Краевой прокурор надрывно кричал в телефон:
– Ты что, посоветоваться не мог?! Зачем пресс-конференцию созвал, чудило? Мне в Генеральной прокуратуре пообещали погоны снять, если мы этот политический скандал не потушим. Просто пожар получился.
– Странная у тебя реакция, товарищ Хоркин, очень странная. Прокурорским прослушки втыкают, а мы молчим и тушим. Может, в пожарные переквалифицироваться?
– Да в том-то и дело, что не молчим, а тут же журналистов зовем! Тяжело было мне позвонить, Иван Николаевич?
– Тяжело, честно, тяжело. У меня просто приступ ненависти случился, если бы не выплеснул все эмоции, инфаркт бы получил.
Хоркин знал, что Кочетов будет искать любые законные пути для доказательства, и если не получится это сделать с первого раза, то повторит десятый, только борьбу не прекратит, не из такого он «теста».
– Инфаркт, похоже, у меня будет.
– Прорвемся. Ты результаты проверки знаешь? Когда будем Вороткина привлекать?
– В том-то и дело, что знаю. Отпечатки пальцев там твоего сотрудника – старшего помощника прокурора Ивлева. Только без глупостей, Иван Николаевич, без глупостей…
Но Кочетов его уже не слушал и скомандовал секретарше:
– Пусть Ивлев зайдет.
– Слышал я, что ты, Виталя, увольняешься! – без обиняков начал прокурор.
– Это с чего вы взяли, Иван Николаевич! Какие-то очередные слухи о прокурорских.
– Нет, дорогой Виталя. После того как мне сообщили, что твои отпечатки пальцев у меня на столе, делать тебе здесь нечего, раз ты меня, сволочь, продал. За сколько тебя Вороткин купил, даже уточнять не буду. Надеюсь, ты не прогадал.
Кочетов всегда говорил правду, то и дело вспоминал Максима Горького – «правда плохо пахнет». Прямолобый правдоруб, он иногда оказывался в собственной ловушке, люди не любят честность, да и зачем рассказывать, что друзья безразличны, жена надоела, а работой совсем не хочется озадачиваться. Как показывает практика, лучше тот, кто поддакивает или разводит руками, а кто честен, в итоге оказывается для многих врагом.
– Иван Николаевич, можно я объясню…
– Не надо, а то могу спустить тебя с лестницы. Ты знаешь, что я человек горячий, а здесь третий этаж, кости переломаешь, мне потом больничный оплачивать.
Виталий Ивлев вышел от прокурора, он знал крутой нрав своего начальника, да и как объясняться с Иваном Николаевичем, он пока не придумал. Прослушку Ивлев не ставил, но видел, как ребята из отдела городской безопасности два месяца назад поздно вечером заходили в кабинет прокурора. Кочетов был тогда в командировке, а Ивлев задержался на работе. Уже после нежданных визитеров он зашел в кабинет прокурора, сразу все понял, но решил, что связываться не будет. У начальников свои разборки, а если туда сунуться, то вполне можно остаться без головы, впрочем, и сейчас ему предлагают уволиться.
– Придется действительно к Вороткину обращаться, он мне когда-то место юрисконсульта предлагал, а то ведь прокурор работать не даст, будет грызть и грызть.
Иван Николаевич Кочетов остро переживал предательство Ивлева, ведь он взял Виталю на работу сразу после института и доверял ему.
– Старый черт, так тебе и надо! Уши развесил, болтаешь почем зря, а тебя враг слушает, да еще свои сдают.
Кочетов был человеком без компромиссов и делил жизнь на черное и белое. Он был не способен идти на уступки и лавировать. Прокурор, привыкший выносить обвинения, считал, что компромисс оправдывает подлость в отношениях и закрывает глаза на многое.
– Ты упертый! – говорила жена и была права, потому что он умел либо любить, либо ненавидеть.
Сейчас Кочетов ненавидел Вороткина и думал, как и на чем его подловить. Результатов проверки деятельности администрации по госзакупкам еще не поступило, но он уже знал, что это будет поводом для новой проверки и, даст бог, возбуждения уголовного дела. С журналистами, конечно, он поторопился, получилось, что обвинил мэра, а сподлючил его сотрудник, но делать шаги назад не собирался. Он вспомнил большие серые наивные глаза молодой журналистки, которая просто смотрела ему в рот и кивала при каждой произнесенной им фразе.
– Больше с журналистами не встречаюсь, интервью не даю. А Вороткин не посмеет сказать, что это клевета. Ему все равно недолго осталось вихляться на мэрском кресле.
Еще три месяца назад, когда скандал только-только назревал, умные люди предлагали ему встречу с мэром под коньячок. Иван отказался, не мог он себя пересилить и тянуть коньяк за одним столом с Вороткиным:
– Себя уже не переделать!
Последние месяцы он втайне от всех ждал перевода в столицу. В свое время он хорошо поработал по «узбекскому делу» в составе столичной следственной группы и даже получил благодарность и подарок, часы с гравировкой, от министра. Часы давно сломались, но Кочетов хранил их в рабочем столе, на приглашения переехать на работу в столицу, которые он периодически получал от министерских, долго отказывался, но в последний разговор, что состоялся три месяца назад в командировке, согласился. Уж очень надоел ему этот маленький городок, тесно тут настоящему профессионалу, дела мелкие, пакостные, а труда затрачивается немерено.
Бросать все надо к черту, работу здешнюю и Вороткина. Но побежденным Кочетов отсюда не уйдет, догрызет этого негодяя. Тратить свое время на Ивлева он не будет, сделает подарок предателю Витале, пойдет на тот самый компромисс, который не признает, но на который решился, чтобы дальше не погружаться в клубок хитросплетений.
Его предавали и раньше, первая жена, красавица курса Эля, в которую он влюбился сразу и бесповоротно. Девушка была необыкновенно хороша собой, тоненькая, как березка, с серыми глазами и длинной косой.
– У тебя простоквашные глаза, – сказал он Эле в самом начале знакомства.
– Почему простоквашные? Белые, что ли, как у сваренной рыбы?
– Простоквашные, потому что светлые, нежные, глубокие, в них можно утонуть.
– Болтун, какой, Иван, ты болтун.
Она звала его строго и серьезно – Иван, и никак больше, ни тебе Ванечки, Ванюшки. И он сразу вспомнил эти ее глаза, у журналистки, которая приходила к нему, глаза были похожи на Элькины.
Они поженились на пятом курсе: Иван больше не мог пережить, что они должны расставаться на какое-то время, он хотел, чтобы они были вместе раз и навсегда, днем и ночью, в радости и в горе. Только так и не иначе, и Эля ему это обещала. Он устроился на работу сторожем, чтобы содержать семью, засыпал на лекциях, но был самым счастливым человеком, потому что Эля была рядом. Их одноместная кровать в двенадцатиметровой комнате общежития казалась ему верхом совершенства, потому что молодая жена спала у него на плече и он слышал ее дыхание. Как он любил Эльку, просто до невозможности!
В тот вечер на дежурстве у него разболелся зуб, и случайно забежал его сменщик, которого удалось уболтать остаться вместо Ивана до утра. Кочетов вернулся домой и увидел, что в коридоре Элю обнимает их сосед, а она смеется – весело и задорно. У Ивана словно помутилось в голове, он ударил ее по лицу и выбежал из общежития. Институт он бросил и ушел в армию, а когда вернулся, то Эля уже уехала по распределению. Развели их быстро, но острая душевная боль осталась и все время саднила, как старая рана.
Иван окончил юридический, вгрызался в работу, нагружал себя так, что организм скрипел и сопротивлялся. Женился он поздно и только потому, что его нынешняя жена сама проявила инициативу, а он не стал противиться и подумал, что так ему станет легче и он сможет забыть девчонку-березку с простоквашными глазами. Легче стало совсем немного, но вот парадокс – Элька не забывалась. Может, зря он тогда, не разобравшись, разрушил, растоптал? Может, надо было спросить, выслушать да вдарить по соседу, чтоб не смел трогать его жену. Но тогда ему показалось, что Эле нравились прикосновения чужого мужчины. Где-то Иван прочитал, что компромисс – это искусство разделить пирог таким образом, чтобы каждый думал, что ему достался самый вкусный и большой кусок. А если совсем не хочется есть, что тогда?
Она опять отставала от поезда и бежала за ним, бежала. Ошметки грязи вылетали из-под колес и попадали в лицо, поезд набирал скорость и быстро удалялся.
– Подождите меня, подождите!
Юля открыла глаза. Опять дурацкий сон с поездом! Действительность была гораздо приятней и позитивней, чем сон, солнечные лучи щекотали нос и разбегались по лицу веселыми зайчиками. Юлька чихнула и рассмеялась. Она вспомнила, как радовались вчера за нее коллеги, как поздравляли с выходом новой громкой статьи. Наконец ее заметили, оценили материал. А ее следующая публикация будет еще лучше, Юля это знала и была счастлива. Егор Петрович в нее поверил, помог, а она уж расстарается, не подведет Главного. Сенсация досталась ей, и она воспользовалась улыбкой судьбы. Весь тираж газеты ушел влет, и вечером пришлось допечатывать, а все оттого, что читатели хотели прочесть именно материал журналистки Сорневой.
«Вы очень смелая» – так говорили люди, звонившие в редакцию, и благодарили ее.
Юля понимала, что ее смелость тут совсем ни при чем, вернее – это не ее смелость, а Егора Петровича, если бы он не сказал «добро», статьи не было бы совсем, а уж писать ее учили на журфаке целых пять лет.
Отец приедет из командировки через неделю, и у нее есть время пригласить девчонок из редакции, чтобы отметить первую яркую статью, – закатить пир на весь мир. Она купит хорошего красного вина, говорят, что оно полезно для организма, купит фруктов и закажет суши. Готовить Юля не любила, но сейчас так много продается всякой вкусной еды, что уметь готовить совсем не обязательно. Единственное, что плохо, ответсекретарь Мила – женщина курящая, и квартира пропахнет сигаретным дымом.
Юля вспомнила, как, будучи абитуриенткой, она впервые увидела курящую женщину. Ну так вот сложилось в ее жизни, что до семнадцати лет она не видела, как женщины курят. Она вообще почти не знала курящих людей. Папа не курил, его друзья тоже, а школьный сторож дядя Федя, куривший на заднем дворе, делал это украдкой и был пожилым человеком, вроде для него это было нормой жизни. Она даже до сих пор помнит, что звали эту курящую девчонку Нина Уфимцева и как она сказала Юле, смотревшей на девушку удивленными глазами:
– Ты что глазками-то меня сверлишь?
– Мне кажется, курить не очень правильно.
Нинка зашлась от смеха:
– Тебе неправильно – ты не кури, а я буду.
Уже потом, когда чуть ли не каждая вторая девчонка с курса смолила сигаретку, Юля укоряла себя: «Дебилка великовозрастная, взялась народ поучать…»
Но курить так и не пробовала.
Для нее на первом курсе вообще произошло много жизненных открытий. В комнате студенческого общежития они жили втроем, познакомились и подружились, откровенничали, и Юля опять удивлялась, но уже ничего не говорила вслух, когда ее соседка Шура рассказывала о своей семье.
– У меня папка очень красивый, и дамочки к нему просто липнут. Как там сейчас мать без меня управляется? Мы тут недавно с мамой ходили бить любовницу отца. А нечего на чужих мужиков заглядываться!
Юля про себя решила, что Шура все придумала, чтобы интересней рассказать, недаром на факультете журналистики учится, вымысел здесь приветствуется.
«Какая такая любовница отца! Бред! Мой папа вообще никогда не обсуждал других женщин, а чтобы вот так… Бред!» – думала Юля.
«Наивная дурочка ты была, журналист Сорнева. Все твои беды в личной жизни от того, что ты не можешь снять свои «розовые очки», они стали уже частью твоего лица, словно приросли к нему. Жизнь тебе уже понаставила много подножек, а ты ждешь какой-то неземной любви. Тебе Игоря не хватило? Скоро тридцатник грохнет, а ты прикидываешься ласковой пони и бегаешь по кругу, а на самом деле – ты старая рабочая лошадь. Ну, хватит самокопаний! – И она набрала телефон Милы Сергеевны. – Надо устроить праздник!»
Редакция, словно большой муравейник, у каждого своя траектория движения, на первый взгляд не совпадающая, и редакционная работа непосвященному непонятна – ходят люди, кофе пьют, разговоры разговаривают, а потом раз – и выходит газета. Как кажется, что нет проще сооружения муравьиной кучи – всего лишь стожок сена, а там проросли корешки, дают всходы растения, и фундамент муравейника получается такой крепкий, что не смоет его ливень и не снесет ветер. Внутри муравейника – целый муравьиный город с подземными галереями и куполами, каждый «житель муравейника» имеет свою профессию, как и в газете, – у каждого своя задача, но труд артельный, и поэтому, как муравьишки передвигаются по отдельным тропкам, так и люди, к одной большой дороге каждый несет только ему понятную ношу. Если кто-то думает, что между муравьями и творчеством связи нет – глубоко заблуждается. Образ муравья-труженика часто используется в сказках, баснях, детских рассказах, в мифах и легендах, а уж если вспомнить Сальвадора Дали, на картинах которого встречаются муравьи, вопрос снимется сам собой, именно муравьи стали символом творческого порыва. Юлька любила эту «муравьиную неуспокоенную творческую жизнь».
Редакционные девчонки пришли вовремя. Мила говорила за нее тосты, но как лесники все время говорят о лесе, журналисты – только о своей работе, и ответсек газеты здесь была лидером информации.
– Уедет скоро прокурор, помяните меня, уедет. Он перевода ждет, мне жена прокурорская шепнула.
– А зачем ему тогда скандал с Вороткиным?
– Да это Вороткин прокурора недооценил, прослушку сунул, нашел кому!
– И что будет?
– Ничего! Кочетов уедет с репутацией борца с коррупцией, которому пытались помешать. В выигрыше только прокурор и наша Юлька. Молодец, девчонка, написала остро, живо, интересно. Народ оторваться не может. В общем, давай за тебя выпьем.
Дамы чокнулись бокалами, и Мила продолжала:
– Мне и дома у тебя понравилось. Говоришь, папа ученый, на Байконуре работает?
– На Байконуре.
– Может, о нем написать в День космонавтики? Наверное, ему есть что рассказать.
– Нет, девочки, у него тематика работ закрытая, я сколько его в детстве выспрашивала, только отшучивался, говорил, что нажимает на кнопку и запускает космический корабль.
Римма зашептала на ухо Миле:
– Только про мать не спрашивай, матери у нее нет.
– Спасибо, Риммасик, а то бы ляпнула. Юля! А курить у тебя можно?
– Нельзя, но если очень хочется!
Мила не дослушала ответ, закурила сигарету и затянулась.
Хорошая девчонка Юлька, открытая, честная, без подлости, есть нюх на молодежь у главреда.
До интервью с Владимиром Яценко тогда оставалось десять дней.
В руководстве «Орбитальной группировки» царили паника и растерянность. Яценко был не просто генеральным директором, а целой космической эпохой предприятия, многие заказы фирма получала благодаря его личным связям и его авторитету, да и держалась так долго на плаву во многом из-за его персоны. Поэтому его смерть, да не просто смерть, а убийство, расценивалась как катастрофа, как, например, непредвиденное падение метеорита на землю.
Комиссию по похоронам руководство Космического управления поручило возглавить первому заму Яценко. Слухи об убийстве распространялись по городу с космической скоростью. Новость обсуждалась на предприятиях, в офисах, в очередях, в автобусах, и не было в городе человека, который бы не выдвинул свою версию. Первое заседание комиссии по организации похорон было несколько сумбурным, и начальник пресс-службы Лариса Кошкина только и успевала делать пометки.
– Думаю, что прощание надо организовать в городском Доме культуры.
– Может, в Доме офицеров?
– Нет, Дом культуры в центре, а «офицеры» на окраине. Народу будет много.
– Да, обещали из отряда космонавтов делегацию прислать. Делегация будет из Космического управления. Всех надо разместить, накормить.
– С семьей посоветоваться бы. Узнать, когда дочь прилетает.
– Да, да, я сегодня к Вере Михайловне иду, мы договорились на встречу вечером. – Первый заместитель Николай Николаевич Серегин очень волновался, процедура хоть и печальная, но должна пройти на высшем уровне.
Вера Михайловна Яценко принимала соболезнования. Она была женщиной, про которых говорят «со следами былой красоты», но это былое проглядывало так ярко, сочно и свежо, что многие молодые могли только завидовать. В черном обтягивающем траурном платье Вера Михайловна, при сохранившейся фигуре, была похожа скорее на возрастную модель, чем на безутешную вдову. Серегин подумал: «Красавица, она и в горе красавица, зачем только шеф с пресс-службой спутался, с безмозглой Лариской Кошкиной. Никогда его не понимал».
– Николай Николаевич, у меня нет особых пожеланий, лишь бы было все по-христиански. Владимир Николаевич не верил в бога, да, собственно, ни во что он не верил, только в свою работу. Может, вы, как человек, знающий космос, скажете: что Там? – Она показала пальцем в потолок. – Ответите, есть ли Бог?
Серегин замялся, он не знал, что говорить, и светскую беседу о Боге поддерживать не хотел. Он вообще хотел, чтобы побыстрее прошли эти похороны, Космическое управление назначило бы нового генерального, а он спокойно ушел бы на пенсию – выращивать огурцы у себя на участке. Работать с Яценко ему всегда было очень сложно, тот не терпел другого мнения, кроме своего, был авторитарен и всех, кто пытался ему возражать, называл «враждебной силой». Собственно, последние годы соратники ему не возражали, а только заглядывали в рот, чтобы услышать очередной важный начальственный тезис. В диалогах генеральный директор был прямолинеен, как карандаш «два тэ», и агрессивен, в своих решениях он не сомневался ни разу. Серегин устал от каждодневного напряжения и очень хотел тихой и спокойной жизни. Нового генерального он просто не переживет, не подстроится, не привыкнет, потому что все силы, вся жизненная энергия потрачены на Яценко. Разговоры о его убийстве ходят всякие, но обсуждать смерть Яценко с кем-то Серегин боялся. У шефа было столько врагов в отрасли, он обладал удивительным качеством не только наживать врагов, но и постоянно раздражать их, что выстрелить могли многие. Думать об этом Серегину не хотелось.
– Вера Михайловна, не знаю я про Бога. Вот должны приехать на прощание космонавты, они точно могут рассказать, что там на небесах.
– Никто точно не знает, Николай Николаевич. Никто.
– Вы лучше скажите, дочь приезжает?
– Да, завтра утром самолет. Вот, посмотрите, сколько телеграмм с соболезнованиями. – Вдова показала на стол, где лежала груда бумаг. – Ему бы понравилось. Что там говорит следствие?
– Не знаю. Изучают обстановку, ищут.
– Не можете вы не знать! Вы же работали с ним, видели его чаще, чем я. Вы вместе ездили на выставки за рубеж, вы были с ним на совещаниях. Володя не страдал хроническими болезнями. Для своих шестидесяти он был бодр, подтянут. Вы знаете, что он каждое утро обливается холодной водой! Обливался…
– Нет, не знал я этого, Вера Михайловна. Он, конечно, был жизнелюб. И я не представляю фирму без него. Кто выстрелил? Чей это был заказ? Одному Богу известно.
– Вы же только сказали, что ничего не знаете про Бога.
– Не знаю, но и про убийство мне известно не больше, чем вам.
– А что журналистка? Что она говорит? Ведь это она могла его убить!
– Не думаю. Это случайная девочка из местной газеты. Она даже не успела ни одного вопроса задать.
– Она могла видеть убийцу. Могла! Стояла ведь совсем рядом.
– По данным следствия, Владимир Николаевич был в маленьком кабинете, пуля прошла в крохотное окно.
– Следователи совсем молоденькие мальчишки, не найдут они ничего. Тыкаются как котята, – вздохнула Вера Михайловна.
– Следственная бригада из Центрального аппарата прилетает завтра, пять человек.
– У меня к вам личная просьба, Николай Николаевич, не откажите. Чтобы вашей Брошкиной или Кошкиной, как ее там, в общем, пресс-службы на похоронах не было, а то, не ровен час, выкину ее прямо из ритуального зала. – В голосе женщины появились металлические нотки. – Вы меня поняли?
В ответ Серегин только кивнул.
Проводив гостя, Вера Михайловна прошла в комнату и села в любимое кресло мужа. Завтра приедет Анечка, прекрасное их с Володей произведение, – умница и красавица. Она живет в Англии и предпочитает мутную Темзу быстрым сибирским рекам. Вера должна поддержать дочь, девочка была близка с отцом. Она все сделает как положено: поможет дочери, выдержит эту процедуру – прощание, панихиду, выдержит и мысленно простит его.
Когда-то Вера очень сильно Володю любила, до одури, до мурашек по коже, до синяков под глазами, которые появлялись после бессонных ночей. Чтобы обратить на себя внимание студента-пятикурсника Володи Яценко, она, первокурсница, записалась в научное общество и сидела там, на занятиях, абсолютно ничего не понимая. Вечером в общежитии Верочка находила какое-то срочное дело в коридоре третьего этажа, где была его комната, например, оказывалось, что именно там хорошо работает плитка и можно приготовить что-нибудь вкусненькое для девчонок. Именно на общежитской кухне она и попалась ему на глаза.
– Что стоим, кого ждем? – Он явно много выпил.
Вера, конечно, не могла признаться, что вот уже целую неделю караулит его и что над ее влюбленностью смеются девчонки-соседки.
– Ты хочешь выпить?
– Хочу, – смело сказала она.
Она хотела быть рядом с Володей, и неважно, пить пиво, гладить рубашку, кормить обедом или просто смотреть в глаза. Еще год она делала именно это. Нет, не вглядывалась в его глаза, а была его сиделкой, когда он заболел гриппом, прачкой, когда требовалось постирать одежду не только ему, но и всем ребятам из комнаты, писарем, когда нужно было переписать лекцию, и психологом, когда у Володи случилась безответная любовь, – в общем, другом, «своим парнем». Когда-то Вера играла в школьном театре, и ей казалось, что Володя, ее нынешний режиссер, дает ей разные роли, и она хорошо с ними справляется. Главная роль, его жены, ей тоже достанется, нужно только потерпеть. Они подали заявление в ЗАГС, когда Вера сказала о беременности, но Володя честно предупредил:
– Не люблю я тебя, Верка, зачем замуж тащишь?
– Я тебя люблю, Володечка. Одной любви нам хватит, вот увидишь. Если один человек любит, другой обязательно откликнется.
– Не обещаю. – Он был категоричен. – Но ребенок не должен расти без отца.
Ничего у них не получилось. Ее герой Володя Яценко очень быстро «сошел с пьедестала», а разочарование, как ледяной дождь, пришло к Вере так скоро, что она впала в долгую депрессию. Винить было некого, она так хотела быть с ним, хотела и получила его. Вера привыкла к своему одиночеству, к тому, что мужу абсолютно на нее наплевать, поэтому она сейчас спокойна, невозмутима и уравновешенна. Яценко любил, боготворил только одну женщину – драгоценную дочку Анечку. Вера Михайловна была его «группой сопровождения».
– Чего тебе не хватает? – обычно грубо спрашивал он. – Живешь вся в шоколаде, с жиру бесишься.
Вера обычно не отвечала на его провокации, чтобы не нарваться на очередной скандал. Вначале она убеждала себя, что любить достаточно ей, потом радовалась, как он любит дочь, а потом поняла, что ее любви больше нет. Не может любовь долго существовать на пепелище, ей нечем подпитываться, некуда пускать корни. Пепел нужно развеять и жить дальше, но жить без Володи Вера так и не научилась.
Pulsuz fraqment bitdi.