Kitabı oxu: «Над вечным покоем»

© Подольский Л.Г., 2025

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2025

Над вечным покоем

Ничто нам не дано предугадать: ни собственную судьбу, ни разворот больших событий. Человеческая жизнь, наша маленькая судьба, всего лишь щепка в бушующем океане. Но – мыслящая щепка, пытающаяся лавировать среди волн.

Глава 1

Он чувствовал себя превосходно, никаких жалоб, и оттого Александру Уманскому казалось, что ничто не предвещает неприятности. Чисто формальная процедура. Между тем симпатичная врач, с которой он пытался шутить, долго крутила его с бока на бок, что-то смотрела на экране, какие-то волны, пульсации – в его время УЗИ только появилось, и он ничего в нем не понимал – и совершенно неожиданно вынесла приговор: опухоль почки.

– Вы не могли ошибиться? – растерянно, но и с надеждой спросил Александр Григорьевич.

– Едва ли, – неумолимо произнесла доктор и показала какое-то неясное образование на экране. – Сделайте на всякий случай компьютерную томографию.

Он доверял медицине, – знал, очень хорошо знал, что врачи не так уж и редко ошибаются и что им нельзя верить слепо, доверяй, но проверяй – но все равно доверял, когда-то он и сам был доктором – и потому, подчинившись докторше, зашел за направлением к завотделением. Тот, ненамного моложе Уманского, недавно перенес операцию по удалению почки, а потому сразу проникся к Александру Григорьевичу, как к товарищу по несчастью.

– Болит? – спросил он с явным сочувствием. – Косит нас, мужиков, проклятый.

– Да нет. Не болит, – с некоторым даже вызовом и с тайным чувством превосходства отвечал Уманский. Он был раздавлен и убит, но надеялся, что это всего лишь ошибка.

– А мне удалили, – пожаловался завотделением, – в больнице на Автозаводской.

«Знаю я эту больницу. Ни за что туда не пойду», – с прежним неприятием подумал Уманский.

Редко встречаются больницы с хорошей репутацией, значительно чаще – с плохой, а у этой вообще никакой репутации не было. Скучная с виду, ничем не примечательная больница с серыми корпусами и ободранными палатами – почти сорок лет назад в гости к Александру Григорьевичу приехала мама и на несколько дней с подозрением на инфаркт угодила в эту больницу. С тех пор Александр никогда там не был, лишь несколько раз проходил или проезжал мимо, но прежнее впечатление об убогости сохранилось. Впрочем, все старые больницы похожи друг на друга, как однояйцевые близнецы. Больницы, общежития, бараки, убогие квартирки, коммуналки – советскому человеку не положено было иное.

На компьютерную томографию, к удивлению Александра, его направили в соседнюю поликлинику. Еще больше его удивило, что томографию делала медсестра, а потому заключение он получил только на следующий день. Врач-рентгенолог, совсем молодая, вероятно, только после курсов, в почках ничего не разглядела, но решила перестраховаться и написала, что Александра нужно направить к онкологу. А заодно что-то, опять-таки непонятно, что именно, узрела у него в позвоночнике.

Александр с легким скандалом отвоевал у нее кассету, которую докторша ни за что не хотела отдавать (им бы только сложить кассеты в архив для отчета, а до него, Александра, никакого дела), и еще больше расстроенный вернулся в свою поликлинику. У него пока только подозревали рак, настоящего диагноза пока не существовало, а уже смотрели совсем иначе, чем прежде. Будто он – ну не мертвый же он, но уж точно кандидат в мертвецы, от которого желательно побыстрее избавиться. «Вы теперь не наш, – с видимым облегчением объясняла Александру докторша (на сей раз другая, пенсионного возраста, ей явно не хотелось с Уманским возиться), оформляя направление в онкологический диспансер. – Пусть с вами разбираются онкологи».

Пока она писала, Александр почувствовал страшное, оглушительное одиночество. Вчера он был как все, по эту сторону жизни и вот оказался по другую, между небом и землей. Ему предстояло до конца нести свое изгойство, свое внезапное одиночество, одному бороться за каждый лишний день жизни. Жена, дети – они не в счет. Ему предстояло бороться не только с болезнью, но и с медициной. С врачами. С их безразличием. С системой, которая совершенно индифферентна к нему, Александру Уманскому. И при этом у него было очень мало времени. Очень.

С онкологией Александру Уманскому приходилось сталкиваться и раньше. Не он первый. А потому Александр хорошо знал, что больных лечат не самыми современными препаратами, а лучшие, импортные, исключительно дороги. Их и нет в рядовых больницах. И применять их там не умеют, могут не вылечить, а, наоборот, залечить, потому что это очень токсичные препараты: они не только раковые клетки убивают, но и здоровые, а через некоторое время к ним наступает резистентность. И – никто ни за что не отвечает. И хирурги тоже очень разные, это вам не аппендицит оперировать. Но как заранее узнать хорошего хирурга? Целую четверть века он очень далек был от медицины и со временем растерял все нужные связи, да и – были ли они в прошлом? В своем кооперативе он много раз разочаровывался во врачах. Между тем это были не простые врачи, а исключительно доктора и кандидаты наук. Иные из них воображали себя корифеями, но допускали прямо-таки детские ошибки. И – это он навсегда запомнил: почти двадцать пять лет назад он отвел собственного племянника к знакомому онкологу, старшему научному сотруднику в онкоцентр. По совместительству тот работал у него в кооперативе и зарабатывал очень неплохие деньги. Этот старший, Жемчужников, мило побеседовал с племянником Семой и его женой Галей и отпустил их на целых две недели. Сказал, что ничего особенного, погуляйте, отдохните. Приедете – будем лечить. Обрадованный Сема уехал домой в Ставрополь, там в первый же день ему стало очень плохо. Сему решили лечить на месте, благо Семины родители были врачи и со связями. Через день после госпитализации Александру позвонила сестра, попросила передать для сравнения рентгенограмму, которую сделали в онкоцентре, а потому Уманскому пришлось снова пойти к Жемчужникову. Тот, увидев Александра, на одно мгновение смутился, но тотчас лицо его стало непроницаемым, и вместо того, чтобы сходить самому, он отправил в рентген-кабинет Уманского. Так снимок вместе с описанием и с историей болезни оказался у Александра Григорьевича в руках. Он заглянул в историю и все понял сразу. Что-то такое он ожидал, интуиция подсказывала Александру, что с Семой явно неладно. Так и вышло – рентгенолог поставил диагноз: рак надпочечников со множественными метастазами в легкие.

Это было совершенно дико: врач-рентгенолог все подробно описал, а ленивый и безразличный Жемчужников не счел нужным прочесть и – на целых две недели отпустил Сему домой. А снимок так и лежал в рентген-кабинете! Ему, этому самоуверенному и самовлюбленному типу, к тому же племяннику директора Центра, было все равно. Александру не о чем было с ним разговаривать. Сукин сын! Через сотрудников он передал Жемчужникову, что тот больше не работает у него в кооперативе. Это все, что он мог сделать. А племянник умер через месяц.

И вот теперь Александру нужно было, и притом незамедлительно, найти врача для себя. Но кого и где искать? Найти хорошего врача – это все равно что выиграть в лотерею. Однако он был человек опытный и оттого знал, что деньги намного лучше, чем поверхностные знакомства. Что разным дружеским советам не очень следует доверять. Жизнь – его, и доверять он может только себе. И только сам будет платить по счетам.

С системой Александру пришлось столкнуться в первый же день. Едва он дозвонился до диспетчера в диспансере, ему сказали: «Звоните утром, запись закончена, свободных мест нет».

– Но тут каждый день важен, – заволновался Александр.

– Это ваши проблемы, – возразили ему. – Звоните утром. – Однако утром дозвониться оказалось невозможно: одни короткие гудки. Так повторялось три дня подряд, и он окончательно понял, что на государственную медицину не стоит рассчитывать.

Между тем Александр Уманский не сидел сложа руки. Он хорошо помнил девиз из своего пионерского детства: «кто ищет, тот всегда найдет». Уже на второй день он разыскал в старых записных книжках телефон известного профессора-уролога Пушнова. Лет десять назад Александр как-то побывал у него на приеме. В тот раз его тоже сильно напугала докторша, только делала она УЗИ не почек, а мочевого пузыря. Однако профессор, ограничившись минимальным обследованием, очень скоро сделал вывод:

– Все у вас в соответствии с возрастной нормой. Если хотите, мы вас подробно обследуем. Это будет, скорее всего, мучительно, долго и дорого, и при этом, вероятно, мы ничего у вас не найдем. ПСА¹ у вас нормальный, это главное. Так что лучше живите спокойно.

«Ну точно, как в анекдоте, – подумал тогда про себя Александр. – „Будем лечить или пусть живет?“» С тех пор он и жил спокойно и ни на что не жаловался, но вот теперь пришлось обратиться снова. На сей раз трубку на кафедре взял доцент, Юрий Николаевич:

– Профессор сейчас не принимает, – сообщил он. – Но, если хотите, приходите ко мне.

Выслушав Уманского, Юрий Николаевич отправил его в радиологический корпус к заведующему на МРТ². Тот оказался очень любезным и сочувственным человеком и даже не взял деньги.

Он долго рассматривал полученный снимок, потом подробно все объяснял Александру – Уманскому показалось, что говорил он не очень уверенно, – но опухоль не нашел. На всякий случай Александр снова сделал УЗИ, на сей раз в хозрасчетной поликлинике. Чтобы проверить врача, он ничего не стал рассказывать тому про опухоль. Только, когда он закончил исследование, спросил:

– Скажите, а опухоль вы не находите? Левой почки?

– Ах, вот оно что, – удивился врач. – А я-то думал: зачем вы пришли? Нет, ничего похожего. – Он повторил исследование и сказал еще более уверенно: – Нет, абсолютно никаких признаков. Горбатая почка. Но это вариант нормы.

На этом с почками можно было закончить, однако под вопросом оставался позвоночник. Александр показал КТ из поликлиники Ибрагимову, тому самому заведующему, у которого делал МРТ.

– КТ вам сделали неправильно, – заметил Ибрагимов. – Почки без контраста не смотрят. Они ничего не могли увидеть. – Между тем позвоночник он смотрел очень долго, прежде чем вынес вердикт: – Все в полном порядке.

Александр решил отметить свое выздоровление от врачей. Он отправился в ресторан с женой – и прямо среди застолья получил эсэмэску от Ибрагимова. Тот просил позвонить.

– Нет, вроде никакой патологии, – извиняющимся тоном говорил эскулап, однако в голосе его Александру послышалась некоторая неуверенность, – но на всякий случай давайте сделаем сцинтиграфию³. Это очень чувствительный метод, хотя и неспецифический. Чтобы больше не сомневаться.

Александр был совершенно спокоен: пустая формальность. Он с некоторым сочувствием смотрел на кардиологических больных, которым вместе с ним делали исследование. И вдруг… Чуть ли не все кости – основание черепа, ключицы, лопатки, поясничные позвонки, кости таза и бедра – все усиленно поглощали изотопы.

– У вас не было переломов? – словно цепляясь за соломинку, спрашивал немолодой и наверняка опытный доктор.

– Нет. Я не спортсмен и по деревьям не лазил. И как бы я мог сломать все кости сразу? – Александр вспомнил слышанное от кого-то когда-то: «я не худой, не жирный, еврейчик смирный». Он не был очень уж смирным, но, действительно, не пил, не дрался и в Афганистане не воевал.

– Тогда выходит, что это метастазы. Другую причину я не вижу. Четвертая стадия, последняя.

– Но я вместо того, чтобы худеть, поправляюсь. И аппетит у меня отличный. И чувствую себя превосходно, – Александр отговаривался и пытался не соглашаться, а внутри у него все дрожало. Шуточное ли дело? Рак… Он продолжал надеяться, но слабо. Медицина не может так ошибаться. Изотопы не могут врать.

Со страшным диагнозом (или только с подозрением?) Уманский вернулся к Юрию Николаевичу, доценту. Он еще надеялся, но тот, ни минуты не усомнившись, предположил:

– Простата. Это она дает метастазы в позвоночник, – и снова отправил к Ибрагимову, на сей раз на КТ. И опять труба, опять контраст в вену – и снова Альберт Закирович долго сидел над снимком, прежде чем вынес свой вердикт:

– Вот здесь. Кажется, здесь, – указал он на темное, видимое только ему пятнышко.

– Придется делать пункцию, – сообщил Юрий Николаевич. – Очень неприятная процедура. Представьте: вам вставляют в анус револьвер и стреляют. Только не пулями, а стрелами, как из лука. Иголками через прямую кишку. У нас есть человек, доцент, который очень хорошо это умеет. Гистологию будем делать на кафедре. Только придется немного подождать. Они сейчас на конгрессе в Брюсселе. В больнице могли бы ошибиться. Но я, к сожалению, уверен.

Александр выдержал мучительную процедуру и, чтобы не терять время, пока гистологи вернутся с конгресса, отправился на прием в онкологический диспансер. Что он там искал? Он и сам не мог бы сказать. Но сидеть и ждать было невозможно. Он поехал рано утром, не полагаясь на телефон, и записался на следующий день.

Онкодиспансер – исключительно неприятное и тяжелое место. Полутемный тесный коридор, ни одного свободного стула, всюду люди с печатью скорой смерти на лице. Инвалиды на костылях, с подвязанными трубками, немощные старики. Отчего-то все очень плохо одеты. Изредка мелькнет молодое лицо, но молодых особенно жалко. Александр, как ему казалось, был здесь чужеродный, цветущий среди этого человеческого разрушения, добротно одетый, но – временно. Скоро, не дай бог, и он станет таким же, как другие в этом мертвом доме, где незаметно бродит женщина с острой косой, где все напоминает о смерти. Здесь никому не дано знать о завтрашнем дне и никто не может поручиться за будущее.

Александр не рассчитывал увидеть молодого, цветущего, веселого и красивого доктора в этих печальных стенах. Но доктор оказался именно таким – яркий азербайджанец с армянской фамилией Айвазов, приветливый и легкий. Александр выложил перед ним свои бумаги. Доктор бегло просмотрел.

– Сцинтиграфия, – подвел он итог. – У нас нет оснований ей не доверять.

– Может, повторить? Они не могли ошибиться?

– Не думаю. Я за свою пятнадцатилетнюю практику только два раза видел, что сцинтиграфия давала ложный результат. Но даже если предположить, что это ошибка, делать сцинтиграфию повторно не рекомендую. Вы наверняка заболеете от такой дозы.

Александр набрался храбрости и спросил:

– Гейдар Махмудович, я тоже доктор по образованию. Скажите откровенно: сколько мне осталось? Действительно четвертая стадия?

– К сожалению, четвертая, – подтвердил Айвазов. – От двух до пяти лет.

– Но ведь есть же лекарства? – с надеждой спросил Уманский.

– Лекарства есть, – подтвердил Айвазов. – Но вся проблема в том, что в какой-то момент опухолевые клетки приспосабливаются и лекарства перестают действовать. А когда именно – мы заранее не знаем. Или кровь больше не выдерживает и лечение приходится прекратить.

– Что вы мне посоветуете? – в растерянности спросил Александр. – Поехать в Израиль? Там лечат лучше?

– Вообще-то лучше. Но… гарантий никто не дает. Сами понимаете.

– Да, понимаю. – Именно в этот момент Александр Уманский решил поехать в Израиль. Хотя бы снова взглянуть перед смертью. Попрощаться. Со страной. С дочкой и внуками.

Надо же, едва Александр вернулся домой и включил компьютер, открыл почту, как перед ним возникло извещение: израильская клиника в Иерусалиме, «Хадасса» (Александр знал это название, это была известная клиника), сопровождение на русском языке. И телефон. Будто они подслушали его разговоры.

Как утопающий хватается за соломинку, так и Александр ухватился за эту клинику. Он позвонил и получил именно то, в чем очень сильно нуждался: надежду. Сладкоголосая сирена терпеливо слушала его и умно подводила к мысли, что ему нужно лечиться именно в Израиле. В Израиле и солнце ярче, и медицина лучше, и новые протоколы (они все очень любили это новое для Александра слово: протоколы), и тысячи людей приезжают лечиться из России. Когда она почувствовала, что Александр на крючке, – впрочем, на крючке он был с самого начала, – она передала его старшему менеджеру Ольге Готт.

– К нам очень многие приезжают, и часто оказывается, что им поставили неправильный диагноз, – Ольга Готт продолжала гнуть прежнюю линию, – что в России что-то напутали. И лечат у нас очень хорошо. У нас новые протоколы. Замечательный уролог, профессор, только вернулся из Штатов.

– Я здесь тоже прошел хорошее обследование, – уточнил Уманский. – На лучшей кафедре урологии в России. Но все равно хочу приехать. Только не получил еще гистологию.

– Вам сейчас позвонит врач, Владимир Николаевич, – сообщила Ольга Готт. – Вы очень правильно решили, что хотите приехать. Я оформлю и пришлю вам нужные документы. А вы, как получите, обязательно возьмите с собой стекла. Мы обязательно пересматриваем. Дня за два-три мы все проверим и поставим диагноз.

«А врач-то зачем? Не могут дождаться? – с некоторым сомнением подумал Уманский. – Любопытно, что за Владимир Николаевич? Совсем не еврейское отчество».

Разговор с врачом Александру не понравился. Тот оказался до приторного любезен, что заставило Уманского усомниться в его искренности. В самом деле: «Я, как врач, конечно, желаю вам крепкого здоровья, чтобы это была ошибка, дай-то бог, но, наверное, действительно простата… Да, очень неприятная процедура, – Уманский кожей почувствовал фальшивую улыбку на лице врача. – Я вам очень сочувствую, но что делать… Знаете, всякое бывает. Но имейте в виду: израильская медицина – лучшая в мире. После американской».

«Совсем принимает нас за папуасов», – с неприязнью подумал Александр, но промолчал. Хотелось надеяться. И – лучше все же фальшивое сочувствие, чем никакого.

На следующий день Юрий Николаевич по телефону сообщил, что гистология, вопреки ожиданиям, очень неплохая. Никакой патологии. Только в одной пробе из двенадцати клетки слегка изменены, но это обычные изменения, а не онкология. Завтра можно приезжать за стеклами.

Казалось, Уманский должен был радоваться. Но вместо этого он растерялся. Он уже верил, его убедили, что в позвоночнике метастазы и что они вот-вот дадут о себе знать. Ложась спать, он каждый вечер ожидал, что проснется вместе с болью, а возможно, и встать не сможет. И, главное, идут дни, нужно срочно принимать меры, а тут по-прежнему все непонятно. Если это не предстательная железа, то что? Это лучше или хуже? Где теперь искать и что делать?

Юрий Николаевич подтвердил его страхи. «Мы не знаем, лучше или хуже. Мы пока не нашли источник. Но свое мы обследовали. Если это опухоль, это не по нашей части. Мы дадим вам направление в институт Герцена на онкопоиск».

Уманский только позже узнал, что слово «онкопоиск» – это обычный медицинский термин, а тогда оно очень ему не понравилось. И еще больше не понравилось, что его куда-то хотят отправить. «Хотят избавиться, как та докторша». К тому же Александр просмотрел отзывы в интернете. Про институт Герцена там было много разного: и хорошего, и плохого. Но плохого больше.

– А почему именно в Герцена? – спросил Уманский. – Институт Герцена лучше, чем ВОНЦ⁴?

– Сейчас лучше. Там новый директор. Он постепенно наводит порядок. И – у нас там есть кое-какие завязки. А в Онкологическом центре – они там давно заелись. Ни шагу не хотят делать без больших денег.

– Я собираюсь поехать в Израиль, – сообщил Александр.

– Как хотите. Может, вы и правы. Только и там все очень дорого для чужих.

– Речь идет о жизни, – возразил Александр.

– Желаю удачи, – напутствовал Юрий Александрович. – Как вернетесь, позвоните.

Итак, выбор был сделан: Израиль. От этого стало немного легче, какая-никакая определенность. За две недели непрерывной беготни по больницам и непрерывных обследований он очень устал: и физически, и морально. Проверять каждого врача, выслушивать множество разных мнений. И – никому до конца не доверять.

До самолета оставалось три дня, Александр хотел отдохнуть, но жена Ирина нашла нового профессора, ортопеда, специалиста по позвоночнику, в очередном институте.

– Я не пойду, – уперся Александр, – они все говорят разное. Два врача – три мнения. Слушать всех – не хватит никаких сил. И нервов. Они все меня хоронят, даже если не говорят это вслух. Если хочешь, сделай копии документов и сходи сама.

Ирина вернулась сильно расстроенная.

– Он сначала не хотел разговаривать, обиделся, что ты не пришел сам. Потом стал смотреть бумаги и сказал, что нужно срочно удалять почку.

– Все? – разозлился Александр. – Я после этой дуры в поликлинике три раза делал УЗИ, не считая МРТ. С почкой у меня все в порядке. Он что, с неба свалился?

– Еще он сказал, что в Израиле очень дорого и что там те же наши, которые не нашли себе применения, охотятся на дураков. Мол, очень многие ездят в Израиль, а потом возвращаются ни с чем. Да еще без денег.

– На нашу бесплатную медицину?

– Да, именно так он и сказал, чтобы лечиться бесплатно. Что за те деньги, что вы потратите в Израиле, вас здесь со всех сторон оближут. И еще он сказал, что не верит ни в какие МРТ и КТ, что нужно делать пункцию. Что это очень тяжелая процедура, но все равно… Что без этого никак…

– Все, хватит! – взорвался Александр. – Больше ни к каким докторам. Будем лечиться в Израиле.

Но увы, в Израиле не заладилось с первого дня. Александр приехал в «Хадассу» с дочкой. «Хадасса» – это огромное здание, быть может, самое большое в стране, но… они вошли вовсе не в больницу, а в огромный торговый центр. Здесь вовсю шла торговля, сновали какие-то люди, было шумно – все это напоминало восточный базар. Или наш торговый центр, только похуже. Но где же медицина? Александр с трудом дозвонился до Ольги Готт.

– Вас встретит Татьяна, курьер, – это было первое разочарование, потому что по телефону Ольга обещала встретить сама, а Александр во всем любил точность.

Татьяна появилась через несколько минут, это была симпатичная и приятная женщина, она проводила Александра с Лолой в непонятный офис и куда-то исчезла.

Нет, офис совсем не сразу показался Александру странным, далеко не с первых минут он ощутил дискомфорт. С одной стороны, офис был очень даже хорош. Это была обширная комната, почти зала, здесь можно было пить кофе, угощаться пирожными, заряжать телефон, здесь действовал WhatsApp для разговоров с Россией, лежали российские и израильские газеты и журналы, работал телевизор и время от времени заходили какие-то люди, чтобы в журнале отзывов написать благодарность. В соседней комнате, разделенной перегородками, сидели несколько женщин и ангельскими голосами разговаривали по-русски. Это, очевидно, были те самые сирены, которые заманивали пациентов в Израиль. Но разве за этим приехал Александр Уманский в страну обетованную – пить кофе? Заряжать телефон? Он предполагал, что им займется Владимир Николаевич, иначе зачем же он звонил в Москву? Но абсолютно никто не обращал на него с Лолой внимания, мало того, и обратиться было не к кому, так что через некоторое время он почувствовал разочарование. Даже отчаяние, будто он никому здесь не нужен и приехал совершенно зря. Он попробовал обратиться к женщинам, разговаривавшим по телефонам, но они только отмахивались и продолжали ворковать с невидимыми пациентами. Наконец, через немалое время, одна из этих женщин, Лия, оставила телефон и подошла к Александру.

– Мы записали вас к урологу на четверг, – сообщила она. – Это знаменитый уролог, профессор Бен Элиезер, он только недавно вернулся из Штатов.

– Да, я знаю, мне прислали рекламный буклет. Но мне нужен не уролог, я по урологии полностью обследовался в России, тоже в очень хорошем месте. Мне нужен общий онколог, который бы направлял процесс обследования.

– У нас нет общего онколога. Вы поговорите с урологом, он вам подскажет, что делать дальше.

– А где Ольга Готт и Владимир Николаевич?

– Их сейчас нет, – это было очень странно, тем более что какой-то мужчина в белом халате время от времени появлялся в коридоре. Александру казалось, что это и есть Владимир Николаевич, но тот не обращал на него ни малейшего внимания, словно нарочно его избегал.

– Но я не могу ждать до четверга! – возмутился Александр. – Сегодня только понедельник. Ольга Готт обещала, что меня обследуют за два-три дня. При моем диагнозе дорог каждый день.

– Хорошо, я сейчас узнаю, – Лия ушла, ее долго не было, и Александр снова стал нервничать. Наконец Лия вернулась с победным видом.

– Я перенесла вашу консультацию на среду.

– Спасибо, – устало поблагодарил Александр. У него больше не было сил бороться.

– Вам нужно сдать анализ крови, биохимию и онкопробы, – по-хозяйски распорядилась Лия.

– Хорошо, – тотчас согласился Александр. Он так устал и так был выбит из колеи, что не сообразил, что все эти анализы делаются натощак. А может, в Израиле это не обязательно?

На сей раз его выручила Лия.

– Вы сегодня завтракали? – спросила она.

– Конечно. Уже скоро двенадцать. – Только теперь Александр вспомнил, что кровь на все эти анализы нужно сдавать на голодный желудок.

– Ничего, – возразила Лия, – можно и так.

– Нет! – рассердился Александр. Он был зол и недоволен и совсем не собирался идти на уступки. Кто она, эта Лия, чтобы устанавливать свои правила?! – Давайте завтра, как положено, натощак. Ольга Готт велела мне привезти стекла на пересмотр, – напомнил он.

– Нет, мы не будем пересматривать, – отчего-то решила Лия.

На следующий день сдавать кровь на анализы, которые стоили почти 300 долларов, Александра повела Татьяна.

– Скажите, Татьяна, – спросил он ее по дорогое, – кто вы по профессии? Вы что-нибудь понимаете в медицине?

– Инженер, – созналась Татьяна, – но кое-что я уже стала понимать.

– А Лия?

– Она тоже инженер. Мы обе из Витебска.

– Я жил там в детстве. Мой папа работал в мединституте. В Витебске было много евреев, – вспомнил Александр.

– Никого там больше не осталось. Все евреи уехали, – сообщила Татьяна.

«А теперь перебиваются, кто как может», – отметил про себя Уманский. Он почувствовал легкую ностальгию и симпатию к Татьяне, потому что она напомнила ему детство. Беззаботное и счастливое, несмотря ни на что.

Витебск был некрасивый город, наполовину деревянный, с немощеными улицами, с пустырями и огородами чуть ли не в центре, но – какое это могло иметь значение? Он ведь не видел еще другие города. Это много позже он прочитал в энциклопедии, что Витебск во время войны был разрушен на девяносто процентов. Но Александр не запомнил развалины: следы пожарищ к тому времени, когда он начал сознавать окружающее, тщательно убрали.

И – это он тоже узнал позже – время его детства было тяжелое, грозное, голодное: громили безродных космополитов, литературных критиков, генетиков, кибернетиков и много кого еще, срывали псевдонимы, гремело «Ленинградское дело», линчевали журналы «Звезда» и «Ленинград», взрослые шептались о деле врачей⁵, вероятно, все шло к новому тридцать седьмому году. Или хуже.

И – жили на костях. Витебск был старый еврейский город, в момент раздела Речи Посполитой бо́льшую часть его жителей составляли именно евреи, и даже в сорок первом году каждый пятый житель Витебска был еврей. Но больше половины еврейских жителей погибли в Витебском гетто⁶: их утопили в Двине, расстреляли в Иловском (Туловском) рве, на еврейском кладбище в Песковатике, в пойме реки Витьбы недалеко от Ветеринарного института, где работала мама, но он ничего об этом не знал. Про это никогда не говорили. Знали ли родители? Наверное, что-то знали. Но первый памятный знак, обыкновенную чугунную доску, установили только в девяносто пятом году.

Кое-что осталось в памяти, но другое. Детские игры, катание на лыжах и санках – в то время зимы стояли настоящие, снежные, так что иной раз по сугробам удавалось забраться на крыши сараев, – нередко находили стреляные гильзы на мощенной булыжником дороге рядом с домом, а как-то даже вытащили из реки почти целый пулемет. Госпиталь инвалидов войны в потемневших от времени бревенчатых то ли домиках, то ли хатах располагался за забором. Летом инвалиды допоздна играли в бильярд. Как-то вечером, когда они с Мариком, сыном безмужней сторожихи, которую все жалели, разыгрались шарами и громко стучали, кто-то из инвалидов прикрикнул: «А ну-ка, жиденята, марш отсюда! Чтобы ноги вашей больше здесь не было!» Он, Сашенька, не столько испугался, сколько удивился. Он был жидененок, это он уже знал, но насчет Марика еще не догадывался.

Но, пожалуй, с годами Александр больше всего стал вспоминать сумасшедшую Маню. Она появлялась иногда в переулке летними вечерами в сопровождении другой женщины. И тотчас прибегали мальчишки, начинали ее дразнить и стрелять из детских пистолетов – Маня тотчас пугалась, начинала плакать, заламывать руки, кричать, она умоляла не стрелять, но мальчишки, особенно Толик Раздухов, – он был на несколько лет старше Саши, и у него отец погиб на войне, а отчим бил его смертным боем, – продолжали издеваться до тех пор, пока их не прогоняли женщины постарше. А некоторое время спустя соседская девочка Тома рассказала Саше, что у Мани немцы расстреляли всю семью, а сама она только чудом осталась в живых, но с тех пор потеряла разум и очень боится стрельбы.

И еще он запомнил «погром», который повторялся несколько раз. Время от времени огромный пьяный мужик, матерясь, появлялся со стороны больницы, которая располагалась с противоположной от госпиталя стороны, громко кричал и грозился побить жидов. Пока он медленно шел по переулку, домработница, дедушка и тетя Софа, схватив Сашу (папа с мамой в это время находились на работе), прятались в доме, – дом был точно такой же, как дома в госпитале, на четыре квартиры, с небольшим палисадником, – они запирали двери и со страхом ожидали погромщика. Но тот всегда куда-то пропадал. Как-то, так и не дождавшись громилы, домработница Маруся отперла двери и обнаружила его спящим в траве под забором. Зато в другой раз Андрей Бабакин, старшеклассник, которого за хулиганство исключили из школы, большущим камнем разбил окно. Метнув камень, он кинулся убегать, но его успела разглядеть домработница, а потому на следующий день вставлять стекло пришел его дед. Он молча влез на стремянку, вставил стекло и, не проронив ни слова, ушел…

…Кровь из вены для анализов брала медсестра-палестинка. Александру она не понравилась: была то ли в цветастом платке, который прикрывал голову и плечи, то ли в хиджабе, где уж тут стерильность, к тому же она сделала гематому. Наши сестры, в отличие от нее, брали кровь из вены без проблем.