Болетта снова берется за ручку и в эту секунду чувствует его руку на своем плече. Она медленно поворачивается и видит его пальцы, они висят, как гигантское насекомое, по ошибке заползшее на нее. Теперь ясно, чего ему надобно – взять ее за жабры. «Я сообщу вам завтра», – говорит она. «Не спешите. Думайте, сколько вам надо». Рука Эгеде скользит вниз по ее руке, желтый ноготь скребет материю с глухим шуршанием. «Я могу идти?» Директор вынимает часы, откидывает крышку и долго изучает стрелки. Потом хлопает крышкой и прячет часы в карман жилетки. Он смотрит на Болетту, в глазах ни следа темного мерцания, директор сер и бесстрастен. «Жаль, – говорит он, – вашей дочери здесь наверняка было бы хорошо. Но она хоть не собирается выскочить за первого встречного?» Болетта смеется. Она смеется и зажимает рот рукой. Она никак не возьмет в толк, что он такое несет. «Точно не собирается? А то с такими станется!» Теперь хохочет Эгеде, он хохочет, колыша подбородками, но вдруг замолкает, повесив голову, как будто выдохшись. «И то правда – кто возьмет в жены незаконнорожденную?» – шепчет он. «Что вы сказали?» – «Можете идти». – «Моя дочь рождена по тем же законам, что и все!»
Болетта слышит, что за ней захлопывается дверь. Она идет по кафельному полу под звук собственных шагов, они долетают с опозданием, будто все чувства остались сзади. Из комнаты правления выходят трое мужчин, на нее они не обращают внимания. На лестнице она вцепляется в перила. Между этажами туалетная комната, она заворачивает туда, моет руки, от них разит пеплом, табаком, а из зеркала на нее глядит лицо, в котором она едва узнает свое. Ее тошнит, но она справляется с рвотой, выпив холодной воды, потом ждет, пока восстановится дыхание, приглаживает волосы, поправляет платье, одолевает полпролета до операторской и садится на место, а все косятся на нее, умирая от любопытства: что она делала у Эгеде столько времени? Того гляди, сама госпожа начальница опустится до расспросов, но Болетта сидит как истукан, вперившись в никуда, не замечая ничьих взглядов, никогда и никому не станет она рассказывать о беседе с директором Эгеде. Зато она делает то, что делать запрещено, но она уверена, что ей больше терять нечего, и потому набирает свой номер, она вклинивается в очередь и ныряет в паутину хитроумной сети, и в гулких комнатах на Киркевейен начинает трезвонить черный телефонный аппарат.
Вера услышала звонок – где-то далеко, по ту сторону сна и войны звонил телефон, но никто не брал трубку. Она встала, медленно, удивляясь, пошла на звук и тут же очутилась в коридоре, она не заметила пути от кровати сюда, не прожила этих секунд, как будто ее вырезали из одной комнаты и вмонтировали в следующую. Телефон не смолкал, а в столовой она увидела бабушку, та лежала на диване спиной к ней, а на плечах серел огромный воротник волос. Думала ли Вера, что это звонит Рахиль, ее подружка-еврейка? Когда б Рахиль вернулась, она не стала бы звонить, она бы опрометью кинулась через двор, взлетела по кухонной лестнице и бросилась подруге на шею, и Вера выложила бы ей все. Но может, с ней что-то приключилось, ногу сломала, например, и поэтому вынуждена звонить, подумала Вера и сняла трубку с рычага черного телефонного аппарата со смещенным циферблатом, где, если сунуть палец в девятку, прокрутить диск до упора и отпустить, он, возвращаясь на место, тренькал вместо девяти раз всего лишь один, и импульс на телефонную станцию уходил тоже лишь один, так что девятка получалась единицей, восемь двойкой, семь тройкой и так далее, и, когда Вера приложила ухо к трубке этого задом-наперед-телефона, что тоже случилось внезапно, как по мановению волшебной палочки, словно время распалось на несвязные нити, она услышала только гудки, только дыхание телефона, шелест ветра в электрическом лесу, куда ее не пустили, не пустили поговорить, и она тут же бросила трубку. Тишина гуляла по комнатам и оставляла следы в потоках света. Пра по-прежнему лежала на диване. Почему она спит в столовой в такое время? И почему на Вере ее шелковая китайская рубашка? Ходики от страхового общества Bien пробили полчаса. Вера резко дернулась в их сторону, и воспоминания заныли, точно она содрала корочку с раны. Она ринулась в ванную, припала к раковине и стала пить из-под крана. Посмотреть в зеркало она не решилась. Но осторожно сунула руку под рубашку и потрогала повязку, сухая, из нее не льется. Там не больно. Это показалось Вере странным. Ее должна раздирать боль. Она бы помогла ей забыть. А так только жажда. В ванне широкая сальная полоса, как будто вода по краю засохла и превратилась в грязь. Вера распахнула шкаф над раковиной, из него дохнуло тяжелыми духами Болетты. Ей стало дурно. А вдруг Рахиль звонила из-за границы, издалека, и связь внезапно прервалась? Но она позвонит снова, едва окажется рядом с телефоном где-нибудь поближе, в Дании или Швеции, где связь лучше. На миг утешенное этой мыслью сердце скакнуло от радости. Она взяла гребень с бабушкиной полки, закрыла шкаф и все-таки посмотрелась в зеркало: призвук синевы на щеке, ссадина на лбу. Если запудрить, никто не обратит внимания. А на что обратит? На глаза? На рот, когда она открывает его? На язык? Неужели он залезал и туда, в рот? Вера не помнила. В память врезалось лишь, что на руке недоставало пальца, а на веревке сидела птица. Она подошла к дивану, пристроилась рядом с Пра, нежно взяла в руки седые космы и принялась расчесывать их. Часы в коридоре пробили два раза. Старушечьи волосы пахли сладостью, землей и листвой. «Ты думала, я сплю?» – шепнула Пра. Но Вера не ответила. Она расчесывала волосы, и губы были стиснуты. «Ты же знаешь, – продолжала старуха, – я никогда не сплю по-настоящему. Мой сон – еще один способ ждать». Пра вздохнула и приподняла голову. «Мне так приятно, когда ты расчесываешь меня. Это напоминает мне море. И песчаные пляжи. Пробуждает самые лучшие мои воспоминания. А потом я приведу в порядок твои волосы. Не нужна нам никакая парикмахерша, правда?» Пра прислушалась, но слышно было, только как снуют Верины пальцы. «Мне ты можешь все рассказать. Я же ничего не слышу. Я оглохла, ты помнишь, от того жуткого взрыва еще в сорок третьем. Правда, я не помню, какое это было ухо, да не важно, с тех пор и другое вышло из строя. Так что ты можешь рассказать мне все-все-все, Вера, я ничего не услышу».
Но Вера молчит. Пра ждет. Снова бьют часы. Время свернуло на новый круг. «Ну не хочешь – не надо. Тогда я тебе расскажу. Ты хоть и не говоришь, но слышишь вроде хорошо? Телефон же ты услышала». Пра чувствует рывок за волосы, гребень застрял, но Вера резко и решительно дернула его вниз. «Дорогая, так ты снимешь с меня скальп. Кстати, а кто, ты думаешь, это был? Кто звонил? Болетта? Ей нельзя. Но это, конечно, была она. А потом ее отсоединили. Ненавижу я телефоны. Глаз собеседника не видишь и вечно брякнешь из-за этого какую-нибудь глупость. Потому что разговаривают не словами, а глазами. Мне ли этого не знать, а, Вера? Было время, я тоже жила в немоте, на экране. В кино я молчала, но за меня говорили глаза. Мы красили веки зеленым, чтобы сильнее сияли. Я могла бы стать звездой первой величины. Больше и Греты, и Сары. Правда! Если б глаза не потухли. В какой-то день они не засияли, и всё, хотя я накрасила их так, что едва могла смотреть».
Пра умолкла. Она почувствовала, что Верины руки застыли на месте. «Ну что, фру парикмахерша, я уже хороша, как майский цвет, или тебя просто утомила моя старушечья болтовня? Я и сама от нее устала. Все, что я говорю, я слышала раньше. И не по одному разу. Ничего нового в голову уже не приходит. Дружок, ты не принесешь мне бутылочку малаги? Она стоит на полке за Йенсеном».
Вера бросила расчесывать волосы и пошла в столовую за бутылкой. Пра села. Она горбилась больше обычного, вот-вот носом в землю уткнется. Утром она улеглась, не сняв красных тапок, и теперь ноги заснули, только они у нее и спали. Она попробовала растереть их, да не дотянулась, как ни пригнуло ее к земле. Оставалось сидеть и ждать, пока кровь прильет к ногам. Вот она, старость: дожидаться, пока проснутся твои ноги. Гребень валялся у подушки, весь в длинных серых волосах, похожий на дохлую зверюшку. Пра быстро обобрала волосы с гребня и сунула их за диван. Было зябко, она накинула плед. Она слышала, как Вера двигает тома «Потерянной земли» и «Ледника», наконец она появилась с бутылкой и стаканчиком, осторожно налила в него вина и протянула старухе. А та подняла стаканчик и посмотрела вино на свет, как солнце сочится сквозь коричневое зелье и оседает на дно, точно пыль красного дерева. Налюбовавшись, она неторопливо влила его в себя, и спина стала гибкой, как лоза, а маленькие в шишках ноги ожили, готовые вот-вот пуститься в путь. «Посиди со мной, – попросила Пра. – Торопиться нам сегодня некуда. Может, нам сфотографироваться всем втроем, а? Когда Болетта вернется?» Вера присела к Пра и опять стала расчесывать ее. Волосы тонкие, пушистые, и так приятно струятся между пальцев. «Вера, а ты рада, что снова можно ходить в кино? Давай отведешь меня в „Пэлеет“. Или в „Колизей“. Я ведь не была в кино с тех пор, как оно заговорило. Представляешь? Последнее, что я видела, – „Виктория“. С Луизой Ульрих в главной роли. Она ничего, только немка, к сожалению. Нет, зря они кино озвучили. Глаза исчезли. И глаза, и танец пропали, теперь только рот. Знаешь, как они использовали кинотеатр „Пэлеет“ все эти годы? Хранили там картошку! Но у тебя, поди, есть с кем сходить в кино и кроме старой клюшки? Да и ноги у меня наверняка заснут». Старуха вздохнула и положила руку на Верино плечо. «Кстати, твои кавалеры искали тебя вчера. Ты уж перебирай их медленно, одного за одним. Только не спеши. Ради бога – не спеши! Мужики сплошь – такие фальшивки, что на них жалко даже той бумаги, на которой намалевали их физиономию. За исключением Вильхельма, конечно. Поверь мне, иногда гораздо больше удовольствия ответить „нет“, чем „да“. Честное слово».
Вера трепыхнулась, и старуха обняла ее на миг. Она потерлась щекой об острое внучкино плечо, потрепала ее по спине, разгладила складки шелка. «Эту рубашку подарил мне Вильхельм, как только мы познакомились. Ты можешь себе представить – подарить девице ночную рубашку еще до свадьбы?! Стоит ли удивляться, что я каждую ночь запирала дверь на все запоры, чтоб быть уверенной, что никто не проберется в комнату? Ну ладно. Может, почитаем вечером его письма? Начнем с того, где они завязли во льдах».
Вера наклонила голову, и волосы распались, оголив тонкую дугу шеи. Старуха выпила еще стаканчик малаги и подумала: откуда у Веры эта немота? Особенно пугало Пра, что молчание было знакомым, как будто оно передавалось в семье из поколения в поколение и досталось Вере в тройном размере. Ее немота была прямо-таки вопиющая. «Ты подумала, что это Рахиль?» – шепотом спросила Пра. Вера закрыла глаза. «Не верь в это, не надо. Ждать напрасно – это просто откладывать жизнь. Я знаю, что говорю. Я ждала столько лет, что теперь поздно отчаиваться. Вот и жду. Это смерть в рассрочку, вот что это такое. Умильные простофили восхищаются моей стойкостью. Но мне-то лучше знать. Надежда дама дряблая, да и крохоборка».
Пра повернулась к Вере и увидела у нее на шее вмятину и сетку сине-красных капилляров вокруг. И едва она заметила это и подняла руку, как в дверь зазвонили. Вера выпрямилась. Волосы закрыли шею. Старуха грохнула кулаком по дивану: «Если это опять проклятый педель, ужо я затяну ему на горле галстук раз и навсегда! Вера, если услышишь крики, не пугайся!»
Старуха босиком прошлепала на кухню и распахнула дверь. Там стоял-таки Банг, по-прежнему при параде и с безразмерным бантом в петлице, но лыка не вяжущий и с таким амбре изо рта, что мухи дохли на лету. Он качнулся вперед и попробовал изобразить поклон. У Пра глаза стали как щелки, и она замахала рукой перед носом, разгоняя запах. «Что теперь? Песчинки в песочнице недосчитались? Или от мирной жизни мозги совсем набекрень съехали?»
Домоуправ откачнулся в вертикальное положение, но глаза остались прикованы к босым ногам Пра. «Я хотел просто сказать, что вы забыли на чердаке корзину с бельем». – «И?..» – «Я хотел сказать, что я не против сходить за ней и принести вам». – «Зато я против. На сегодня вы свободны, молодой человек». Пра захлопнула дверь перед его носом, но не уходила, пока не услышала, что он захромал вниз по лестнице, громко сам с собою разговаривая. А если Банг начинал такой диалог, речь всегда заходила о тройном прыжке и о рекордах, которые он наверняка бы установил, когда б не травмы, козни и судьба-злодейка, и по ходу этих разбирательств Банг обычно распалял себя не на шутку. Пра бегом засеменила к Вере, села рядом, провела гребнем по сухим волосам и снова открыла шею, такую тонкую, что старуха едва не заплакала. Она попробовала засмеяться. «Ну мужики! На все про все у них дежурный костюм. Что свадьба, что похороны, мир или война, на них один и тот же заношенный костюм! За исключением Вильхельма, конечно. Он вообще никогда костюмов не носил. Я рассказывала тебе о последней ночи, которую он провел у меня? Наверняка рассказывала, но все равно послушай. Я впустила его, хотя, конечно, вечером заперла дверь на три ключа и прочее. Он уплывал на следующий день, на пароходе „Антарктида“. Мне исполнилось столько лет, сколько тебе сейчас, и крови у меня бывали такие, что я думала: умру, сердце обескровится, и все. И вот он пробрался ко мне через все запоры, которые, может, я и нескладно заперла, как узнать? Он лег ко мне, и кровь остановилась. Это был наш с ним первый и последний раз. Первый и последний, Вера».
Старуха замолчала и отпустила Верины волосы. Метка не от ногтя. Похоже на укус, на синие отпечатки чьих-то зубов. Она похолодела, мороз по коже. «Детонька моя, – прошептала Пра, – что случилось на чердаке? Кто-то плохо поступил с тобой?» Вера уткнулась головой ей в колени и тихо заплакала, она плакала, пока не кончились слезы, это был весь ее ответ, содрогающееся от плача тело. А Пра гладила ее и чувствовала, как в ней разгорается ярость, та ярость, что суть оборотная сторона горя, горя, которого она хватила с лихвой, она ведь жила на одном горе, только горе заставляло трепыхаться ее сердце. Но теперь к нему добавилась ярость. Гладя Веру по щеке, старуха думала, что, если кто-то позволил себе поднять руку на ее Веру, она сживет его со свету. «Ну, ну, – курлыкала она, – все пройдет. Все остается позади. Даже мировая война. Пойду-ка я схожу на чердак, принесу наши вещи». Вера стиснула ее руку. «Ничего опасного, – сказала Пра. – Темноты я давно не боюсь. А то иначе мы не отвяжемся от этого педеля». Верина рука скользнула на колени. «Ты не хочешь со мной сходить? Нет, не можешь?» Вера сидела, глаза беспокойно дергались, никуда не глядя. «И не надо. Я одна. Принесу тебе Болеттино платье. Не забудь, мы собирались сфотографироваться».
Старуха надела красные тапки, облачилась поверх рубашки в длинный халат и прикрыла голову широченной шляпой, потому что на чердаке всегда сквозит, будь то хоть майский день. И когда Вера увидела ее в таком наряде, она вдруг расхохоталась и быстро зажала руками рот, а Пра на это засмеялась, так-то лучше, девонька моя, думала она, смейся надо мной, наполни эти комнаты смехом. Рубашка вытарчивала из-под халата, шляпа сидела криво, но сейчас было не время наводить лоск да глянец. «Думаешь, надо взять палку? Будь по-твоему. Палка! Где ты?»
На всякий случай она захватила с собой еще и ключи от ванной и пошла считать неприступные ступеньки вверх. Она видела, что все двери приоткрыты на цепочку, и наверняка из-за каждой кто-то следил за ней, но это Пра не смущало, она не из тех, кто предпочел бы тихохонько шмыгнуть наверх, нет, она грохала палкой по перилам, извещая о своем приближении, и двери бесшумно захлопывались за ее спиной.
Ветер она услышала, едва ступив на чердак, точно дом и двор тихо свистели. Она пошла вдоль по коридору мимо чуланчиков. Валяется опрокинутая коляска, по полу рассыпаны лежавшие в ней дрова, лыжная резинка цветов норвежского флага, бутылка коричневого стекла откатилась в сторону. Пра остановилась перед сушилкой. Их корзина стояла посреди помещения, под провисшими веревками, на которых все еще болтался шерстяной носок. Под потолком на балке сидел голубь. Старуха с помощью шеста, лежавшего здесь же для таких надобностей, открыла люк в крыше и громко трижды топнула, но голубь не шелохнулся. Она попробовала согнать его палкой – без пользы, голубь сидел как сидел, возможно, он был мертвый. Пра замерзла, кинула носок в корзину, подхватила ее, но тут же поставила обратно. Потому что на широких досках, покрытых тонким слоем пыли, она увидела следы ног больше миниатюрных Вериных. Потом она заметила кое-что еще. Среди одежды в корзине валялась пуговица, блестящая пуговица, явно не их. Она взяла ее в руку. Пуговица на черной нитяной ножке. Ее обронили здесь. На чердаке кто-то побывал, от его куртки оторвали пуговицу. Старуха положила пуговицу в карман халата, закинула за плечо палку, оттащила корзину в квартиру и отсюда немедля позвонила доктору Шульцу из Бишлета, он несколько раз пользовал Веру в детстве, когда она заболевала и плакала сутки кряду, тогда появлялся доктор Шульц из Бишлета и прописывал свежий воздух, свое излюбленное универсальное лекарство, которого в долине Нурмарка, кою он аттестовал как «аптеку», благо на своих двоих исследовал ее вдоль и поперек, было в избытке, свежий воздух отпускался здесь и в жару, и в стужу, притом совершенно бесплатно. Поэтому Пра с большой неохотой заставила себя набрать его номер, но кого еще ей было позвать, а когда Шульц наконец поднял трубку, голос звучал озабоченно и нетерпеливо. Он пообещал все же заглянуть попозже вечером, если не получит других вызовов, поскольку борьба далеко не закончена, это всем надлежит помнить, отчаявшиеся немцы и местные предатели могут нанести удар в любую секунду, и столкновения уже идут, и люди гибнут, это агония войны, последние судороги разгромленных перед лицом rigor mortis1 поражения. Доктор Шульц из Бишлета не мог изменить священному долгу в последнюю секунду, он должен быть на посту и принимать раненых героев заключительных боев войны. Пра вздохнула и положила трубку, спрятала пуговицу в шкатулку со своими драгоценностями в спальне и вернулась к Вере. Та сидела на диване в прежней позе. Точно та птица с балки на чердаке, подумала старуха и постучала три раза по деревянному косяку, на всякий случай. «Сейчас давай разберемся с платьями, а потом разложим пасьянс и выпьем малаги», – предложила Пра. Вера поплелась за ней на кухню, они погладили платья, и Вера надела на себя зеленое, Болеттино. Оно было широковато, но Пра заколола на талии по булавке с каждой стороны, и женщины пошли к большому зеркалу в прихожей. Вера стояла перед ним и смотрела в пол. Отводила глаза. Не хотела встречаться со своими глазами в зеркале. Пра обняла ее: «Смотри-ка, ты переросла меня. А меня к земле тянет. Скоро совсем носом ее скрести буду».
Так, в выходных платьях перед зеркалом и застала их бледная и встревоженная Болетта. Она замерла на пороге, рассматривая их, на миг успокоилась. «Ты чудесно выглядишь, Вера», – шепнула она, а Вера подобрала подол и упорхнула в столовую. Болетта проводила ее взглядом. «Она говорила что-нибудь?» – «Надо помыть окна, – ответила Пра. – Скоро солнца видно не будет». Болетта схватила мать за руку: «Она заговорила? Что она сказала?» Старуха посмотрелась в зеркало. «Мои дни сочтены, – запричитала она. – Я выгляжу как балаганный клоун». У Болетты стали сдавать нервы. «Но говорить ты могла бы нормально, а не как в балагане!» Старуха вздохнула: «У тебя опять голова болит. Лучше б тебе не кричать, а прилечь». Болетта сделала глубокий вдох и закрыла глаза. «Ты можешь ответить на мой вопрос?» – «А ты принесла что-нибудь вкусненькое? Мне хочется шоколада с маслом!» Болетта привалилась к стене. «Она заговорила? Мне что, пытать тебя?» Пра вздохнула еще глубже. «Она не сказала ни слова. Зато расчесала мне волосы, если ты не заметила. И вообще, надо вывесить флаг. Мы одни сегодня без флага».
Болетта хотела пойти за Верой. Но Пра удержала ее. «Оставь девочку сейчас в покое». Болетта замерла на месте и быстро отерла рукою лоб. «Ты уверена, что не надо позвать доктора?» – «Тсс! – шикнула старуха. – Этому идиоту я уже позвонила».
Доктор Шульц пришел, когда они пили кофе. А когда доктор Шульц из Бишлета совершал выход, не заметить его было нелегко. В вытянутой руке он держал черный саквояж, на голове была приплюснута шляпа с обвислыми полями, на ногах калоши, которые он носил с первого сентября по семнадцатое мая, не сверяясь с погодой, худое лицо багровело, нос напоминал восклицательный знак, приклепанный между лбом и ртом, а на конце этого видного собой носа висела капля, которая, видимо, примерзла к нему навек во время лыжного перехода из Мюллы, который доктор Шульц совершил зимой 1939 года, когда ему и довелось затариться свежим воздухом в последний раз. С тех пор он в основном сидел дома у себя в Бишлете и тратил этот запас. Добираясь к нам в тот вечер, доктор Шульц занял собой весь тротуар и некоторую часть мостовой. Он полз, как черный краб, и малышня из Йессенлёккена ехала за ним на велосипедах всю Уллеволсвейен, они подбадривали его криками, звенели в звонки каждый раз, как его нога сползала в водосточный желоб, а время от времени вынуждены были велосипедами заворачивать его на правильный путь, потому что сам он так и норовил свернуть в сторону Нурмарка, как будто огромный магнит притягивал его туда. Другими словами, ни от кого не укрылось то обстоятельство, что доктор Шульц остановился перед домом 127 и позвонил к нам. Я часто думаю, не пошло бы все совсем по другому сценарию, воздержись доктор Шульц в тот именно день от пятого виски с содовой, не говоря о шестом, и будь у него тверже рука, холоднее голова и взгляд поострее, от которого тогда, возможно, не укрылись бы некоторые моменты, что могло бы изменить нашу историю и даже поставить на ней крест. Я говорил и говорю: Фред ходил по краю еще до рождения. Такие мысли пугают меня и лишают сна, потому что уж больно на тонкой веревке, сотканной из теней случайностей, мы тут обретаемся. И я вижу жалкого доктора из Бишлета, которого я не знаю, любить мне или ненавидеть: он стоит, упершись в дверь, так что, когда Болетта отпирает ее, он едва не вваливается в прихожую, а с этажа на этаж, из подъезда в подъезд ползет шепоток, что спившийся доктор Шульц вызван к этим безмужним из угловой квартиры на Гёрбитцгатен, к этим сумасшедшим теткам, которые живут не как все, и шепотки роятся по двору, а в углу у помойки домоуправ Банг сплетает их в полновесные россказни, часть из которых доживет и до моих времен.
Болетта зафиксировала доктора на стуле, и, пока он собирается с силами, они снимают с него шляпу, калоши и пальто. «Что с пациентом?» – спрашивает он. Пра хмыкает: «Это мы хотели бы спросить у вас! Для этого, если вы не догадываетесь, мы вас и позвали». Болетта протягивает ему чашку кофе. «У нее было очень обильное кровотечение, – произносит она быстро. – Я нашла ее на чердаке. Она могла упасть». У доктора трясутся руки, так что он вынужден сперва отхлебнуть из блюдца, и дребезжит голос. «Ну, в первую голову ей необходим свежий воздух. После стольких лет взаперти». Пра готова кинуться на Шульца с кулаками, но между ними встает Болетта. «Вера лежит в комнате, – говорит она. – Мне кажется, она в шоке». Доктор Шульц с трудом поднимается на ноги и принимается гнуть пальцы. «Так, так. А что она говорит?» Болетта смотрит в пол: «Ничего. С тех пор как я ее нашла, она не сказала ни слова». – «Не говорит? Пожалуй, я посмотрю на нее. И мне бы хотелось побыть с пациентом наедине».
Доктор Шульц берет черный саквояж, заходит к Вере и захлопывает за собой дверь. Он проводит у нее девятнадцать минут. Пра с Болеттой ждут в коридоре и не улавливают ни звука. Но выходит доктор от Веры таким трезвым, каким его давно никто не помнит. Он садится на тот же стул и тоже погружается в молчание.
У старухи лопается терпение. «Не будете ли вы столь любезны сказать нам хоть что-нибудь? Что с Верой?» Доктор Шульц обращается не к ней, а к Болетте: «Вы правы. У нее своего рода шок. Или психоз». Болетта тихо оседает на стул. «Психоз?» – «Если хотите, затмение. Как вам больше нравится». Пра подходит к нему поближе, размахивая кулаком. «Немедленно скажите, что с ней такое! И прекратите жонглировать словами!» Доктор Шульц достает носовой платок и промакивает высокий лоб. Капля на носу дрожит. «Она потеряла много крови и очень ослабла. Видимо, она упала и получила сотрясение мозга. Ей нужно как можно больше отдыхать. Я дал ей успокоительное». – «У нее никогда не бывало таких кровотечений, – глухо произносит Болетта. – Мы все проживаем необыкновенные времена».
Доктор Шульц отлепляется от стула, они провожают его в прихожую. И пока Болетта достает две купюры из ящичка под буфетом, Пра отводит его в сторону. «Что вы думаете о ссадине у нее на шее?» Доктор Шульц задумывается. «Ссадина на шее? Верно, укус, а она его расчесала». Он перекидывает через плечо пальто и делается нетерпелив. Но старуха держит его цепко. «Вы осмотрели ее по женской части?» – спрашивает она тихо. Доктор Шульц с клацаньем захлопывает саквояж. «Простите?» – «Вы прекрасно понимаете, о чем я! Она девственница?» В этот момент возвращается Болетта с деньгами. Он проворно сует их в карман и столь же проворно вытирает пальцем под носом, но капля остается висеть. «Я не вижу ничего, кроме того, что Вера потеряла много крови, что, естественно, вызвало слабость и нервозность. Давайте ей утром и вечером по таблетке железа». Болетта берет его за руку. «А молчит она почему?» – спрашивает она.
Доктор Шульц долго не находит ответа. «Центр речи временно утратил дееспособность. Это может быть следствием кровоизлияния. Я имею в виду сотрясение мозга. Когда гематома спадет, речь вернется». – «А когда она спадет?» – нетерпеливо спрашивает Пра. «Может, завтра, может, позже. Это лечится только временем».
Болетта отпирает дверь, и доктор выходит на площадку. Он сдвигает шляпу задом наперед. «Звоните мне, если она не оправится до осени». И он крепко вцепляется в перила и спускает себя по лестнице вниз, где палкой разгоняет по-прежнему торчащих там мальчишек, а потом медленно ползет к себе в Бишлет, в квартиру, куда не позвонил в поисках неотложной медицинской помощи ни один из героев последних сражений войны. Пра захлопывает дверь, запирает ее и поворачивается к Болетте: «Ну, что я говорила?! Этот идиот в своем репертуаре. Раньше панацеей служил свежий воздух. Теперь время».
Потом они заглядывают к Вере. Спит. Они не будят ее, достают флажок, которым пользуются дважды в год: в День независимости и в День тезоименитства короля Хокона – и ставят его на балконе в пустом цветочном горшке. Еще светло. Высокий свод неба туго натянут над городом. Дотлевает костер из штор затемнения, а посреди Киркевейен валяется соломенная шляпа, и мягкий ветерок с фьорда гонит ее вдоль мостовой. Вдруг в гостиной вырастает Вера. Они разом поворачиваются к ней и едва не вскрикивают от испуга и радости тоже, они думают: вот сейчас она заговорит, они надеются, Вера пришла в себя, вместо этого она берет свой фотоаппарат и щелкает их, как они стоят на узеньком балконе перед игрушечным норвежским флагом, Болетта в коричневом костюме, бедра грузные, рот открыт, рука тянется заслонить лицо, точно она хочет спрятаться, и прабабушка Пра в длинном желтом платье и с развевающимися седыми волосами, а три пальца правой руки неожиданно поджаты при оттопыренных большом и мизинце, это знак дьявола, она сгорблена, согнута, но смотрит прямо в глаза мне, который пытается раскрасить это фото своими беспомощными описаниями, ибо я проявил снимок, я наткнулся на эту пленку, разбирая мамины вещи, она затерялась, и я внушил себе, что на фотографии видно и ее тоже, ту, которая сделала этот снимок, нашу маму, как если бы вязкий майский вечер за спинами двух женщин на балконе был зеркалом, в котором тень Веры отражается, как черная печаль, как боль, никогда мной дотоле не виденная в том, что я называю ручной выдержкой памяти.