Kitabı oxu: «Традиции & Авангард. №2 (25) 2025»

Директор журнала

Березина Галина Николаевна

Главный редактор

Орлов Даниэль Всеволодович

© Интернациональный Союз писателей, 2025 © Галина Березина, 2025

© Даниэль Орлов, 2025

© Арсений Ли, дизайн, 2025

© Дизайн-бюро «Револьверарт», 2025

От редактора

Если что и прорастёт в полях, сожжённых войной, точно не злаки. Будет ли это горькая полынь отчаяния или сорная трава обиды? Чего ждать от нашей земли, вдоволь удобренной мазутом и кровью, если не поить её надеждой, если и правда каждому даётся по вере его? Во что верили мы все эти годы? Кому кланялись? В том Феврале выходили в это поле, слабы, растерянны и разобщены. Спеклись ли за три с половиной года вновь в единый народ, как после той войны? Превратились ли бурые камни руды в металл, из которого можно сковать плуг, чтобы вспахать вечность? А если нет, то как тогда?

Вспаханное войной время должно засеять, и только идеи дают устойчивые всходы. Тогда лишь сыт сам, когда прежде накормишь мир. Единожды надежды человечества мы уже предали, прельщённые блеском золота дураков. Мир не понимает, можно ли верить нам снова, знаем ли путь. Обидно? Не то слово! Сегодня – традиционные ценности и суверенность, а что завтра? «Нефть в обмен на продовольствие»? О да, у этой чёрной крови планеты резус-фактор меняется на биржах по несколько раз на дню.

Да что там мир – сами же в собственное мессианство верим с трудом. Проходя переулками обеих столиц, украшенными гирляндами мишуры, читая новости в Сети, листая форумы и ветки комментариев к постам «видящих», крепнем лишь в сомнениях, от которых до греха отчаяния лишь шаг. Может быть, с такой тесной близи нам просто не различить большого? Хорошо бы так.

Кто подскажет? Кто вразумит? Девятнадцатый и двадцатый века черпали силу и правду в литературе. Есть ли сейчас у русской литературы возможность стать опорой нации? Нынешние литераторы тонут в суете публицистики, почеркушках в блогах, пустой полемике в комментариях, где тиражируется банальность общих мест, где царит пошлость чванства и самолюбования.

Меня одновременно обескураживало и забавило, насколько публицистические высказывания современных писателей зачастую противоречат их же литературе. В прозе – деликатность и прощение, в публицистике – бесцеремонность и безапелляционность приговоров. В стихах – высокая частота любви, в статьях – почти инфразвук ненависти. Словно бы писали это разные люди.

«Ха-ха! – скажут мне. – Это ты ещё с художниками да композиторами не разговаривал». Но тому есть объяснение. Если публицистика строится на логике, на анализе фактов, то искусство, литература, а особенно поэзия как высшая форма абстракции – это интерпретация синтетического интуитивного знания, того, что люди задолго до нас назвали откровением. Откровение не имеет авторства, его автор тот, у кого лик един, а Имён не счесть. Оттого и задача художника – передать услышанное эхо гласа Горнего мира как можно точнее, как можно понятнее. Искусство – всегда перевод с Божьего на человеческий. Отсюда столь прост способ отличить искусство от ремесленничества: передалось воодушевление и желание созидать – значит, искусство. Пожалуй, и всё отличие. Творческий порыв, вдохновение – как состояние сверхпроводимости. Это когда то, что выглядело как чурбан, вело себя как чурбан и собиралось сгнить чурбаном, вдруг потянулось новыми ростками к небу. И вот уже шелест листьев и спасительная тень для путника.

Литература на «ать-два» не становится искусством. Мало темы и формы, мало мастерства и желания, не хватит лишь и одной уверенности в правоте или патетического гражданского горения. Должно свершиться таинству, почти метафизическому превращению нефти человеческого опыта в чистое электричество. Потому и редки вспышки света. Потому и вредно называть искусством то, что им не является. Потому и грех выдавать плевелы за зёрна. Плевелы, шелуха всходов на мазуте и крови не дадут, а наша земля не накормит ни нас, ни тем более остальной мир. Пусть лишь живое рождает живое, а остальному – тлен. Мы тоже не без греха. Но мы стараемся. Осознаём своё ничтожество и тянемся к свету. Это если «по чесноку».

Практически всегда ваш

Даниэль Орлов,

пока ещё главный редактор

Проза, поэзия

Новые и неизданные
Стихи

Андрей Сизых

Родился 4 августа 1967 года в г. Бодайбо Иркутской области. Окончил Иркутский государственный педагогический институт, исторический факультет. С 2012 года президент культурно-просветительского фонда «Байкальский культурный слой». Лауреат премии журнала «Футурум АРТ», финалист и дипломант Первого открытого чемпионата Балтии по русской поэзии, шорт-лист Григорьевской премии, шорт-лист премии «Московский счёт». Более десяти лет был организатором Международного фестиваля поэзии на Байкале им. А. Кобенкова.

Автор книг стихов «Интонации» (2009), «Аскорбиновые Сумерки» (2011), «Икра летучей рыбы» (2015), «Габаритные огни» (2016), «Полёт камбалы» (2018), «Багажная касса» (2022), «Весы времени» (2024). Публиковался в журналах Terra Nova, «Идель», «Сибирские огни», «Дети Ра», «Футурум АРТ», «Зинзивер», «Крещатик», «Плавучий мост», «Звезда», «Сибирь», «Алтай» и других. Состоит в Союзе российских писателей (СРП) и в Русском ПЕН-центре.

Живёт в Иркутске.

Афродизиак

 
Калипсо, дочь Атланта и Плейоны,
Не так пленит скитальцев и бродяг,
Как яд Эвтерпы. Счёт на миллионы
Вкусивших рифмы афродизиак.
О грешники – герои и профаны,
Рабы бессмысленных и хладнокровных букв!
Себе самим наносите вы раны,
Впечатывая строчки в ноутбук
Или скрипя, как в старину седую,
Стальным пером по писчему листу, —
Подобно самохвалу ветродую,
Впустую гимн поёте колдовству,
Бесплотной деве – престарелой музе.
Слова произнесённые мертвы!
Как однодневки-мотыльки – иллюзий
Недолговечных памятники вы.
Тщеславные творцы мертворождённых,
Живущие с обманом во грехе.
Вас слава призрачная, словно заклеймённых,
Приковывает к творческой сохе.
 

«В Потсдаме пасмурно и душно…»

 
В Потсдаме пасмурно и душно,
А в Трептов-парке тишина.
И только чей-то змей воздушный
Летит в другие времена —
В Берлин, где посреди развалин
Полощет ветер красный стяг.
Где с транспаранта смотрит Сталин
(Закрыв собою вход в Рейхстаг)
Туда, где девочку от пули
Спас русской гвардии сержант —
Он и поныне в карауле,
И меч в его ладони сжат.
И словно кадр из старых съёмок:
Сегодня в русском городке
Фашистов бьёт его потомок
С мечом карающим в руке.
А в парк, что возле тихой Шпрее,
С цветами в майский день придут
Славяне, немцы и евреи,
Чтоб поклониться павшим тут.
 

Тени

 
Тенью пройду между старых домов —
Серых панельных и чёрных сосновых,
Где в переулках забытых годов
Редко встречаешь товарищей новых,
А вспоминая былые пути,
Стёжки-дорожки, проходы-тропинки,
Время – рассыпанное конфетти —
Чаще приводит меня на поминки,
Чем на пирушки студенческих лет,
Где и друзья молодые, и сам я
Юным подружкам изысканный бред
Нежно шептали. И только касанья
Нам позволяли они иногда
Рук их горячих и щёк их горящих.
Всё это было когда-то, когда
Мы не скрывали ни чувств настоящих,
Ни восхищенья невинностью их,
Ни мимолётности очарованья,
Ни откровенных желаний своих
После единственного свиданья.
Всё это тени! И я средь теней
Тенью брожу, беспокоя прохожих.
Память мне пишет на каждой стене
Столбики слов, на поэму похожих.
 

«Что спасает от боли, когда вдруг умирает друг?»

Памяти Лады Пузыревской

 
Что спасает от боли, когда вдруг умирает друг?
Путь человека тяжёл и тернист, но совсем не долог.
Память хранит все пожатия крепкие тёплых рук,
Боль и улыбки того, кто для нас был и мил, и дорог
В сутолоке, в беспокойствии наших бегущих дней,
В том, что зовём иногда мы судьбою своею и Летой.
В ежедневном безмолвном, бескровном сражении с ней
Не бывает героев, и, как всегда, недопетой
Остаётся строка главной саги про жизненный путь —
Где-то яркой, а где-то немного наивной, банальной.
Чтобы друг спел её и взгрустнулось ему чуть-чуть
О былых временах в этой песне его поминальной.
 

18.05.2025

«Небо – синяя птица – зоб полощет зарёй…»

 
Небо – синяя птица – зоб полощет зарёй,
Из облаков лохматых гнездо над планетой вьёт.
Если кошмар приснится, в землю его зарой,
И если тебе не спится, отправляйся в полёт
Над тихой ещё до срока землёю своих скорбей
И радости безотчётной, где жил ты и счастья ждал.
Лети, как с ладошки детской летит в никуда воробей,
И вести неси благие всем тем, кто, как ты, не спал
В прошедшую ночь тревоги и смуты, когда весна
Безгреховно родится зелёной листвой и травой,
Когда прорастают навстречу новой заре семена
Цветов прошлогодних и злаков, как на востоке искрой
Прорастает Светило, даря безвозмездно тепло.
Лети в долгожданные дали – туда, где сбывается сон.
Всё, что с тобою было, никуда от тебя не ушло,
И ты, растворяясь в небе, живи до конца времён.
 

«Стрижи прилетели, и сердце поёт…»

Стрижи прилетели, и сердце поёт,

 
Когда наблюдаешь их быстрый полёт —
Как будто сам Бог открывает кавычки,
Где лето распишет стрижей переклички
Крылатыми знаками радостных нот.
 

22.05.2025

Настанет время

 
Настанет время – снова сядем рядом
Кропить дешёвой водкой разговор.
Нас дружно будет память лихорадить
И уводить из радости в минор.
Мы выбрали такой детерминизм,
Такую бешеную, с ямами стезю,
Такую сросшуюся с терниями жизнь,
Что пей – не пей, а ни в одном глазу.
А позже заварганим чай обычный —
Портяночный, грузинский в доску чай,
Теперь надолго ставший заграничным,
Чтоб под чифирь немного помолчать.
Про наших вспомнить. И не наших тоже.
Одних уж нет… Но мы ещё живём —
Родные же до слёз нестыдных рожи
Из края дикого, богатого рыжьём¹.
Судьба – не фильм про «Золото Маккенны»!
Нас породили дикие места —
В притоках драгоценных речки Лены
Мы родились свободу отыскать.
Мы до сих пор не трусим и не верим.
Просить о чём-то? Да помилуй Бог!
Но истину единой мерой мерим —
Родным до боли словом – Бодайбо.
Настанет время – а оно настанет! —
Мы снова будем вместе песни петь.
Те, что хранить не перестанет память,
Пока всех нас не одолеет смерть.
 

2006–2025 гг.

Ни о чём и обо всём, или Стихи во время прогулки

 
Сибирская в прострации весна
То снегом сыпала, то вдруг зазеленела.
Жарой сменились дни легко и смело.
Однако ночи холодны весьма.
Как, впрочем, и всегда в краю бурлящих рек
И северного озера, что морем
Зовёт здесь каждый местный человек.
И я, тому не прекословя, вторя,
Снимаю шляпу пред скопленьем вод.
Живу я здесь уже который год —
От юности далёкой до седин.
И вроде семьянин, но всё один
Брожу обычно, очень не спеша,
По городу губернскому, дыша
То свежим ветром, с моря налетевшим,
То копотью печных и прочих труб —
Фабричных, выхлопных. А проще – вешним
Я воздухом дышу, и он мне люб.
Ну что же, этот мой анжамбеман²,
Как город наш – конечно, не фонтан.
Зато фонтан есть в центре городском!
Есть церкви милые, гостиные дворы,
Но если честно, то грязней дыры
Я не встречал нигде в рассеянье людском.
И при царях богат был город мой.
Когда-то на пропой давали золотой
Извозчику матёрые купцы
И городка всесильные отцы
На Пасху не скупились. Всем владея,
Они, как правило, все были иудеи,
Но выкресты. Настроили дворцы
Себе, больницы разным людям бедным,
Гимназии, доходные дома,
Но грязен город был ещё при них весьма
И на события, как и сейчас, был бледным.
Ну, что-то мысль моя течёт, как мысь³ по древу…
А надо бы сказать о прочих пустяках.
Впустил бы я в стихи свои рассказ про деву
Прекрасную, о Колчаке и о большевиках,
Но ноги путника-поэта не внимают
Ни словесам, ни мыслям – каждый миг
Они пейзаж окрестный изменяют,
Пока он бродит на своих двоих.
И вот уже река прохладой бирюзовой
Блестит на солнце – манит утонуть!
Она была бы вовсе образцовой,
Когда бы согревалась хоть чуть-чуть
В своём истоке из морского чрева.
Но нет – весь год безумно холодна.
И, кстати, друѓ и, чем она не дева?
Жаль, лишь в себя с рожденья влюблена.
А я в соседстве с нею проживаю
И, как теперь, до берега дойдя,
Гуляю там по самому по краю,
Беседы с ней неспешные ведя.
И чушь несу, и в рифму сочиняю
Про город, про любовь и про себя.
Пытаюсь жить подобно речке быстрой,
Бегущей вдаль куда-то навсегда,
При этом оставаясь звонкой, чистой,
Не убежавшей вовсе никуда.
Она, себе желая жизни вечной
И красоту и юность сохраня,
Поёт о чём-то главном, бесконечном —
Мятежно и светло, почти как я.
 

Крымское счастье

 
От зари до зари, от темна до темна
Эта пена морская, как брага, пьяна!
Эти южные ночи, как женщины-вамп,
Это счастье бессрочно дарящие вам!
И рассветное солнце, сходящее с гор
На Алушту и Ялту, Гурзуф и Мисхор,
Зажигает сердца и огнём веселит.
И всегда молодым оставаться велит.
 
 
Море дивное, дай я тебя обниму
За желанье взаимное счастья в Крыму,
Где в зелёную тогу одет кипарис
И глядит на людей, словно князь, сверху вниз,
Где колышет прилив старый парусный ял
И кипящей волной ударяет в причал.
Где когда-то гуляла и юность моя,
Словно солнцем июня, бессмертно горя.
 

«В дни майские, когда метели…»

 
В дни майские, когда метели
Черёмух снежный цвет несут,
В Иркутске соловьи запели,
Которых не слыхали тут
Ни коренные горожане,
Ни пришлые из мест иных.
А птахи – нежные южане,
Певцы любви, рулад ночных
И трелей сладостных и длинных —
Аккордами тревожат сон.
И сердца ритм от песен дивных
Звучит их нотам в унисон.
 

«Имея времени чуть-чуть…»

 
Имея времени чуть-чуть,
Не отвлекаясь всуе,
Я мыслю – то есть жизнь влачу,
А значит, существую.
Всё сказано, и всё старо —
Был прав старик Декарт.
Я не гадаю на Таро,
Но верю в силу карт,
Где география страны,
Планеты и моя
В единство жизни сплетены —
Лишь в этом магия!
Мне остаётся завершить
Свой глобус бытия —
Смотать в клубок, страницы сшить
Без лести и вранья.
 

Похолодало

 
Затуманился свет – ненаставшее новое утро
Выпадало в осадок колючим, несносным дождём.
Нам кричали стрижи из-под туч антрацитных: полундра!
Будто мы моряки и плывём через штормы вдвоём
На борту обветшавшего в странствиях древнего судна,
С мачтой, вырванной с корнем, как бурей в Крыму кипарис.
И земля нам казалась, как море чужое, безлюдна,
А у нас не осталось и малой надежды спастись.
 
 
Мы смотрели из окон квартиры, мгновенно остывшей,
На печальное буйство далёких арктических фей,
И желали мы мира под нашей семейною крышей,
Возвращенья любви и живого тепла вместе с ней.
 

Не плачь о Риме!

 
Не плачь о Риме, о авлет!⁴ О греческих царях
Не пой, аэд⁵ иль кифаред⁶, не поминай сей прах.
Их солнце древнее зашло с улыбкой на устах,
И утопил Харон весло давно в других слезах.
Остались только имена, значенья изменив.
Но и теперь идёт война под ветвями олив
И гибнут отроки в бою за власть царей иных,
Но эту песню я пою не про мужей земных,
Не про несчастных матерей, про жён и про сирот.
Пою, что Мир не стал мудрей и лишь войной живёт,
А русским подлости чужды! Языческая спесь —
Мать вожделенья и вражды – не будет править здесь!
В стране, где до Небес верста, а до царя сто вёрст,
Над нами только власть Христа – с рожденья и до звёзд.
 

Казаки-ушкуйники

 
А ты веди нас, атаман,
Куда глаза глядят —
Через восход, через туман
И прямо на закат!
Мы нынче смирные твои
Соратники и слуги,
Ты нас допьяну напои,
Как мы взойдём на струги,
Как мы возьмёмся за весло,
Как мы подымем парус.
Чтобы в бою всегда везло,
На стяге вышит пардус⁷ —
Охотник жадный и лихой,
Ушкуйник и убивец,
И смел сей зверь куда с лихвой!
Да и в любви счастливец.
Веди нас в битвы, атаман,
За доброю добычей,
Чтоб золотом звенел карман,
Чтоб песнею девичьей
Казачьи полнились сердца,
Вздымалась плоть бесстыже.
Мир – хижинам, война – дворцам!
И воля тем, кто выжил.
 

Стихов и сказок отпечатки

 
Не довелось мне пить вина кометы,
Тем более чтоб пробка в потолок!
Зато в «Онегине» люблю читать про это.
А как же не любить, помилуй бог.
Кто нам родней всего и сердцу ближе,
Кто встал с пророками и гениями в ряд?
Живя хоть в Петербурге, хоть в Париже,
Все русские как Пушкин говорят.
В России, от Ростова до Камчатки,
Простого слова и любимых фраз,
Его стихов и сказок отпечатки
В любой душе и на сетчатке глаз.
Ещё и то любезно мне, потомку
Тунгусов диких, внуку казаков,
Что я, как Пушкин, рифм головоломку
Слагаю лучшим из известных языков.
 

Троица

 
Видел маму-покойницу в воскресенье, на Троицу —
Приходила во сне помолчать.
Улыбалась – не плакала, ни словами, ни знаками
Мне не стала она отвечать.
За собой не звала, не ругала, не гневалась —
Посмотрела тепло и по полю пошла…
И душа у меня безмятежною сделалась —
Не осталось ни капли в ней гнева и зла.
А когда луч лазоревый сдвинул штору оконную
И по векам моим пробежал налегке,
Я почувствовал, как прикоснулся ладонью
Кто-то близкий и ласковый к влажной щеке.
 

08.06.2025

Гладиаторы

1

 
Давным-давно вино разлито в кратеры,
И мальчик-виночерпий задремал…
Что приуныли, братья-гладиаторы,
Неужто напугал бойцов Баал?
Арену посыпают свежей известью —
Смерть на миру как маковый цветок!
Идём сражаться с подлостью и низостью,
Здесь с нами Сила Крестная и Бог.
Так выпьем же вина, как кровь Христовую,
Не разбавляя крепости водой,
За жизнь Небесную, прекрасную и новую,
С улыбкой уходя в последний бой.
 

2

 
На смертный этот бой со стороны,
Как зрители бездушные, глазеем,
Мы – жители и граждане страны,
Для прочих в мире ставшей Колизеем,
Где лучшие и верные сыны,
Не ради Цезаря сражаясь, гибнут в битвах,
Но ради Бога, против сатаны.
Найдём же место им в своих молитвах
И будем помнить всех по именам
Назло Европе подлой и кровавой.
И по любви тогда воздастся нам,
А Родине – победою и славой.
 

Июнь 2025 г.

Бабай
Рассказ

Дмитрий Филиппов

Родился в 1982 году в г. Кириши Ленинградской области. Окончил филологический факультет Ленинградского государственного университета.

Публикации в литературных журналах «Знамя», «Нева», «Волга», «Север», «Огни Кузбасса», «Наш современник» и др., в еженедельниках «Литературная газета», «Литературная Россия», «Свободная пресса», «Русская планета». Автор книг «Три времени одиночества», «Я – русский», «На этом свете», «Битва за Ленинград», «Собиратели тишины».

Лауреат премий «Гипертекст», «Слово», «Альтернативная литература», «Радуга», премии им. В. Г. Короленко, премии им. Л. Н. Леонова.

За роман «Собиратели тишины» член союзов писателей России и Санкт-Петербурга. Работает в администрации Пушкинского района. В настоящий момент служит сапёром в зоне СВО. Награждён медалью «За отвагу».

Две тысячи километров остались позади. Вожак вышел из машины, устало потянулся. Душный донецкий вечер навалился на плечи сразу, без предварительных ласк.

В одних джинсовых шортах, хитро улыбаясь, из дома вышел Бабай. Поручкались, обнялись.

– Как дорога?

– Звездец. Перед Ростовом на М-4 фура перевернулась, всю дорогу загородила. Пробка выстроилась на двадцать километров. Жара под сорок. Звездец.

– А кондей ты так и не сделал в Штирлице?

– Так и не сделал.

– М-да. Грустно тебе было.

– Очень.

Штирлицем парни называли ржавенький «мерседес ML», переданный в подразделение в качестве гуманитарки. Машина хоть и была старой, но борозды не портила, отрабатывала на все сто и вытаскивала группу из разных передряг. Добрая была машина, везучая.

Бабай внимательно посмотрел на товарища:

– В роте кто-то слушок пустил, что Вожак из отпуска не вернётся, соскочит. А я знал, что ты вернёшься.

– Пропадёте же без меня, – усмехнулся Вожак.

– Ну, положим, не пропадём. Но мозг выносить будет некому.

– Штурман на задаче?

– Да, он сегодня заступил с Казаком. Пока ты тёлочек окучивал, обстановка сильно поменялась.

– Каких тёлочек? Побойся Бога, я женатый человек.

– Да ладно, – махнул рукой Бабай, – пару-тройку, поди, завалил на кровать.

Вожак улыбался и ничего не отвечал. Бабай потянул носом воздух, нарочито принюхиваясь к Вожаку:

– Ну точно тёлочкой пахнешь, и не одной. Сразу видно, из отпуска прибыл.

За чашкой чая Бабай рассказывал свежие новости. Полку поменяли зону ответственности, и группа переехала из Тоненького на новое место, ближе к фронту. Затрёхсотился Француз во время ротации. Работы вроде бы стало меньше, но всё это до поры до времени. Ходят слухи, что скоро будут переезжать на новое место: фронт двигается слишком быстро.

– Для меня привёз что-нибудь из отпуска? – с надеждой спросил Бабай.

– Конечно. – Вожак открыл барсетку и достал плитку шоколада. – Держи. Бабаевский.

– С…ка.

В обычной жизни Бабая звали Женя, ему было слегка за тридцать, он работал слесарем на заводе металлоконструкций, женат, детей нет. И жизнь он вёл совершенно обычную: пятидневка на работе, по выходным – дача и шашлыки с друзьями, когда вечером в пятницу начинаешь выпивать, в субботу продолжаешь, в воскресенье похмеляешься и в понедельник с тяжёлой головой снова выходишь на работу. И так неделя за неделей, месяц за месяцем, за годом год. Если бы его спросили, устраивает ли его такая жизнь, то он не понял бы вопроса, пожал плечами. Все так живут, что тебе надо вообще, чего привязался? Самый умный?

Бабай был из той породы русских мужиков, которые и своего не отдадут, и лишней копейки не потратят, и подберут всё, что плохо лежит. Куркулистая его натура требовала ощутимой пользы ото всего, на что падал взгляд и к чему прикасались руки. Перед тем как купить планшет, он внимательно изучал характеристики, выбирал оптимальный по цене и качеству, а потом колесил по всему Донецку, чтобы купить самый дешёвый. Ему было проще отмыть от грязи затрофеенный шлем, чем покупать в военторге новый. «Бабай, а тебя не смущает, что твой шлемак с трупа сняли?» – «Вообще параллельно, я же помыл его. С “Фэри”». При этом для друзей он был открыт, как ребёнок, как кулинарная книга, в которой есть рецепты на все случаи жизни.

Чаепитие парни закончили за полночь.

– А кто после меня в отпуск? – спросил Вожак.

– Я, – улыбнулся Бабай.

Из Донецка Бабай уезжал на рейсовом автобусе до Петербурга. Это был самый душный, самый утомительный и самый дешёвый маршрут. Вещей с собой он не брал: небольшой рюкзак и сумка с документами, карточками, деньгами. Вот и весь скарб. Ему досталось место в конце автобуса. Зажатый между двумя ядрёными, в самом соку женщинами (казачки, кровь с молоком), Бабай цокнул и тяжело вздохнул, ощущая, как внутри всё закипает, волнуется, как твердеет всё то, чему положено твердеть у молодого голодного мужика.

У Бабая был простой и надёжный план: он не собирался возвращаться из отпуска.

Он не хотел штурмовать вражеские укрепы. Он не хотел сидеть в закрепе в тесном и хрупком блиндаже, когда днём и ночью, без перерыва на обед, по тебе работает вся арта на свете.

Он не хотел убегать от дронов-камикадзе. Он не хотел сбрасывать ВОГи на хохлов. Это только на мониторе всё выглядит как компьютерная игра: завис, прицелился, включил нижнюю подсветку, отправил гранату… Но Бабай знал, что это не игра, что осколочная граната от АГС-17 несёт смерть. Вот противник: бежит, прячется, думает, что укрылся. А вот он, Бабай, следит с мавика за каждым его движением, зависает над кукольным телом в режиме аса и нажимает на кнопку. Граната летит, взрывается, и человек, чьего имени он не знает, перестаёт шевелиться. И только синий скотч на отлетевшем в сторону шлеме напоминает Бабаю, что всё сделано правильно, задача выполнена и штурмовая группа может продолжать движение.

Бабай больше не хотел воевать.

Он чувствовал себя смертельно уставшим, постаревшим на пятьдесят лет. Душа его одряхлела, иссохла, утратила вкус радости и любви. И что с того, что ему тридцать два года? Он глубокий старик, и в глубине зрачков уже поселилась смерть. И каждый день страшно просыпаться. Страшно выезжать на задачу. Страшно жить дальше, когда следующий шаг может оказаться последним.

У Бабая был план, и перед отъездом он рассказал обо всём друзьям, Вожаку и Штурману. Парни пожали плечами и пожелали удачи. Ни у кого не повернулся язык осудить Бабая. Это с уютного дивана очень удобно судить «пятисотых» и призывать сражаться до последней капли крови. А люди, не единожды видевшие смерть, гораздо терпимее относятся к чужим слабостям.

Чем ближе автобус подъезжал к Петербургу, тем ощутимее менялась погода: влажность, температура воздуха. В приоткрытые окна залетал прохладный ветер, обдувал лицо шершавым порывом, и Бабаю становилось спокойнее от этой прохлады, дышалось легче и глубже. Менялся пейзаж за окном. Буйство южных красок, бескрайние поля с подсолнухом и кукурузой сменили смешанные дремучие леса, в которые ступишь одной ногой – и тут же заблудишься. И вековые ели, и белые-белые берёзы заставляли Бабая удивляться самому факту своего существования. Неужели это не сон? Господи, как давно не был дома…

Первые три дня он пил. Бабаем его называли не зря – в состоянии опьянения он натурально дурел, ловя вожжу под хвост. Он пил яростно, страшно, весело, шало. Он пил так, что домашние боялись сказать лишнее слово, а соседи безмолвно сидели по квартирам. Его взгляд мутнел, наливался страстью и был способен прожечь стены кирпичных домов. Он шатался по квартире, звонил друзьям и бывшим женщинам, в любой момент готовый сорваться и побежать на край света. А куда ещё бежать человеку, вернувшемуся с войны? Край света для того и придуман, чтобы туда сбегать, когда душу рвёт на части от боли и жалости к самому себе.

На четвёртый день он проснулся с больной головой и отчётливо понял, что больше пить не хочет, что отпущенная ему бочка вина выпита, а край света… Подождёт край света, никуда не денется.

– Самое главное в этой схеме – что всё абсолютно законно. ВВК⁸ наше, там сидят свои люди. Надо будет, конечно, полежать в больничке, чтобы все анализы, все справки и заключения по-настоящему, без липы. После этого получаешь справку о негодности к дальнейшему прохождению службы, тебе присваивают категорию «Г». Справку мы по линии военкомата отправляем в строевую часть твоего полка, и они уже готовят приказ об увольнении. Тебе даже в полк возвращаться не надо будет. – Антон, старый друг ещё со школьной скамьи, говорил уверенно, со знанием дела.

– И какая цена вопроса? – спросил Бабай.

– Лям.

– Это серьёзные деньги.

– Нет, брат, это смешные деньги. Только потому, что мы старые друзья. Для человека с улицы услуга стоит три ляма. Потому что люди рискуют своей свободой, на секундочку, чтобы вас вытащить оттуда. Рискуют честным именем и репутацией.

– Рискуют, говоришь? – Бабай отвернулся. Разговор был ему неприятен.

– Слушай, я всё понимаю. Моего интереса здесь нет вообще. Если согласен, то деньги вперёд. Если нет, то нет.

– Я согласен.

Совесть его не мучила. Он воевал уже полтора года, прошёл ад Авдеевки; он убивал сам, много раз пытались убить его. Он не был добровольцем и не считал себя героем, просто не стал бегать, когда пришла повестка, посчитал это ниже своего достоинства. И, положа руку на сердце, не единожды об этом жалел. В его, Бабаевой, картине мира он сполна отдал долг Родине, сделал всё, что нужно, и даже сверх этого, так что Родина оставалась ещё немного должна. И сейчас он просто хотел соскочить.

В военном госпитале, куда его положили на обследование, свободных мест практически не было. В хирургическом отделении все палаты были забиты ранеными: бойцы без рук, без ног, с аппаратами Илизарова. У каждого из них была своя исключительная история, и вместе с тем все истории были похожи одна на другую: выход на задачу, прилёт, промедол, отключка… Кого-то вытащили сразу, кто-то полз к своим несколько дней, кто-то ждал эвакуации несколько недель, сидя в сыром подвале под ежеминутным обстрелом, начиная гнить заживо, уже ни на что не надеясь. Для многих из них война закончилась, впереди была инвалидность до конца дней. Но никто не жаловался на судьбу. Впереди была жизнь, и это уже считалось большой удачей.

В госпитале Бабай провёл две недели, и в душе его родилось тягучее чувство богооставленности, словно он один держит круговую оборону в разбитом здании. Чувство это усиливалось с каждым днём, выплёскивалось наружу раздражением, бессонницей, внезапными слезами в подушку.

– Всё на мази, брат, – позвонил Антон. – Книжки твои сдал в библиотеку, люди работают по твоему вопросу.

Антон шифровался, как школьник, но Бабаю было всё равно.

– И когда результат?

– Скоро. Я приеду к тебе, это не телефонный разговор.

Он навестил Бабая через несколько дней. Они вышли во внутренний дворик, сели на скамейку, подальше от посторонних глаз и ушей.

– Короче, тема такая! На вэвэка будут сидеть три врача: двое наших, один левый, он ни о чём не знает. По документам, у тебя раздроблен правый коленный сустав и ещё что-то хитрое, то ли нерв задет, то ли ещё что-то. Суть не в этом. Тебе надо будет зайти и выйти, подволакивая правую ногу, не сгибая её в колене. Запомнил? Это важно, братан.

– Да запомнил, запомнил.

– Тебе присвоят категорию «Г» на три месяца…

– Почему на три?

– Больше не дают. За эти три месяца у тебя начнётся осложнение, люди оформят все документы и вместе с ними отправят тебя в Донецк.

– На х…ра?

– Твой диагноз должна будет подтвердить местная вэвэка. Сейчас так. И уже на основании её заключения тебя приказом демобилизуют по состоянию здоровья и исключают из списков части.

– А она подтвердит? Местная вэвэка?

– Она подтвердит. Везде есть свои люди.

– Ну просто мафия какая… Дон Корлеоне, б…я.

– Дон Корлеоне нервно курит.

Чем ближе была дата комиссии, тем неуютнее чувствовал себя Бабай. Ему не было стыдно за своё решение, тут каждый сам пытается выжить, всеми правдами и неправдами. Ему просто было очень неспокойно, тревожно. Ему стало казаться, что обман обязательно вскроется, что его ошельмуют перед всем полком и отправят на штурм в один конец. Собрался с духом и позвонил Вожаку:

– Как у вас обстановка?

– Да нормально, работаем. Скоро под Селидово переезжаем, там вроде блиндаж нам нашли в лесополке.

– А чего так?

– Фронт двигается, уже на пределе долетаем.

– А хохлы как?

– Да охренели, твари. Небо контролят, машины жгут. В общем, всё как обычно. Ты-то как?

– Да лежу в госпитале, завтра вэвэка…

– А-а-а… И какие прогнозы?

– Самые благоприятные.

– Ну, это хорошо, рад за тебя. Ладно, Бабай, мне работать надо…

– Давай, давай, конечно.

– На связи.

И вроде бы разговор был самый обычный, и Вожак ни в чём его не обвинял, но уже чувствовалось, что они находятся на разных планетах. У Вожака рвутся мины и снаряды, жужжат камикадзе, на его планете убивают не понарошку, взаправду убивают, страшно и окончательно. А у Бабая… А что у Бабая? Птички поют за окном, мирное небо над головой, в больничку ничего и никогда не прилетит. Вот только бессонница…

Он вошёл в кабинет, подволакивая ногу, как учили. Остановился у широкого стола.

– Как вы себя чувствуете? Жалобы есть?

– Нет, жалоб нет, – ответил Бабай.

В горле пересохло.

– Как ваше колено?

Бабай молчал. Он покраснел как помидор и не мог выдавить из себя ни слова.

– Я спрашиваю, ногу согнуть можешь?

И Бабай ответил то, что должен был ответить. Правильный ответ возник мгновенно, разбивая вдребезги все планы и надежды. И на душе сразу стало легко и спокойно. Бабай не знал, что будет с его жизнью дальше, но точно знал, что за этот ответ ему никогда и ни перед кем не будет стыдно.