Как совершается выбор? Я думаю, еще до рождения каждый из нас заключает – там, наверху, – некий контракт на жизнь, и мы должны выполнить его условия, сделать на земле все, что нам предписано Духом. Я уверена, что я родилась для того, чтобы встретиться с Микеланджело, и это было предрешено.
Как я не хотела переходить жить к нему – эта квартира в Риме была просто тюрьмой для меня! Когда он просил меня выйти за него замуж, я говорила нет, потому что хотела быть свободной. Каждый день в течение пятнадцати лет я думала: «Я уйду!» Но я никогда не была свободной. Это была иллюзия. Для меня это была судьба – быть рядом с Микеланджело всю его и мою жизнь. Моя судьба и мой выбор. Что такое моя жизнь с Микеланджело? Большое путешествие. Не только в переносном, но и в прямом смысле. Первый раз мы поехали с ним в Китай – можно считать, что это был наш медовый месяц. Итальянское телевидение заказало ему документальный фильм. Он пригласил меня поехать с ним как помощника режиссера, хотя я ничего не понимала ни в режиссуре, ни в производстве кино. Микеланджело сказал: «Научишься на месте!». И в мае мы поехали – так моя мечта путешествовать сбылась. Это было мое первое дальнее путешествие. Китай являлся моей мечтой еще и потому, что со школьных лет я была «левой».
Это длилось шесть недель. За это время я смогла увидеть Микеланджело за работой. Он работал особенным образом, с очень маленькой бригадой: оператор, ассистент оператора, режиссер по звуку и я. Всегда – с увеличением, с «зумом» и был очень внимателен к деталям. Вроде бы мы с ним смотрели через объектив камеры на одни и те же предметы, на одних и тех же людей, но видели совершенно разное, а часто я не видела и половины того, что видел он. Только в Риме, при монтаже на экране, я разглядела цвет кожи у китайских женщин – нежный бело-розовый… и все оттенки голубых костюмов. Я не заметила ничего этого на съемках! Таким оказался мой первый урок настоящего кино: как смотреть, как идти в детали, в глубину деталей.
Дома. Рим.
С Микеланджело я прожила все аспекты любви – и моменты великой радости, и великого горя, – и каждый день я боялась, что он уйдет от меня. Это было тяжело. Но вот что интересно: я никогда не решала никаких бытовых проблем, он все брал на себя. Лора рассказывала мне, что в России некоторые жены или подруги выдающихся, творческих людей – режиссеров или писателей – безостановочно опекают их, становятся чуть ли не личными секретарями, поварами, прорабами и няньками. Для меня это странно и удивительно. Мне кажется, в Европе это вообще по-другому, ну а лично я всю жизнь в этом смысле прожила под защитой. У меня были другие проблемы: Антониони был ускользающей натурой. Например, вернувшись из Китая, он провел в монтажной шесть месяцев подряд потому, что именно кино было его жизнью, это было гораздо более важно, чем все остальное. А я не знала, что мне делать в пустой квартире в Риме. Надо сказать, что кино и женщины были для Микеланджело на одном уровне. Но я ни о чем не пожалела ни одной секунды!
Вы говорите, что тяжело жить с гением? Да вся моя жизнь с Микеланджело была фантастикой, сказкой, невероятным приключением… Тонино и Лора, Андрей Тарковский, эта невероятная поездка в Москву, потом в Армению, в Грузию, в Среднюю Азию… Другие поездки в другие города и другие страны, встречи с людьми, которых бы я никогда не узнала без Антониони. Я безмерно благодарна судьбе…
В прошлом году Антониони исполнилось сто лет. Энрика приняла самое действенное участие в создании невероятной экспозиции, посвященной этому событию. Сегодня этот шедевр в Фераре получил мировое признание. Я не могу его описать. Это была выставка работ Антониони. Как можно сделать музей фильмов? Невозможно. Но это удалось! И когда мы переходили из одного зала в другой или шли через сад, тишину разбивал звук от удара теннисной ракетки по мячу – как в фильме «Фотоувеличение». Тот же прием, только наоборот.
Инсульт случился у Микеланджело в 85-ом году. Мы были на обеде у друзей, и в какой-то момент он просто не смог разговаривать. Он не захотел ехать в больницу, и это была большая ошибка, потому что дома случился еще один удар. Он остался парализован на правую сторону, перестал разговаривать. В течение трех лет он лечился, и у него заработала нога, но не рука. Но его интеллект не пострадал, хотя часто он не мог выразить свои мысли словами. Тогда он стал делать рисунки, поясняющие то, что он хотел бы сказать. Так он сделал фильмы «За облаками», «Эрос» и даже получил «Оскара» – за карьеру. Его речь на «Оскаре» является самой короткой за всю историю существования премии, но это и неудивительно – он мог сказать только «спасибо!». Общение наладить было легче, чем восстановить возможность движения, и всю оставшуюся жизнь каждый день он занимался этим. В этом доме, например, он поднимался сам на второй этаж до тех пор, пока не пересел в инвалидную коляску… и это было за два года до смерти.
Энрика Антониони с мамой Карлоттой в Сардинии
Он умер в 2007 году, то есть после инсульта прошло больше двадцати лет. И это не было доживанием. Нет! Это было очень интересное время. Мы много путешествовали, делали документальные фильмы, много раз ездили в Индию, в Америку, в разные места планеты. Последние шесть лет жизни он рисовал и написал около пятисот картин.
А потом он решил умереть. Решил это сам, когда понял, что теряет зрение. Он перестал есть. Он хотел покинуть мир: еду, друзей, меня, дом… Но Микеланджело был очень крепким, поэтому этот процесс занял почти одиннадцать месяцев. Он стал очень худым, но спокойным и с ясным умом.
Официально мы поженились только после того, как он заболел. Это было необходимо для того, чтобы я могла ухаживать за ним, иначе у меня не было никакой власти сделать что-либо. Если ты не являешься женой, то не можешь ничего решать – ни в госпитале, ни в банке, нигде.
Микеланджело пытался сказать, где он хочет быть похоронен. Я потратила неделю, чтобы понять. Раньше мы вообще не разговаривали об этом. Я спросила у него, хотел ли он быть кремированным, на что он ответил: «Нет». Я спросила, хочет ли он быть похороненным, и он ответил «Да». Но где? Названия, которые он пытался произнести, я не понимала. Через неделю он нарисовал крест, маленькую простую могилу и трех людей внутри: женщину, мужчину и ребенка. И я наконец поняла! И сказала: «Но ты никогда не брал меня на кладбище, где покоятся твои родители». И мы впервые поехали туда. Это была очень простая могила, он попросил нас почисть ее, купить цветы, свечи. Я спросила: «Может быть мы найдем другое место, это слишком простое? Ты точно хочешь быть здесь?» Он ответил: «Да!» Ему было не нужно поклонение тысяч людей, ему это было все равно, он хотел быть со своими родителями.
Мы так долго говорили, что Энрика охрипла. Она несколько раз брала паузу, особенно в те моменты, когда начинали подступать слезы, и куда-то уходила. Я вспомнила, что она училась разным практикам, занималась и преподавала медитацию. Она уходила отдыхать, она может это сделать быстро. Она умеет властвовать собой и очень хочет научить этому других людей, хочет помогать им и лечить их. Она рассказала, что, когда Микеланджело умер, ей тоже хотелось уйти за ним. И она в некотором смысле ушла – в какое-то другое измерение. И теперь выходит оттуда, пытаясь найти причины для этого.
Каждый раз я говорю: «Это последнее интервью». Для меня все еще болезненно говорить про Микеланджело: сразу выплескивается много любви. Сегодня моя жизнь не такая интересная, как была раньше. Но я не хочу жить прошлым. И не живу. Я знаю, что жизнь может быть легкой, даже если вокруг катастрофа. И цену себе я тоже знаю. Долгие годы я находилась рядом с гением – человеком особого склада ума, абсолютно ни на кого не похожим. Он показал мне, что, если ты умеешь быть художником, ты это делаешь на пределе своих сил. Это было нормально для него, потому что он был рожден с этим талантом, этим умением. Я хотела бы быть так же интеллектуально сильна, как Микеланджело, так же талантлива, но я не родилась такой. Но все же я обладаю многими способностями и буду развивать их настолько, насколько это возможно.
Микеланджело многому меня научил, но только приблизившись к тому возрасту, в котором он познакомился со мной, я поняла, какую огромную духовную работу он проделал, чтобы мне в мои восемнадцать лет было с ним комфортно и интересно. Все говорили, да и мне самой казалось, что я невероятно тружусь, чтобы дотянуться до него. Теперь я знаю, что его часть пути навстречу мне была нисколько не меньше.
Мне кажется, я поняла эту тайну. Живая и близкая Энрика, которую я узнала, ничего не имела общего с выдуманным образом «жены гения». Она обладала талантом не менее ценным, чем талант ее мужа – очарованием. Точнее – очарованием личности. Они были вместе, потому что Энрика была достойна Микеланджело. Вот и все.
Зоя Богуславская – это отдельная планета. Она идет по своей орбите, и – как я убедилась на собственном опыте – сбить ее с этого пути или повлиять на него невозможно. Но можно попасть в зону ее притяжения, откуда уже нет пути назад. В зону невероятного человеческого обаяния, интеллектуального воздействия и женского шарма. Она вовлечена во все события культурной жизни, читает все новинки, смотрит все премьеры, не боится публично высказываться по самым спорным поводам. Ее друг, актер Олег Меншиков, сказал как-то, что высказывание «мы ленивы и нелюбопытны» меньше всего имеет отношение к Зое Богуславской. С ней общаться совсем нелегко, но очень интересно. И это, как говорится, многое объясняет. И прощает. Писатель, драматург, переводчик, создатель и художественный руководитель независимой литературной премии «Триумф»… Все это Зоя Богуславская.
Зоя и Андрей встретились, когда она уже была взрослой женщиной: самостоятельной, независимой, привлекательной и успешной. Замужней. Было имя в литературе, выходили книги, и даже имелась научная степень. Не сомневаюсь, что Зоя и тогда уже представляла собой сильную личность с весьма непростым характером (как известно, с годами особенности нашего нрава только крепнут). Это Андрей завоевывал Зою, это он добивался ее: добивался страстно (как все, что делал), упорно, категорично. Он – которого обожали, боготворили, почитали и носили на руках…
Она любила его всю жизнь, отмеренную ему судьбой. Ни разу не предала и никогда не покинула.
Вознесенский – великий или талантливый, «мой» или «не мой», et cetera – но имя его вошло в мировую энциклопедию литературы и принадлежит теперь истории. Вознесенского даже сдают на вступительных экзаменах в вузах. И правильно. И пусть. Для меня интереснее «феномен Зои». Мне очень важно понять, почему он выбрал именно ее, и что в ней есть такого, что позволило прожить почти полвека с человеком, который нарасхват, – прожить в полную силу, с удовольствием, щедро отдавая себя, и не превратить эту самую жизнь ни в испытание, ни в жертвоприношение…
Я попросила Зою Борисовну Богуславскую дать мне интервью. Она отказалась. Очень вежливо объяснила, что в последнее время избегает встреч с журналистами: уже все сказано и написано. Тогда я стала ее убеждать, уговаривать и даже жалобно просить. Последнее подействовало: дело в том, что Зоя Борисовна (и об этом говорят все ее знакомые) не умеет отказать, если ее сильно просят. Она вообще из тех, кто кидается спасать, едва заслышав крик о помощи. Или если видит несправедливость. Ее сын, Леонид, считает, что мать обладает врожденной, генетической потребностью помогать не только близким, но и совсем чужим людям. Сразу же хочу рассказать историю. Когда-то Зоя Богуславская работала в 6-м «легендарном» объединении «Мосфильма», во главе которого стояли Алов и Наумов. Зоя там, кстати, была единственным женским персонажем. Именно в этом объединении Андрей Тарковский снимал своего «Андрея Рублева», в который еще на стадии сценария ответственные партийные работники «от кино» постоянно требовали вносить правки и исправления. Этому издевательству не было конца… На одном из заседаний доведенный до отчаяния Тарковский сказал: «Больше я править ничего не буду. И работать больше не буду!» На его лбу выступил пот, было понятно, что он на грани срыва. Тогда Зоя попросила слово. «Может быть, вы примите этот сценарий сегодня в литературном виде? А необходимые исправления Андрей внесет уже в режиссерский сценарий?» Это решило судьбу фильма. Он был запущен, снят и стал шедевром. Зою никто не тянул за язык, но она не могла не откликнуться на крик отчаяния.
Мой крик тоже был услышан. Интервью состоялось.
Зое Богуславской пять лет. С мамой Эммой Иосифовной
После Великой Октябрьской социалистической революции прошло не так уж много времени – чуть больше десяти лет, – когда я появилась на свет. Господи, самой не верится, что я живу уже так давно! Мои родители приняли революцию с восторгом, ведь она давала им – простым людям – невероятные возможности осуществить все свои мечты и планы. Они работали, работали и работали, а также любили друг друга и меня – свое единственное чадо. Так что первая половина моей жизни и особенно детство, была ничем не омрачена. Отец в очень молодые годы получил пост главного инженера завода Орджоникидзе. Мама окончила медицинский институт в Харькове. Там они и познакомились, еще будучи студентами. Маму сразу послали «на тиф»: началась эпидемия тифа, и молодых врачей в приказном порядке отправляли в наиболее пострадавшие регионы.
Что я еще помню? Помню, что я говорила по-русски с небольшим акцентом, что мне мешало в школе. Это получилось оттого, что мы какое-то время жили в Германии, отца послали туда повышать квалификацию. Тогда в стране было какое-то дикое стремление овладевать знаниями. Молодые советские люди хотели быть не хуже других. Да и Ленин опять же велел: «Учиться, учиться и учиться!» Вот отец и укатил в Германию учиться, прихватив меня и маму – незадолго до того, как там фашисты пришли к власти.
1938 год. Одноклассницы. Зоя в центре
У нас была стопроцентно советская семья, а я была стопроцентно советским ребенком. Мама меня даже рожала почти на похоронах Ленина, куда она пошла не потому, что была членном партии или кто-то ее обязал, а просто потому, что не могла и представить себе другого. Все были в таком воодушевлении от советской власти! Меня воспитывали довольно просто: никто со мной не делал уроков, не затевал игр и не ломал голову над тем, чем бы меня развлечь. Родители много работали. Мама, кстати, изобрела детский инсулин и не стала доктором наук только потому, что пришел Лысенко и генетику объявили лженаукой. Так что маму я помню либо за столом, заваленным ворохом бумаг, либо ее вообще нет дома – дежурит в больнице. Я росла сорванцом и хулиганкой. Стриглась наголо, водила дружбу с мальчишками, не боялась пойти ночью на кладбище или в парк. Все говорили, что я родилась девочкой по ошибке. Правда, когда выросла и за мной стали бегать мужики, выяснилось, что все-таки не по ошибке… Но это случилось потом.
С Зоей Борисовной все время что-то случается. И ни какие-нибудь рядовые происшествия, а нечто чрезвычайное. Например, она падала в самолете. В Каннах ее сбил мотоциклист. В Монте-Карло она выиграла в рулетку. А однажды ей приставили нож к горлу. Это вообще невероятная история. Дело было в Переделкино. Богуславская прилетела из Франции с двумя большими чемоданами и только что приобретенным маленьким котенком. От усталости не стала разбирать вещи, а упала на диван в гостиной и уснула. Андрей Андреевич спал наверху. Посреди ночи проснулась от какого-то непонятного звука, но решила, что это скребется котенок. А дальше события стали развиваться, как в детективе. Чья-то рука стащила ее с постели, и она почувствовала нож у горла. Почему она не закричала? Она говорит, что интуитивно почувствовала, что этого делать нельзя. Хотя лично я думаю, что она не хотела криком разбудить Андрея. Понятно, что муж бросился бы спасать жену – и что бы из этого вышло? Вместо этого Зоя стала горячо убеждать бандитов брать все, что им нравится – прямо с чемоданами, – но не терять голову и никого не убивать. Почему они ее послушали? Но послушали. Собрали все более-менее ценные вещи в доме, отпустили, наконец, хозяйку и убрались восвояси. Зоя вызвала милицию, которая приехала только через четыре часа. Никаких бандитов, конечно, не нашли, но выяснилось, что это орудовала группа наркоманов, грабивших дома, чтобы потом обменять награбленное на дозу. Назавтра у Зои поднялась температура под сорок, она долго болела. Но самого страшного не случилось.
1954 год. Дача в Шереметьевской. В панамке на столе – маленький Леонид Богуславский, сын Зои
Кстати, в авиакатастрофе она выжила. От наезда мотоциклиста отделалась легкими ушибами. Да и крупный выигрыш в казино не превратил ее в запойного игрока. Все самое главное, видимо, закладывается в человека с детства….
Зое три года. Коктебель
– Итак, я была абсолютным продуктом советской власти. И моей веры в нее не могло поколебать ничего, хотя прецеденты случались. Так первый звонок прозвенел году в 34-м, когда началось «дело Кирова». У нас тогда была большая компания, в которой я особенно дружила с Леонидом Зориным. Мы прогуливались, болтали, и вдруг он говорит: «Ты разве не понимаешь, что это Сталин явился причиной гибели Кирова?» Я просто остолбенела. Сочла Леню сумасшедшим и даже не стала брать его слова в голову. Хотя запомнила, как видите. Или другой факт. У нас в доме были фотографии тех людей, которых, как и отца, послали совершенствоваться в Германию. Многие из них стали папиными друзьями, приходили в гости. И вдруг я стала замечать, что эти фотографии куда-то исчезают – одна, потом другая, третья… Впоследствии я узнала, что их всех пересажали – весь костяк завода Орджоникидзе! Отцу удалось избежать этой участи только благодаря моей матери. У нее была какая-то гениальная интуиция, которая мне немного передалась, – умение предвидеть и предчувствовать… Она, когда почувствовала, что тучи сгущаются, убедила отца оставить пост главного инженера завода и перейти на научную работу, в аспирантуру. Заодно мы тут же уехали из Москвы в какой-то очередной отпуск. Соседи потом сообщили, что к нам заходили два раза, но, слава Богу, никого не застали. Получается, что мама отца спасла. Еще штрих – в нашей квартире жила немка, которую звали Гертруда. Она была полубезумная, родители старались меня от нее оградить. Как я потом выяснила, ее мужа тоже репрессировали и расстреляли. Она осталась одна, без языка, беспомощная, обезумевшая от горя… Все эти вещи, о которых я узнавала, меня пугали, но не затрагивали глубинных чувств, не снижали веры в наше государство, и моего оптимизма: я также с удовольствием ходила весной и осенью на демонстрации, завязывала пионерский галстук, пела патриотические песни. Я никогда не слышала дома крамольных разговоров. Сегодня у меня есть этому объяснение – родители старались меня максимально баловать, ничем не смущать мое сознание, не отягощать психику, не внушать сомнений. Исключением была только учеба – я обязана была хорошо учиться, неуклонно и изо всех сил овладевать знаниями, не позорить честь советской школьницы. В этом вопросе строгости были неимоверные, и наказание за плохую успеваемость следовало неотвратимо.
Pulsuz fraqment bitdi.