Kitabı oxu: «Теорема близнецов», səhifə 2

– Уступите девочке место. Задавят её тут, – обращается она к парню.

Пока ещё вежливо.

В этот момент я хочу исчезнуть. Ненавижу скандалы. Легко угадать, что будет дальше. Парень смотрит на меня с явной неприязнью. Возможно, он уже заметил мой бейдж. Но не сдаётся.

– Видела, куда лезла. Постоит. Со смены еду, уступать ещё всяким соплячкам…

Мне неловко. Лучше пусть толкаются и давят, чем шушукаются и косятся.

– Она основная, – с резким нажимом произносит контролёр.

Я стараюсь смотреть прямо перед собой. На приклеенный к стеклу типовой плакат: «Пожертвуйте посильную сумму благотворительному фонду “Путь надежды” на содержание питомников-накопителей» – и десятизначный специальный номер для сообщений-переводов. Не оглядываться по сторонам. Не видеть, как злятся люди вокруг.

– Не надо. Я… хочу стоять! Выходить скоро, – вру, чтобы отстали, но уже поздно.

Я ненавижу подпрыгивать от каждого резкого рывка автобуса. Но и заставлять других уступать мне не хочу. Хоть и имею право. Даже должна. Но это всегда делают с такими лицами, будто мысленно проклинают. Резервные должны пропускать основных в очереди, уступать место в транспорте, должны ещё много чего. Обычно их не заставляют. У основных свои машины, они ходят в места поприличнее и не стоят в очередях. Но случаются исключения. Привет. Исключение сегодня я, очень приятно. Забыла перед входом переложить бейдж в карман, как обычно делаю в транспорте. Вот и влипла.

Парень поднимается. Ему, ясное дело, неохота платить штраф или загреметь в камеру на пару недель за оскорбление основной. Пассажиры молчат. Вокруг меня расчищается небольшой островок. Сейчас, в час пик, свободное место. Радует одно: нам с парнем наверняка выходить на разных остановках. На поворотах он рушится на меня всем весом, бурча извинения, и чудом не вдавливает в сиденье. И очень внимательно смотрит вниз. На мои исцарапанные колени, выглядывающие в дырки на колготках. У меня горят уши, и я не выдерживаю. Закрываю глаза. Когда не видишь плохого, его будто и нет. Почему меня накрыло? Ведь всё правильно. Я – основная. Плевать, что мне тринадцать, я лучше их всех, это моё место, могла бы и сама подойти к кому хочу и выбрать самое удобное в салоне – не возразили бы. Я лучше их, ясно! Лучше! Галь что-то пишет у железной дороги. Очередной дурацкий лозунг. Он обиделся бы, узнай, что я веду себя как основная? Почему «как»? Я и есть основная! Я лучше Галя? Лучше наших из «Стены»? Какая разница! В автобусе все чужие. Нечего заморачиваться! Не вовремя вмешивается сигнал сообщения – ожил смартфон. А то и дальше сидела бы зажмурившись.

Всё хорошо? Ты цела?

Лён пишет в личку. Переживает, правда! Пишет впервые за несколько месяцев с тех пор, как от меня отсел. И снова становится легко и весело, и я улыбаюсь, и плевать на тех, кого я не устраиваю. Тем более что ко Второму кольцу автобус пустеет и можно глядеть в окно на океан. Он сегодня удивительно спокойный.

Дома догоняет адреналин. Я лихорадочно перебираю вещи. Бейдж, сумка, значки на ней. Все тетради, учебники с наклейками, на которых моё имя. Ничего не потеряла? Я представляю, как к маме в госпиталь приходят патрульные. Как осуждающе качает головой старушка-вахтёр и в её глазах читается: «Так и знала!» Как мама спрашивает:

– Зачем на стенах?! Почему не в альбоме? Не на мольберте? В художественной школе?

И придётся рассказать правду о художке. И мама начнёт методично выбрасывать из шкафов на линолеум мои вещи, а потом аккуратно складывать их в дорожную сумку. Однажды она уже так делала. Когда её вызывали к директору рассказать о том, что я натворила на классном часе. Классный час я хочу забыть так же сильно, как и художку. Не важно. Мама закроет сумку и скучно проговорит:

– Собирайся. Едем в накопитель. Я забираю Лику из резерва. У меня теперь будет нормальная дочь.

Тогда я не выдержала. Зажала руками уши, мотала головой, просила прощения. Меня так трясло, что мама испугалась. Потом я лежала на диване, лицом к спинке, запив отвратительно терпкую мятную суспензию холодной водой. А мама возилась в соседней комнате. Старательно делала вид, что меня не существует. Наверное, она волновалась. Может, и жалела. Дала же лекарство. Но с тех пор я перестала рассказывать ей о своих делах. Вообще стала как-то меньше с ней разговаривать. Зачем? Она приходит с работы усталая. Не беспокоить.

 
Я всегда на твоей стороне.
У меня теперь будет нормальная дочь.
Что правда: первое или второе?
 

Но я знаю вот что. Если меня снова начнут выгонять из дома, я не буду сопротивляться. Хотите жить с Ликой – ну и пожалуйста. Может, оно и неплохо в вашем накопителе. Не надо учить право и этику, у резервных упрощённая программа, говорят. Там нет Длинного и его компашки. И врать о художке с музыкалкой не придётся. Вдруг мне там вообще понравится! И идите все куда подальше! Только бы никто не узнал о нашей «Стене». Только бы не вычислили, что я рисую у железной дороги. Только бы мама не стояла на балконе, глубоко вдыхая и выдыхая. Только бы не…

Колготки выбрасываю в мусорное ведро. Они умерли без шансов на воскрешение. Нет одежды хуже, чем тонкие весенне-осенние колготки. Они, считай, одноразовые. Даже если в них не кататься по земле. Чуть прикоснулась – ползёт «стрелка». Хорошо мальчишкам, их не заставляют носить в школу юбки, и колготки им не нужны. Когда думаешь о такой чепухе, успокаиваешься. Кажется, мне безразлично сообщение из накопителя. Закрытая балконная дверь. Мамина мелко вздрагивающая спина. Я даже к патрульным на пороге и сбору сумки готова. И, когда мама открывает дверь моей комнаты, я спокойно сижу у компьютера в наушниках. Смотрю новую серию про приключения на необитаемом острове. Вечерами, когда некуда себя деть, уроки сделаны, а чатик «Стены» молчит, я часто залипаю в сериалы. Всё равно, что смотреть. Лишь бы длинное и побольше всякого волшебства. И обязательно весёлое. Без магии и грустное у меня и так каждый день есть. Школа называется. А сериалы должны быть про то, чего у меня нет.

Мама кладёт лёгкую тонкую руку на моё плечо. Намекает, что хочет поговорить. Её почему-то злят мои наушники. Дома я часто в них. Смотрю кино, слушаю музыку. Иногда не снимаю их, даже когда выключаю плеер. Пусть все думают, что занята. Не расспрашивают про музыкалку и художку. Но сейчас приходится снять.

– Да, мам?

Мама молчит. И пальцы её на моём плече нервно вздрагивают.

– Мам, ты чего?

Узнала про стены у железной дороги?

– Ника, мне пришло сообщение из накопителя.

Я прижимаюсь к её запястью щекой. Мне всегда сложно утешать людей. Толком не знаю как. Хочется просто дать шоколадку или яблоко. Чтобы ели и не грустили. А что говорить? Непонятно. Странно. Лучше просто показать, что я рядом.

– Ника, ты уже взрослая. Ты должна узнать… Всё ещё может обойтись, но… Лика…

Маме будто воздуха не хватает.

– Заболела? – наугад ляпаю я.

– Исчезла. Возможно, убежала. Её объявили в розыск. Буду писать жалобу на их воспитателей. Совсем не следят за детьми.

Я не соображаю, как реагировать. Да и до конца ещё не понимаю, что произошло. Ощущаю щекой твёрдые, узкие мамины пальцы. На экране компьютера по неестественно яркой лазурной воде плывёт лодка. Пережившие кораблекрушение пытаются добраться до острова.

Глава вторая

Ну, когда меня в питомник резервный-то привезли, я всё надеялась, это ненадолго. Не могут же в самом деле тут оставить. И каждый час сообщения проверяла. Вот сейчас придёт: доченька, вещи собирай, нам домой! Экран был ярко-зелёный. С фото травы. И посреди неё – белый цветок. Фон такой. Дурацкий. Сама выбирала. Очень хорошо помню: на каждом лепестке по три крапинки. Ровно три. Я считала. Рассматривала всё время. За тот месяц, пока ещё верила, что связь плохо ловит или на счету денег нет. Вот только поэтому и не пишут. А потом смартфон отобрали.

Из воспоминаний выпускницы питомника-накопителя третьего типа Юлии С.

Лика

Хочется пить. Во рту пересохло, язык скребёт по нёбу. Уговариваю себя терпеть. Когда-нибудь я доберусь до реки, ручейка, уличного питьевого фонтанчика. Чего угодно. Или пойдёт дождь. И никаких магазинов. Никакой воды в пластиковых бутылках-полторашках. Дело не в том, что денег нет. Там наверняка уже висят распечатки. Ориентировки. «Разыскивается». Уж трое суток, наши, накопительские, зашевелились. Поняли, что своими силами не обойтись. Я сбежала и уж точно не вернусь добровольно. По их инструкциям, конечно, положено сообщать о побеге сразу. Ленка так говорила. Но всегда тянут до последнего. Не хотят скандала. Вдруг найдут сами? Я-то знаю. Опыт. Это мой шестой накопитель. И пятый, из которого сбегаю.

Сколько себя помню, твердят одно и то же: вы должны быть счастливы. Счастливы, что вас вообще оставили. Многим семьям резервные – обуза. Они решают проблему, не доводя до рождения. Счастливы, что находитесь в накопителе, а не живёте на улице. Ваши родные согласились быть кураторами. Оплачивать пребывание здесь. А вы могли бы скитаться по подвалам и надеяться, что попадёте в госпиталь – работать, а не на опыты. Счастливы, что вас курируют родные, а не фонд. И вы живёте в накопителе, а не в колонии для тех, на кого и тратиться-то некому.

«Благотворительный фонд “Путь надежды” объявляет сбор для девочку Олю пяти лет. Оля – слабый ребёнок, который не выживет в трудовой колонии. Помогите маленькой Оле обрести дом, перечислив средства на номер карты…»

Мы смеёмся над такими объявлениями, когда слушаем их в «отрядные» часы. Когда нам включают новостные передачи. Хохочем наперебой. И надеемся никогда не услышать своё имя после слова «маленькая» или «маленький». Те, кто живут на пожертвования фондов, – всегда изгои. Чаще срываются на них. Ведь фонду в любой момент могут перестать подавать. Или они решат, что из подопечных ты – самое неудачное их вложение. В накопителе с такими можно делать что угодно. Хоть заставляй вскапывать весь сад или мыть полы и стены, когда остальные отдыхают, хоть голодом мори, экономя паёк, продукты из которого и так воруют повара. Лишь бы оставался жив и улыбался на видео.

Но и кураторские должны улыбаться. Радоваться, что нам позволяют жить просто так, не материалом при больницах. Счастливы, что накопители вообще существуют: на налоги основных, пожертвования фондов и кураторов. Будьте счастливы, счастливы, счастливы…

Нафига мне такое счастье?!

Идти трудно. Щиколотки ноют, колени наливаются тяжестью. Не останавливаться. Двигаться, пока есть силы. Новосветьевск далеко-далеко. На юге, у океана. За горами и лесами. Как в сказке про дальние странствия. Ты же любишь сказки, Лика? Вот и странствуй. Шесть пар железных башмаков заменяют одни громоздкие форменные ботинки. Нашу обувь не делят на женскую и мужскую. Высокие голенища, плотная шнуровка. Будто созданы для долгого пути. В сказке были бы кисельные реки и молочные берега. Но вокруг так себе сказка. Скорее страшная, чем добрая. Кисель варят из слякоти и асфальта. Молоком пенятся реки возле ФПО. В старых библиотечных книжках картинки поприятнее будут.

Попасть бы на автобус или в поезд… Но это сложно. Где взять деньги на билет? Если и добуду, то там же проверка документов! Которых нет. А пешком тут, наверное, несколько месяцев. Если вообще дойду. От голода желудок сводит тупой болью. Решать с едой. Иначе упаду в обморок по дороге. В лучшем случае найдут, отправят в больницу, а оттуда – в новый накопитель. В худшем… В худшем в Новосветьевск идти станет некому. Поэтому не ныть. Действовать, Лика. Действовать. Погрущу потом. Асфальт кажется бесконечным. Хочется упасть, остаться под налившимися светлым зноем облаками. Но всё же я иду. Всё получится. Правда. Обычно меня ловили раньше. Едва не в первую ночь. А сейчас уже три дня, как на свободе. И я сжимаю в кармане брюк тёплый стеклянный шарик. Пальцы скользят по гладкому боку. Шарик-шарик, помоги!!!

Шарик удалось забрать из тайника в последний вечер. Дураков нет бросать талисман! Кто предаёт волшебные штуки, тому счастья в жизни не видать! В этом накопителе я устроила тайник под сухим горбатым деревом у самой ограды. Там лежали: коллекция ярких конфетных фантиков, пышный синий бант на сломанной заколке, спичечный коробок с рыжей собакой на этикетке, складной ножик с тупыми лезвиями в форме рыбки и серебристая серёжка-висюлька из металлических ниточек. Находки. Так-то у нас все вещи одинаковые. Казённые. Сероватые вафельные полотенца, жёсткие зубные щётки, мешковатые чёрные рубашки и брюки в тон, общая алюминиевая посуда в столовой. И поэтому ужасно хочется чего-то своего, необычного. Пусть бесполезного и сломанного. Какая разница! Когда выводят на прогулки за территорию, не зевай – смотри под ноги. И успей схватить первой. Пока не отняли старшие или те, кто сильнее и наглее. Находка твоя. Главное, спрячь её как следует.

Воспитатели выбрасывают находки. Считают хламом. Потому наши и заводят тайники. Если случайно обнаружишь чужой, грабить его – последнее дело. За такое бьют. Свои, отрядские. Не по лицу, конечно, и не по рукам. Только там, где закрыто одеждой. Воспитатели и волонтёры следят, чтобы ты нормально выглядел на видео. Никаких ссадин и синяков. А то кураторы начнут задавать вопросы. Подозревать всякое. И пожалуются. Или перестанут деньги перечислять. Поэтому за драки можно огрести по полной программе. Каждый накопительский знает простые правила. Не признавайся, что хочешь к основным, – засмеют. Не ври своим – один останешься. Не стучи воспитателям и не воруй из тайников – поколотят. Не убегай – вернут, и станет только хуже. Я тоже знаю эти правила. И регулярно нарушаю одно. Последнее. А уходя, забираю всё из тайника. Словно правда верю, что не вернусь.

С тайником у дерева переживала, что в дождь или снег спичечный коробок размокнет, нож проржавеет, а остальные сокровища испортит земля. Выпросила у Ленки целлофановый пакет, сложила в него всю свою добычу. И туда же спрятала его. Шарик. Лучшее из того, что у меня было. Талисман, доставшийся в подарок. Моя тайна.

Талисман ещё попробуй найди. Не у всех водятся. Такие штуковины от любой беды хранят. Боль и страх снимают, удачу притягивают. У нас ходят слухи: есть особенные вещи. Они приманивают новых хозяев и жизнь им меняют. Мол, был мальчишка, достался ему кусочек лунного камня. Просто на скамейке нашёл, в городском саду, когда их на экскурсию возили. Будто сам в руки прыгнул. Будто того мальчишку ждал. И всё – через неделю за ним приехали. Старший брат умер, теперь его, резервного, забирают в семью! Ну чем не чудо? А другая девочка будто бы уже готовилась к выпуску в старшем отряде. И выменяла себе карманное зеркальце. А в нём отражались не люди, какие они есть на самом деле, а вроде как их мысли. Словно кино или представление. И ту девочку больше ни за что не наказывали (даже за песни после отбоя!), а после выпуска распределили не на фабрику или разнорабочей на стройку, а аж судьёй в городской суд. Потому что зеркальце ей обо всех обвиняемых правду говорило! Талисман сам в руки придёт. Находка. Подарок. Всегда чудо. Шарик достался мне от Ленки. Ленка – нормальный волонтёр. Не из книжников и не из пожалеек.

Всё делится на виды. Швы, которые мы учимся делать на уроках труда («Привыкайте, вам работать руками!»). Животные («Пишем классификацию позвоночных! Пи-ишем, не спим!»). На виды делятся накопители. Первый – самый приличный. Там не держат никого из фондов. Только кураторских. Фонды всегда платят мизер, им на всех просто не хватит. Первый вид – на частные деньги. В первом кормят четыре раза в день (даже полдник!), выдают одежду из натуральной ткани, к обязательной программе для резервных добавляют дополнительные занятия, многие как у основных. Там никогда не бьют воспитатели и строго запрещено драться между собой. Во втором похуже. Там народ вперемешку. Кураторские и фондовские. Он частично на налоги, частично на благотворительные пожертвования, частично на деньги кураторов. Для самих кураторов второй вид вроде подешевле. Здесь форма из синтетики, еда трижды в день, сладости только по праздникам, дополнительных предметов один-два сверх минимума и кроме учёбы каждый день пара часов «обязательного труда». А ещё там тебя могут бить. Так, чтобы не покалечить государственное имущество, но так, чтобы ты понял. Третий – самый адский, там кураторских очень мало. И кроме фондовских живут «временные». Те, кого отловили на улице, бродяги или мелкие подкидыши, найденные на пороге или у ворот, а теперь местное начальство ждёт: удастся ли фонду и волонтёрам что-то собрать на временную передержку, или новичков отправят в трудовую колонию пахать от заката до рассвета после месяца, оплаченного государством? Тут синтетика формы плохая и кормят, лишь бы ноги не протянули, уроки по минимальной программе безо всякой углублёнки, «обязательного труда» побольше будет. Но всё же не колония. Ты учишься и даже иногда отдыхаешь. Я была в накопителях всех трёх видов. Хорошо в них разбираюсь. Как и в волонтёрах. Да-да, волонтёры тоже делятся на виды.

Книжники хотят пометку в книжке волонтёра. Коллекционируют «точки помощи», чтобы подаваться на конкурсы. Эти очередные соревнования дадут им повышенную стипендию, если они учатся, или премию, если работают. Но у любого конкурса есть условия подачи, анкета с графой «общественная деятельность». Книжники её легко заполняют. Нами. Они отбывают повинность и сбегают к делам поинтереснее через пару месяцев, как только получат нужную запись. Книжников легко отличить по выражению лица «чтояздесьблинделаю». Они косячат. Много. Часто. Путают наши имена, дают неправильные задания. Если улыбаются, то напряжённо и фальшиво. Могут наорать или стукнуть. Если, конечно, не брезгуют прикасаться. Книжников никто не любит.

Пожалейкам нас ужасно жалко. Будто мы смертельно больные. Или калеки. Нет, у нас всякие попадаются. Только пожалейки сочувствуют всем. Так сильно и напоказ, что начинаешь ощущать себя дефективной. Пожалейки краснеют и бледнеют, если огрызнуться в ответ на их ахи и вздохи. По-моему, они считают себя мучениками. Или героями. Раз абсолютно добровольно пришли помогать резервным «бедным дитачкам». Эти обязательно угостят тебя парой пустеньких дорогих конфет, когда ты голодна и съела бы огромный бутерброд. Подарят бесполезную штуку вроде игрушки на батарейках (где, где, блин, брать потом новые, когда сядут?). На самом деле пожалейки добрые. Только не очень умные. Маленьким с ними даже хорошо. Это со старшими они плохо ладят. Ну серьёзно, вы бы стали водиться с тем, кто считает вас дном? И дико сочувствует по этому поводу? Большую часть времени пожалейки страдают. И потому, что видят, как нам «не очень». И потому, что мы не ценим их заботу.

Самыми опасными волонтёрами я считаю изменяторов. Их, конечно, быстро выгоняют, но нам их подвиги возвращаются ещё долго. Эти всегда горят. Видно, что своё «надопоменять» они думают совершенно искренне. И начинают убеждать всех. Нас, воспитателей, директора, разве что до кураторов не добираются (кто им, котикам тупым, контакты даст?). Дети не должны убирать во дворе и вскапывать огороды! Это принуждение! Дети, давайте протестовать! Детей нельзя сажать в изолятор! Рисуйте в изоляторе на стенах! Ну и другое, что надо поменять (они у разных изменяторов обычно не совпадают). Кто-нибудь из наших вёлся, начинал делать, как научил волонтёр, и случался дикий скандал. Волонтёр потом приходил к нам, белел, краснел, извинялся, говорил, что неправ. Потому что не хотел вылететь с учёбы или работы. А то пожалуются в охрану правопорядка, что портит государственное имущество, то есть нас, – и привет, проблемы! Иногда вместо него приходил директор и обещал, что всех нас выкинут из накопителя в трудовую колонию, если мы будем слушать всякий бред волонтёров. И после изменяторов нас гоняли вдвойне. Поэтому их все опасаются. И, кто поопытнее, стараются держаться от них подальше.

А ещё есть нормальные. Такие, как Ленка. Мало, но есть. Они не похожи друг на друга. Надо подумать: что у них общего? Пока не знаю. Мне чаще всего попадались книжники.

Ларочка была книжницей из моего первого накопителя. Из моего единственного накопителя, откуда я не пыталась сбежать. Отличного. Первого типа. До девяти лет я считала его домом. В каждый родительский день туда приезжали трое. Мужчина, женщина и девочка. Мои кураторы. Мама, папа, сестра. Тогда я ждала их. Смотрела в окно. Верила, что когда-нибудь заберут. Но книжница Ларочка сказала мне правду.

Плюсом Ларочки было то, что она не умела врать. Многие книжники притворяются. Хотят казаться хорошими. Ларочка же ляпала что думала. Мол, поскорее бы от нас смотаться на побережье. Там молодёжный форум с палатками, там кормят-поят и звёзды с концертами приезжают. Правда, нужен «общественно-полезный опыт». Ларочка решила: лучше возиться с резервными детьми, чем сортировать отходы или мыть полы в госпитале. Не такая грязная работа. Мы слушали об этом вместо сказок перед отбоем, в Ларочкины дежурства. Ставлю что угодно, сказок она просто не знала. Мне Ларочка не нравилась, но я любила её разглядывать. Она казалась красивой. Две русые косы едва не до колен, тонкая талия, подчёркнутая серой футболкой, голубые глазищи на пол-лица. Ларочка напоминала ведущую утренней телепередачи. Она, кажется, замечала, что я залипаю. Стою тихонько у окна и рассматриваю её издали, а если пытается подойти – убегаю. Она смущалась. Не умела возиться с маленькими вроде меня тогдашней. А к старшим её не подпускали. Сожрут же. Воспитатели не совсем идиоты, у них нюх на всяких Ларочек.

С этой-то книжницей Ларочкой я сцепилась в девять лет. После родительского дня. Я очень редко с кем-то ругалась или спорила. Любую ссору считала за событие. Так себе событие.

Вообще я, наверное, не люблю разговаривать. Слова – это мысли вслух. Только за мысли на тебя не накричат. И не засмеют. Чем меньше говоришь, тем реже тебя замечают. Я-то знала: лучше всего быть незаметной! Когда тебя не видят и не слышат, то не нагрузят лишней работой. Главное, не попасться на глаза взрослым. Иначе тебе сразу найдут чем заняться. А ещё если ты незаметная, то все считают, что ты ничего плохого не делаешь. Не нарушаешь правила. И тебя не оставляют без еды, не отправляют в изолятор, не ругают. Вообще никак не наказывают. И если кто-то вылезал в дырку в заборе и бегал вдоль автодороги или бродил по саду после отбоя, то это точно не ты! Даже если один в один похожа на нарушительницу. Незаметных не заставляют учиться, участвовать во всяких там соревнованиях, о которых пишут в новостях. Для отчётов их фотографируют и снимают на видео быстро. И ты не тратишь время на неинтересное. Как видите, это отлично – быть самой-самой незаметной! Разве сложно для этого молчать, притворяться глупой, прятаться от взрослых и совсем ни с кем не ссориться?

До девяти лет у меня получалось быть невидимкой. Воспитатели и волонтёры даже путали имя. Как тебя там, ну, мелкая? Лика? Вика? Лина? Лиза? Я откликалась на всё. Какая разница, как тебя зовут? Если зовут есть печенье или смотреть кино в общем зале, надо идти! А если чтобы шлёпнуть или обругать, то любое имя плохое. Наши называли меня Немой. Кличка не хуже других. И необидная. Куда лучше Свиньи или Вонючки. Молчишь всё время, немая, что ли? Кивок вместо ответа. А потом всё испортила книжница Ларочка. После того, что я наговорила ей, меня запомнили. Выяснилось: говорить Немая умеет. А вот следить за языком – нет.

Во время встреч с кураторами в комнате должен присутствовать наблюдатель. На всякий случай. Ходили слухи: один из старших мальчишек пытался напасть на своих кураторов. Мол, вы меня сюда запихнули, а теперь ездите в гости как хорошие. Он был из тех, кого долго держали в семье. Ну, так бывает. Оставляют резервного, чтобы сравнить с основным ребёнком. Мол, какой у нас лучше получился. Поспособнее и поперспективнее. Наблюдают. Выбирают. А другого потом отправляют в накопитель. Хватит, наигрались, ты хуже, шагай в резерв. Такие, пожившие в семье, обычно самые злые. Никому не верят. Вот и тот мальчишка спрятал гвоздь. Поцарапал куратора. Отца, кажется. Тот и отказался дальше заботиться. Девайте этого придурка куда хотите. На один спонсорский взнос меньше. Фигню нельзя допускать. Ввели наблюдателей.

Наблюдателем в день, когда я поняла, что меня не заберут в семью, была книжница Ларочка. В комнате для встреч она со сдержанной тоской смотрела, как я сижу с кураторами. Ждала, когда же это закончится.

Мои кураторы. Мама и папа. Я легко выучила эти слова. Но не поверила в них до конца. Воспитатели внушают изо дня в день: вы должны нравиться кураторам. Быть ласковыми. Улыбаться. Смеяться. Никаких слёз и жалоб. Показывать, что в восторге от их подарков. Даже самых глупых и бесполезных. Разрешать обнимать и целовать себя. К вам ездят, цените. Могли бы просто отчёты просматривать. Резервных детей вообще заводят потому, что должны. Это нормальный основной ребёнок у семьи – маленькая радость. А вы – долг. Вас бы не было, если бы не он. Так что будьте благодарны стране. И родителям за то, что они хорошие граждане. Вот и будьте сплошным счастьем на ножках. Радуйте их хоть чем-то. Иначе за вас откажутся платить. Долг и в трудовой колонии проживёт, а твои кураторы подарили тебе накопитель. Будь благодарна.

Мама и папа. Наверное, я всё же недостаточно хорошая для них. На вопросы отвечаю коротко, чтобы не ляпнуть лишнее. Вздрагиваю, если ко мне прикасаются. Не смеюсь и не хлопаю в ладоши при виде вафель. Я люблю пряники, а не вафли. Меня не спрашивали. Мне привозят то, что любят они. Ничего, угощу девчонок в спальне.

Мама, папа, почему я? Думаю об этом каждый вечер с тех пор, когда поняла, что хуже той, второй. Потому что в резерве я, а не она. Мы же близнецы, мы одинаковые! Почему я для вас плохая? Вы приезжаете даже не каждый родительский день. И привозите её. Она стоит в стороне. Смотрит на меня, как я – на книжницу Ларочку. Интересно. Но интересно издали.

– Ника, ты можешь посмотреть на сестру! Похожа на тебя, правда?

Я ненавижу её. Ненавижу. Улыбаюсь и ненавижу. Девочку, которая выглядит как я. Девочку, которая могла бы попросить: возьмите Лику к нам! Ну хоть на время. Но она молчит. И мои кураторы… Мама и папа… снова уезжают.

В день, когда всё меняется, мне девять лет. Встреча затянулась. Пора прощаться. Мама целует меня в щёку. От мамы пахнет мятой. Еле уловимый лекарственный дух идёт от кожи. В её присутствии меня часто подташнивает от мяты. И от странного ощущения: маме тоже плохо. Только бы не вырвало при ней, только не это! Папа стискивает мою ладонь. Неловко. Сильно и осторожно одновременно. Будто пальцы переломать боится. Его длинный волнистый хвост – чуть короче Ларочкиных кос – перекинут на грудь. Волосы слегка растрёпаны. Мне хочется дёрнуть папу за хвост, как иногда дёргают меня мальчишки. Но страшно, и я нарочно прячу после рукопожатия за спину руки. Чтобы не прикасаться к чужим волосам. Папа морщит лоб. Наверное, обижается. Ника сидит на подоконнике. Ко мне затылком. Теребит карман серой блестящей ветровки. Кажется, ей плевать, что пора прощаться. Когда они уходят, книжница Ларочка с облегчением высовывается из дальнего угла.

– Лена… Ой, Лика… Лика, пора в спальню!

Я смотрю в окно. Трое идут вместе к синей маленькой машине-капсуле. Кураторы… папа и мама… держат Нику за руки. Она смеётся, упирается. Скребёт подошвами по траве. Не ходить по газону. Строжайше запрещено. Нотация. Лишний час мыть полы. А кураторам можно.

Я торможу. Задерживаю Ларочку. Она морщит лоб. Она может толкнуть. Уволочь за руку. Прикрикнуть. Ускорить шлепком. Но Ларочка – просто книжница. Так-то она незлая. И сейчас мнётся. Думает, как выжить меня из комнаты для встреч.

– Ты чего ждёшь? – спрашивает она.

В голосе легко угадать: «Шла бы ты отсюда, мелкая».

Я пожимаю плечами. Отвечать не хочется. Ларочка вздыхает и выдаёт выразительно:

– Ты это… меньше наблюдай за ними. Чтобы не привязаться. Проще будет отвыкать.

– А надо отвыкать? Почему?

Я не понимаю Ларочку. И честно уточняю.

– Ну… Не всегда же они будут к тебе ездить. Девочке ты вот не нравишься… А потом ещё и подрастёшь…

Я смотрю на Ларочку. И не верю, что она говорит правду. Меня бросят? Совсем бросят? Даже в родительские дни бросят? И я кричу на неё почему-то:

– Ты врёшь! Врёшь! Ты сама никому не нравишься! Ты дура! Основная, но дура!

Ларочка даже не пытается меня остановить. Моргает, испуганно жмётся к стене. А я кричу, что она врёт, снова и снова. Отлично понимая, что на взрослых не повышают голос. И не говорят им «ты». И продолжаю кричать тогда, когда на шум в комнату входит воспитательница…

В изоляторе спокойно и пусто. В другое время мне могло бы там понравиться. Сиди себе на матрасе, на полу – больше ничего в комнате нет. Придумывай что хочешь. Смысл наказания в том, что ты тут одна. Вроде это должно огорчать. Но я люблю бывать одна. Люблю, когда меня не достают. Только сейчас я лежу на этом дурацком матрасе клубочком. И понимаю, что Ларочка говорила правду. Потому что я слышала много раз: однажды к тебе перестанут ездить. Когда сидишь незаметно в своём углу, часто невольно подслушиваешь чужие разговоры.

Девочке ты вот не нравишься…

Она, только она виновата! Ни-ка. Ни-и-ика! Ненавижу её! Не. На. Ви. Жу!!!

И тогда, на потёртом полосатом матрасе, в аккуратной пустой комнате с чисто выбеленными стенами, я впервые придумываю свою цель. Похожую на сказку из библиотечных книг. То, ради чего стоит терпеть и ждать, когда меня бросят.

Я хочу пожить её жизнью. Ники, которая почему-то лучше меня. Мы же одинаковые. Совсем одинаковые. Я заменю её. Не знаю как. Притворюсь ею. Заменю. Главное, поймать шанс. И, когда меня через час выпускают и заставляют извиниться перед книжницей Ларочкой, я улыбаюсь. Спокойно и безразлично прошу прощения, глядя в её подбородок. Я верю, что всё правильно придумала.

Через неделю меня впервые переводят в другой накопитель. Уже второго вида. Наверное, кураторы хотят сэкономить. И с тех пор они больше не приезжают ко мне, те трое. Мама. Папа. Ника. Сколько я их ни жду. Ни в один из пяти следующих накопителей не приезжают. Даже когда я заболеваю воспалением лёгких. Неудачно бежала по зиме из пятого накопителя. Без тёплой одежды. Впрочем, я хочу забыть все мои неудачные побеги. Важно лишь, куда я иду сейчас. В столицу, в далёкий город Новосветьевск. Город из учебников географии. Центр лёгкой промышленности, порт, пересечение торговых путей. Шестьдесят пятая страница, седьмой параграф. Точка на потёртой клеёнчатой карте в классе. Место, где живёт моя основная, правильная сестра, которую я хочу заменить.