в отпуске – вдали от офиса, коллег, клиентов… И господина Терехова – вот уж от кого необходимо держаться подальше! «Да-да, не забывай об этом!», – здравый рассудок грозит пальцем.
Закутавшись в зеленый плюшевый халат, чищу зубы и смотрю на себя в зеркало: откуда взялся этот дурацкий румянец? Как будто мне снова шестнадцать и собираюсь сбежать из дома, когда родители заснут. Чушь какая-то! Полощу рот, умываюсь холодной водой и снова смотрю в зеркало: румянец не исчезает. Наверное, это из-за свежего воздуха, успокаиваю себя я.
Мамá и папá восседают за кофейным столиком в гостиной, пьют чай с круассанами и что-то живо обсуждают. Она, как всегда, великолепна, хотя на часах только десять утра: идеальная укладка, легкий макияж, аккуратный маникюр. На шее – нитка жемчуга. Одета, как всегда, не по-домашнему: кремовая блузка с коротким рукавом, коричневые брюки с завышенной талией, на ногах – кремовые лодочки. Ну кто так ходит дома? Тем более, в десять утра! Чувствую себя некомфортно в свободных хлопковых брюках и футболке с бразильским флагом – сейчас мамá снова меня отчитает за безвкусие. Увы и ах! Я не привыкла с самого утра собирать прическу – мои волосы длиною до лопаток всегда распущены, за исключением редких случаев. И я никогда не накладываю макияж, если знаю, что не нужно никуда выходить. И я не одеваюсь дома, словно, допив кофе, нужно бежать на работу в лицей. Похоже, многолетние усилия мамá воспитать во мне леди не оправдались. Я даже не окончила музыкальную школу по классу фортепьяно – что было изначально неудачной затеей ввиду отсутствия и слуха, и голоса. Я даже бросила бальные танцы, и художественную школу, и не поступала на факультет изящных искусств ввиду отсутствия творческого начала в принципе. Я даже не умею вышивать! И собирать икебану тоже. То, что я свободно говорю на трех языках, с отличием окончила факультет «Страхование» в Финансовой Академии, сделала неплохую карьеру – это все не волнует мамá. Потому что леди в ее понимании не занимаются подобными пустяками – они сидят дома и обхаживают мужа, окружая его и себя великолепием.
Родители так увлечены беседой, что если бы не недовольное тявканье Альфи, мое присутствие осталось бы незамеченным. Оба сразу замолкают и виновато улыбаются, из чего можно смело сделать вывод – обсуждали меня.
– Доброе утро и приятного аппетита, – делаю вид, будто ничего не заметила.
– Доброе, – мамá вскакивает с места. – Будешь завтракать? Странная у тебя футболка…
– В Бразилии купила. Я возьму что-нибудь из холодильника и вернусь в комнату: нужно немного поработать.
– Опять? – папá приподнимает брови. – Мы думали, что ты в отпуске.
Мамá лишь устало вздыхает и снова опускается на стул, а Альфи презрительно смотрит на меня, высунув язык и тяжело дыша.
Поездки в гости к родителям грозят развитием комплекса неполноценности – все чаще и чаще мамá и папá смотрят на меня с сожалением и изрекают: «Ну, ничего, ничего, все наладится». Им невдомек, что у меня и так все в порядке (ну, или практически все), хотя мой образ жизни не совсем укладывается в их идеальный мир: мужа и детей нет, есть только работа – разве это нормально? Ведь у моих предков всегда было иначе: женщине предназначалась роль хранительницы очага, не обремененной ничем иным, кроме как заботой о себе любимой, муже и потомстве. Так было всегда, словно само собой разумеющееся, а я со своими карьерными амбициями нарушаю вековые традиции славного семейства…
Мой прапрадедушка по отцовской линии Антанас Варнас эмигрировал из России в Швейцарию в 1904 году – как будто знал, что империя дышит на ладан, а царской семье скоро не поздоровится. Кстати, когда он покидал Россию, то успел вывезти с собой не только беременную первенцем жену, но и все нажитое – уже тогда его капитал, сколоченный на торговле, вызывал зависть у многих. Он умер в 1935 году в день своего шестидесятилетия.
Прадедушка, Йонас Варнас, был очень дальновидным человеком. Он не стал дожидаться, пока Европу затрясет от нацистской лихорадки, и уехал в США, где каким-то образом во время Великой депрессии сумел в несколько раз преумножить свое наследство.
Дедушка, Антанас Варнас, родился в 1938 году в Нью-Йорке. Он был долгожданным ребенком – до этого у прабабушки два раза случались выкидыши. С малыша сдували пылинки и всячески баловали, из-за чего он вырос самовлюбленным и эгоистичным. Однако в 1957 году он познакомился с бабушкой и так влюбился, что любви на себя уже не хватало. Именно из-за нее он и вернулся в Европу.
Мой папá, Йонас Варнас (и что за дурацкая привычка называть детей именами дедушек?!), родился в Женеве в 1962 году. Дедушка и бабушка положили весь мир к его ногам – благо, финансовые возможности позволяли. Папá развлекался, как мог, пока в 1981 году не встретил мамá. И с момента этой встречи он не мыслил жизни без нее.
Мамá была дочкой советского дипломата. Красивая и беспечная девушка сводила с ума многих, но свое сердце она отдала папá. Дедушка по материнской линии, Александр Тимофеевич Ковалев, не пребывал в особом восторге от душевной привязанности единственной и обожаемой дочери Надюши (о чем он постоянно сообщал до самой своей смерти), но не стал мешать ее счастью. Видимо, дедушка был на хорошем счету, если появление зятя-иностранца не стало поводом репрессий…
– Мари, нельзя столько работать. Да и зачем? – продолжает папá.
Работа у родителей не в особом почете: зачем тратить силы и время, если денег и так более чем достаточно, и для получения состояния они не сделали ничего, кроме как родились в нужное время, в нужном месте и в нужных семьях. Хотя, папá кое-что делает: незначительно преумножает семейные финансы, полностью полагаясь на своего управляющего. Но мне хочется своих побед и своих свершений: что в этом странного? Очаг и потомство меркнут в сравнении с перспективами карьерного роста и совершенствованием на профессиональном поприще. Признание заслуг в коллективе и уважение среди партнеров, на мой взгляд, куда более важные атрибуты успеха, нежели восторг домашних по поводу приготовленных кулинарных шедевров и восхищение гостей умело подобранным декором жилища. Ведь если я родилась в нужное время, в нужном месте и в нужной семье, вовсе не означает, что я должна провести свою жизнь по стандартному для нескольких поколений сценарию. Конечно, я пользуюсь привилегиями клейма «дочка богатых родителей»: живу в квартире, купленной папá специально для меня (правда, последний ремонт я делала уже за свой счет); принимаю подарки от родителей (но только по поводу – Новый год, 8-е Марта и день рождения); иногда даже провожу отпуск в нашем испанском доме (только потому, что безумно люблю это место); самые крупные мои клиенты – знакомые папá и мамá – взять хотя бы «Оушен»… Нервно сглатываю.
– Я решительно тебя не понимаю: что за юношеский максимализм?! – возмущается папá.
– Пожалуй, мне пора, – разворачиваюсь и быстрым шагом покидаю гостиную.
Да уж, отпуск обещает быть незабываемым! Лучше бы улетела в Европу, чем слушать бесконечные нотации. Комплекс неполноценности уже мчится ко мне на всех парах.
Альфи следует за мной и внимательно наблюдает, как я достаю из холодильника йогурт. После того, как я не убираюсь восвояси, а осмеливаюсь нажать на кнопку кофемашины, он начинает громко лаять. На кухне сразу же появляется мамá.
– Альфи, малыш, в чем дело? – интересуется она.
– Ему жалко продуктов, – отвечаю я, наливая молоко в капучинатор. – Да, Альфи? Какое вкусное молоко, м-м-м, – закатываю глаза. – Жалко, что ты на диете!
Альфи начинает метаться по кухне и лаять еще громче: за еду он готов убить любого. Тем более что теперь еда у него по расписанию – ветеринар настоятельно рекомендовал не перекармливать.
– Мари, как тебе не стыдно! – мамá пытается поймать его. – Ты же знаешь, что это весьма болезненная тема!
Но мне совсем не стыдно: смотря в глаза Альфи, открываю йогурт и делаю большой глоток, после чего собака впадает в неистовство. Это не может остаться незамеченным – на кухню прибегает папá.
– Что здесь происходит? – интересуется он.
– У Альфи бешенство, – отвечаю я. – Вы ему делали прививку в этом году?
– Не говори глупости, – у мамá, наконец, получилось изловить любимца. – Конечно же, он полностью здоров!
Я лишь пожимаю плечами, забираю кофе и удаляюсь, дабы не вызвать у Альфи новый приступ истерики.
Под симфоническую музыку изучаю правки юристов клиента в проект договора страхования и грустно вздыхаю: порезвились на славу! Вот только местами мелькает слишком своеобразное видение Гражданского кодекса, далекое от официальных комментариев. Представляю, как порадуется начальник юридического управления, Аркадий Белочкин! Несмотря на премилую фамилию, в выражениях он никогда не скупится, так что юристы клиента будут прокляты в лучших традициях Аркаши. Кстати, этот самый Аркаша до недавних пор был предметом обожания Ландышевой – похоже, она ходит на работу только для того, чтобы найти себе мужа. По опен-спейсу даже витал слух, будто эту парочку неоднократно замечали после работы в близлежащем ресторане. Не знаю, что у них там случилось, но теперь Лидочка переключила свое внимание на Рязанова. Бедный Петя, как долго он сможет сопротивляться?
Раздается стук в дверь, после чего в комнату вплывает мамá.
– Уверена, что не присоединишься к нам? У Зайцевых должно быть весело, – произносит она и поправляет и без того идеальную прическу.
– Конечно, нет, – отвечаю я – Меня пугает это семейство, особенно их старший сын.
– Андрюша? По-моему, он весьма мил, – мамá грациозно прохаживается по комнате, шурша складками темно-бордового платья в пол.
– Ты это серьезно?
Андрюша Зайцев похож на зайца: соломенные волосы, водянистые глаза, курносый веснушчатый нос и, конечно же, чуть приподнятая верхняя губа, что, впрочем, не мешает ему считать себя обворожительным красавцем. Его скудный ум постоянно генерирует нелепые идеи, которые сразу же озвучиваются, приправленные не менее нелепыми шутками невпопад, что, впрочем, также не мешает ему считать себя оратором и остряком. Андрюше невдомек, что девицы томно вздыхают исключительно по банковским счетам и недвижимости его семейства, нежели по нему. Его родительница, Алла Гениевна (неужели ее отца и в самом деле звали Гением?), подыскивает тридцатипятилетнему сыночку подходящую партию, ввиду чего постоянно по поводу и без оного устраивает в своем большом доме (самом большом в поселке) светские (как ей кажется) рауты. Не знаю, зачем мои родители посещают эти ужасные мероприятия. Быть может, им просто скучно? Или же это соседская солидарность?
– Бывает и хуже, – мамá пожимает плечами. – Что ж, не буду тебя отвлекать. Увидимся вечером, если ты еще не будешь спать. И не обижай Альфи!
Мы с Альфи, устроившись на большом кожаном диване, смотрим «Могамбо». Потрясающие виды Африки (вот где я давно мечтала побывать!), не менее потрясающий актерский состав (Кларк Гейбл хорош и в пятьдесят, хотя он уже совсем не Ретт Батлер), неплохой сюжет – все как я люблю! Вот только по мере развития событий становится как-то неловко за героиню Грейс Келли: девушка самых честных правил и тут – такое! Успокаиваю себя тем, что это всего лишь кино, и в жизни подобного не может произойти, но мерзкое чувство стыда почему-то продолжает накрывать меня с головой. «Хорошо, что мы не такие! Вот мы бы никогда не пали так низко!», – фыркает тщеславие. «Конечно! Мы не убегали с кем-то, мы просто убегали – это же все меняет!», – изрекает здравый рассудок и иронично улыбается, а по спине пробегают мурашки.
Подливаю в бокал вина и делаю пару глотков. Все-таки тщеславие право: мы не такие.
– Мари! – раздается позади радостный голос папá. – Мы вернулись!
Сразу переключаю на спортивный канал, дабы не вызвать выбранным фильмом подозрений в неудовлетворенности жизнью, которая, несомненно, полностью меня устраивает.
Pulsuz fraqment bitdi.