В другой книжке я вычитала, как устроен инкубатор, и выращивала цыплят из магазинных яиц, которые у меня постепенно протухали в устроенном под батареей фанерном ящике, в который был вставлен термометр, чтобы следить за нужной температурой. Мне никто не мешал заниматься моими исследованиями, только иногда комментировали, что из магазинных яиц ничего не вылупится, потому что они изначально несвежие.
В банке с водой я старалась получить искусственным путем янтарь из скатанной в шарики сосновой смолы.
– Янтарь пролежал в земле миллионы лет, прежде чем стал камнем, – убеждали меня. Но я упряма и каждый день проверяю, насколько уже затвердел мой камень.
Из большого куска толстого картона я соорудила домик Красной Шапочки. Чтобы создать «пейзаж», наклеила «деревья» на тюлевые шторы – их я нарисовала гуашью на ватмане и вырезала. И вечером, когда становилось темно, зажигала сзади свечу. Она освещала маленькое окошко с занавеской из марли. Я часами сидела в темноте, любуясь своим произведением.
Пламя свечи колеблется за открытыми ставнями, наклеенные на тюль деревья тенями плавают по потолку, я рисую в своем воображении, как Красная Шапочка подходит к домику, открывает дверь, входит, ставит корзинку с едой. Постепенно я начинаю представлять себя хозяйкой домика в лесу. Вот я иду за хворостом, набираю полную охапку, несу домой, чтобы растопить печь. На улице вьюга, а в домике тепло и уютно: потрескивают дрова, тихо ходит от малейшего движения воздуха занавеска…
– Надя, смотри не сделай пожар! Твоя марля может загореться! – врывается в мои грезы из-за двери действительность.
– Не мешай! Не загорится! – отмахиваюсь я, боясь нарушить картину.
…А вот уже весна – я собираю подснежники. Рядом живут зайцы и белки. Они волшебные и умеют говорить. Все они приходят ко мне в гости, и я кормлю их чем-нибудь вкусным. Прекрасный принц там тоже присутствовал. Он увозил меня к себе во дворец, и я превращалась в необыкновенно добрую и красивую принцессу в воздушном платье.
Мама работала в химической лаборатории, и у меня дома был целый стол, где стояли разные пробирки, колбы, баночки с притертыми крышками, спиртовки. Я часами переливаю растворы из одной пробирки в другую, и то снег в них выпадает, то вдруг раствор становится густым и заворачивается клубочками едкой ржавчины. На полочках стоят заспиртованные раки и ящерицы, которых я отлавливаю летом и, не задумываясь ни на минуту, живодерски лью на них формалин.
Но самым большим моим увлечением был кукольный театр. Оно родилось внезапно: мне в подарок купили детский календарь – большую коробку со всякими заготовками, из которых нужно было самим делать игры. Среди прочего там были и картонные заготовки для настольного кукольного театра. Это было настоящее волшебство: сзади устраивалась подсветка, и на маленькой вращающейся на катушке сцене один за другим появлялись крошечные, вырезанные из бумаги и склеенные персонажи сказок. Потом я начала делать кукол из папье-маше. Оказалось, что папье-маше сделать совсем просто: нужно вылепить форму головы из глины, а потом обклеить ее во много слоев небольшими кусочками тонкой бумаги. Когда бумага высыхала, форму распиливали пополам, выбрасывали глину, склеивали половинки и раскрашивали гуашью. Постепенно я научилась шить кукол из ткани. Говорить я умела на разные голоса от имени любого персонажа. Особенно мне удавалась роль Лисы. Когда она выглядывала из окошка и зычно кричала зайцу: «Как выскочу, как выпрыгну, пойдут клочки по заулочкам!» – зрители восторженно хлопали. На даче мы, кто был постарше, собирали малышей, усаживали их на стулья и табуретки, протягивали веревку между двумя деревьями, вешали занавес из одеяла и устраивали представление. Мы показывали русские сказки, любимую «Красную Шапочку», «Мальчика-с-пальчик», «Золушку», придумывали сказки сами, на ходу. Родители выдерживали мою буйную фантазию. Мне ни разу ничего не запретили. Я отвинчивала в каких-то целях круглые металлические ручки от шкафа – они напоминали мне изящные тарелочки. Вечером, придя с работы, мама, конечно, ругалась, ей приходилось просовывать в образовавшуюся дыру палец, чтобы открыть шкаф. Меня заставляли вернуть ручки на место, я прикручивала их. Но на следующий день они опять отвинчивались.
Я лазала с мальчишками по чердакам, подражая Тимуру и его команде, играла в казаков-разбойников, пыталась провести из своего дома в дом моей подруги веревочный телефон, хотя у обеих были обычные, – так жизнь казалась интереснее.
Мы живем на пятом этаже, на последнем, а наверху – чердак. Туда ведет лестница в несколько ступенек. На чердаке очень уютно – пол покрыт плиткой, потолок почти над самой головой и низкое окно с широким подоконником. Здесь мы любим сидеть и разглядывать карты «противника». Для моих игр больше подходят, конечно, сверстники, чем сверстницы. Я с удовольствием играю в подвижные игры: в них требуются фантазия и смекалка. Прыгать через веревочку с девчонками, играть в мячик или в «классики» мне быстро надоедает. Кроме того, девчонки сплетничают и начинают рассказывать, что они подглядели за своими родителями ночью. Я никогда ничего «подглядеть» не могу. Меня учат:
– Ты ночью не спи, все и увидишь!
Я изо всех сил стараюсь не сомкнуть глаз, но они тотчас слипаются, как только я укладываю голову на подушку. Рассказывать мне нечего, но интересно послушать. Дома мама пугает меня всякими мужчинами и рассказывает ужасные истории, что они делают с девочками, поэтому житейской премудрости я набираюсь на улице.
Обычно девочки собираются кучкой, понижают голос до полушепота и, огладываясь по сторонам, не слышит ли кто-нибудь, начинают:
– Мужчина всегда ложится сверху, чтобы дети получились!
– А если не ляжет?
– Тогда дети не получаются!
– А ты откуда знаешь?
– Знаю!
– А у моего брата, я сама видела, тоже что-то течет…
– А – что?
– Не знаю, он сказал, что так должно быть!
– Когда дети рождаются, живот совсем и не разрезают!
– Откуда же они выходят?
– Из женщины – там дырка такая специальная есть, откуда дети выходят!
– А где эта дырка?
– Не знаю…
Последнее меня беспокоит больше всего, потому что никакой «специальной» дырки в своем теле я обнаружить не могу. «Наверное, она должна появиться к тому времени, когда я вырасту, – размышляю я. – Но все-таки – где же именно?»
Разговор между тем продолжается.
– А я в книжном шкафу у родителей книжку нашла, – рассказывает девочка, которая всегда знает больше всех, – и там есть рассказ, как одна девушка влюбилась в писателя – он был ее соседом – и потом родила от него ребенка. И все-все подробно описывается, как она рожала.
– И он не был ее мужем?
– Нет. Он даже не знал об этом!
– А как же он не знал? – недоумеваем мы.
– Оказывается, мужчина может не знать! – авторитетно заявляет девочка.
– А что было потом?
– Ребенок потом умер, и она написала ему письмо, что это был его ребенок.
– Как жалко!
– Дашь почитать?..
– Для того чтобы родить, должна кровь идти каждый месяц! – выкладывает свои знания еще кто-то.
– А у тебя уже идет кровь?..
Я жадно ловлю каждое слово и мотаю на ус, чтобы при случае выспросить все подробно у мамы.
Во дворе только одна девочка не участвовала в наших разговорах. Ее звали Лара. Она не приближалась к нам, а всегда стояла в стороне и ждала, когда выйдут из подъезда ее родители, и они вместе куда-то отправлялись. У отца Лары было неприятное жесткое выражение лица. Он ходил в одной и той же черной шляпе с широкими полями, из-под которых торчали жесткие рыжеватые волосы, а мать была маленькая, невзрачно-серенькая, всегда, даже летом, повязана платком и шла, опустив низко голову. Они никогда ни с кем не здоровались и никто ничего о них не знал, даже фамилии. Однажды родители Лары долго не выходили. Лара стояла и безучастно смотрела на нас, а мы бегали рядом и позвали ее играть.
– Мне не разрешают, – сказала она.
– Почему?
– У меня папа строгий, рассердится, если увидит, что я с вами разговариваю!
– А почему? – спросила я. – Тебе ведь скучно одной?
– Скучно, – ответила Лара. – Но папа не велит, чтобы я к вам подходила. Он мне ничего не разрешает…
– Ты живешь на третьем этаже, да?
– Да.
– А сколько у вас комнат?
– Две.
– А ты спишь в одной комнате с родителями? – вдруг спросил кто-то, вспомнив, очевидно, что мы прервали обсуждение животрепещущих вопросов.
– В одной, – ответила Лара. И вдруг неожиданно добавила: – Папа каждую ночь подходит к моей кровати, сбрасывает одеяло и смотрит.
– Каждую ночь? – удивилась я.
– Да.
– Зачем? Он что-нибудь говорит?
– Нет, ничего не говорит. Только долго смотрит. Он мне не разрешает спать в трусах. Проверяет.
В эту минуту вышли наконец Ларины родители, и отец очень громко и резко позвал ее. Я думала, что после этого Лара начнет постепенно играть во дворе вместе со всеми нами. Но больше она никогда не бывала одна и выходила из дома только с родителями. Отец всегда шел посередине и крепко держал Лару и ее мать под руки. Скоро они переехали, и я больше ее не видела.
Иногда девчонки, наигравшись в мячик, устраивали отдых и, подпирая стену дома дразнили меня. Обычно начинала моя ближайшая подруга:
– Надь, признайся – ты ведь еврейка!
– Я?! – У меня сразу начинает стучать сердце и покрываются потом руки.
– Да, конечно, – иезуитски спокойно продолжает она. – У твоей мамы фамилия оканчивается на «-ин», а так оканчиваются только еврейские фамилии.
Господи! Спасибо ей! Благодаря именно ей я и узнала такое «правило».
– Даже если бы моя мама и была еврейка, моя фамилия Лаптева – значит, я русская!
– Ну и что! По матери ты все равно еврейка! И потом ты черная и у тебя еврейский нос!
Я приходила домой, плакала и просила бабушку пойти в школу и сказать учительнице, чтобы она запретила детям дразнить меня. Я действительно была очень смуглая и нос у меня был длинный, это правда. Но все это происходило от какой-то прабабушки-турчанки, которую привезли, по рассказам мамы, после Крымской войны в Курскую губернию и от которой потом все в роду моего дедушки стали очень темными с иссиня-черными волосами, восточными глазами и длинными, с горбинкой, носами. Мне хотелось доказать детям, что я совсем не еврейка, а доказать, настаивая, невозможно. Не помогали ни Карл Маркс, ни другие авторитеты. Со временем, уже взрослой, не раз сталкиваясь с подобной проблемой – когда на тебя смотрели с затаенной неприязнью, словно ты обманщица и что-то такое скрываешь от всех, – я спокойно относилась к подобным вещам и говорила:
– Нет, я не еврейка. Но думайте, как вам больше нравится.
Это действительно была проблема. Существовал государственный антисемитизм со сколько-то-процентной нормой для евреев при поступлении в основные вузы. Но кроме этого антисемитизм в той или иной степени живет почти в каждом, хотя порой он спрятан очень-очень глубоко. Не раз я слышала от своей матери о тех, кто жил под нами: «Не ходи к ним – у них грязно!» И я стала ассоциировать это понятие с национальной принадлежностью. Обе девочки, Бэла и Фира, были замечательные, добрые и смешливые; мы часто играли вместе, но только во дворе. Когда же приходила другая соседка, Рахиль Ананьевна, «прекрасная женщина», то после ее ухода значительно говорилось: «Какие у Рахиль Ананьевны хорошие мальчики Марик и Шурик! Только у евреев бывают такие дети». В доме жил еще один мой приятель Шурик Хусид. Родители не раз подчеркивали: «Вот видишь, что значит еврейский ребенок – он всегда хочет быть первым! А ты ворон считаешь!» Много позже я стала делить людей не по национальному признаку, а по наличию интеллекта, воспитанности, образованности и поняла, что национальный признак навешивается именно в случае их отсутствия. И вообще весь мир потом разделился для меня надвое: на мир интеллигентных людей – и всех остальных.
Школа, в которой я училась, была самая обыкновенная. Мы жили в то время на окраине Москвы, у Окружной железной дороги. Москва тогда почти вся умещалась в этих границах, и Кунцево, Черемушки, куда вскоре начали переселять людей, очищая бараки, казались необыкновенной далью, Подмосковьем. Почти рядом с нашими домами был колхоз «Смычка», отгороженный от улицы сплошным выкрашенным в зеленый цвет забором, до верха которого было не допрыгнуть, а рядом – деревня, с огородами, своими собственными деревянными заборами, домами и колодцами. Это был другой мир, о котором мы ничего не знали и куда не ходили – просто он существовал параллельно, и было даже неинтересно, какая жизнь идет там, это была другая жизнь. Но постепенно этот мир стал вливаться в нашу жизнь, «смыкаться». Послевоенная Москва, в которой в моем детстве было еще много частных фотомастерских и пошивочных ателье, выкрашенных в синий цвет дешевых лавочек, чистильщиков обуви – курдов, у которых за копейки можно было начистить до блеска даже очень старую обувь, расстраивалась и вбирала в себя всё новые и новые деревни. В нашем классе учились дети из них. Их называли «трудными». Обычно они были не очень опрятными, от них пахло луком, несвежей одеждой и каким-то особым деревенским запахом коровьего молока и навоза. Учились они плохо и часто занимались тем, что «доводили» учительницу. Один раз за какой-то выговор мальчик назвал ее «сука». Мы замерли, а она побледнела и вышла из класса. В конце концов наша учительница не выдержала и стегнула кого-то из них его же собственным ремнем. К счастью, ей ничего не было за рукоприкладство.
Я попала в эту школу со второго класса, когда слили школы девочек и мальчиков. В первом классе я училась в «девчачьей» школе. Переходить в «мальчишечью» было страшновато, но пришлось – она была ближе к дому и я могла ходить в нее сама.
В первый же день начались «проблемы»: меня дернули за косички и, когда я обернулась, мальчишка с наглой физиономией, шморгнув носом, в котором застряло изрядное количество соплей, заявил:
– Девчонка, я буду тебя за косички дергать!
– Ну и дергай! – ответила я, храбро тряхнув этими самыми косичками, что, видимо, его охладило. А может быть, его пыл поутих оттого, что у меня появился защитник. На первой же переменке нас построили в пары. Ко мне подошел мальчик, взял меня за руку и сказал:
– Я буду с тобой дружить и охранять тебя.
Я ничего не имела против, я даже гордилась тем, что выбрали именно меня и только меня, – ни у одной из девочек такого добровольного телохранителя не оказалось. Мой «поклонник» провожал меня домой издали, боясь приближаться, так как очень скоро нас начали дразнить «жених и невеста»; после уроков звонил мне каждый день из телефона-автомата и напрашивался в гости. Мы сидели вдвоем в комнате, стесняясь друг друга, и изредка перебрасывались скупыми фразами. В воскресенье мои родители приглашали его погулять с нами и водили нас в планетарий, или в Третьяковскую галерею, или в Малый зал Консерватории, или просто в парк. Обычно, чтобы никто из одноклассников не подглядел, он ждал нас на остановке или прятался за углом дома и шел слегка позади, пока мы не садились в автобус – соблюдал «конспирацию». Родители посмеивались про себя, но относились с пониманием. Продолжалось это года три. Он пугал меня тем, что его отца переводят из Москвы и они скоро уедут жить на Дальний Восток, а я страдала и по вечерам потихоньку плакала в подушку и покрепче прижимала к себе свою любимую куклу.
Школа была четырехэтажная, в старом кирпичной здании, и хранила старые традиции. Нянечки, хотя и ругались и кричали на нас, регулярно натирали паркетные полы в коридорах. Коридоры были светлые и большие. На первом этаже находился директорский кабинет с черным кожаным диваном и огромным письменным столом, с окнами, выходившими в школьный сад. Директора все панически боялись, хотя он был необыкновенно добрый и посматривал на нас с высоты своего огромного роста с едва заменой хитринкой. К нему в кабинет вызывались только в экстраординарных случаях, и это ЧП потом долго обсуждалось. Иногда директор приходил на урок математики, садился за заднюю парту. Мы дрожали, когда отвечали. Учительница тоже волновалась. А директор, улыбаясь, всегда задавал один и тот же вопрос:
– Что нужно сделать, чтобы взять пять процентов от такого-то числа? – и строго смотрел на нас.
Учителя собирались в учительской этажом выше. Входить туда запрещалось. Нас разбирало любопытство, что там происходит. Это был особый мир, «высший». Я думаю, что учителя в нашей школе были такие, которым могла бы позавидовать сейчас любая московская спецшкола. Мы получили знания, которые я сохранила на всю жизнь. И если до сих пор помню законы Ньютона или химические реакции, если могу нарисовать инфузорию туфельку, прочитать наизусть «Чуден Днепр…», этим я обязана школе, так как родителям некогда было заниматься со мной – они работали с восьми утра до шести вечера с одним выходным в неделю.
В школе была прекрасная библиотека, которой мы все пользовались; великолепно оборудованный кабинет биологии, весь заросший диковинными растениями, с аквариумом, террариумом, гербариями, человеческим скелетом, таблицами и рисунками. А чего только не было в кабинете химии! На физике мы с интересом разглядывали экспонаты в огромных стенных шкафах. Таинственные шкафы открывались лишь во время лабораторок, и тогда мы могли творить волшебство! Рисование преподавал учитель, которого мы прозвали «Бобик с бантиком» за то, что он всегда носил галстук-бабочку. Но несмотря на такое обидное прозвище, мы его ужасно любили. Звали его Дмитрий Дмитриевич. Это был высокий стройный старик с породистым лицом, и когда он ходил по коридору, то было видно только его – он возвышался над всеми и словно плыл среди голов. Обычно в начале урока «Бобик» давал тему, объяснял, что нужно делать, а потом начинал рассказывать. Мы только и ждали этого момента. Он рассказывал о картинах, о художниках необыкновенно артистично. Сцену убийства Иваном Грозным своего сына он изображал в лицах и так умел передать чувства, что мы забывали работать карандашом.
– Царь изо всех сил зажимает рану, – Дмитрий Дмитриевич прижимает руку к виску, в глазах его мы читаем ужас, – хочет остановить кровь, – он подается всем корпусом вперед, словно делает огромное усилие, – но поздно… Он вдруг осознает то, что он убил наследника престола: а кто же будет править страной после него?! – Учитель отступает назад, на лице его написана безнадежность. – Ведь наследника больше нет! Никого не оставит царь после себя!
Мы сидим затаив дыхание и глядим на него во все глаза.
– Белов, ты почему не рисуешь? – Он возвращает нас к нашим альбомам. – Я не буду рассказывать!
Мы опять старательно скрипим карандашами, затушевывая тень на вазе, только бы Дмитрий Дмитриевич рассказывал! И хулиган Белов сидит притихший и сосредоточенно измеряет карандашом пропорции предмета, чтобы все соблюсти в точности!
И вот однажды мой отец принес новую книгу.
– Посмотри, что я купил сегодня!
Я читаю: Д.Д. Зверев. «Беседы об искусстве на уроках рисования».
– Так это же наш Дмитрий Дмитриевич! Я покажу всем!
И вот, когда в следующий раз Дмитрий Дмитриевич входит в класс, я, держа в руках его же книгу, встаю и от всего класса поздравляю его, и мы все дружно хлопаем учителю.
Но самой замечательной учительницей была без сомнения Елена Юрьевна Пушкина. Она преподавала литературу. Этот урок, по-моему, любили даже двоечники и, удивительно, учили стихи наизусть! А лучшие ученицы старались изо всех сил и украшали тетрадки рисунками – собственными иллюстрациями к произведениям. Самые интересные сочинения и рассказы помещали в школьный литературный альбом. Нам всем ужасно хотелось верить, что Елена Юрьевна далекая родственница поэта.
Несколько раз нас собирали на смотры школьных пионерских хоров. Они проводились в Московской консерватории. Как мы пели, что мы пели – это было не важно! Пионерское что-то, конечно! Но это было грандиозно! Огромная сцена, заполненная детьми в пионерских формах, – это была мощь! Это пело будущее страны Советов!
Школа была авторитетом. Сказать родителям: «Вас вызывают в школу» – было чем-то, что наводило ужас даже, я думаю, в неблагополучных семьях.
Я была примерной ученицей. На Новый год в каждом классе выбирали лучшую ученицу – мальчишки в счет не шли, они учились, как правило, плохо – и премировали билетом на новогоднюю елку в Георгиевском зале Кремля. Думаю, другие дети даже предположить не могли, что в классе есть счастливчики, которые побывали в Кремле, потому что дома мне сказали: «Учительница просила, чтобы ты никому не рассказывала – в этом году только ты получила пригласительный билет в Кремль».
Георгиевский зал подавил меня своей парадностью, громадными размерами, светом, который лился отовсюду, и огромным количеством детей, в формах, в белых передниках, с бантами, нарядных и не знавших, куда двигаться и на что смотреть. Я, совершенно потерявшись среди этой толпы, куда-то шла, поднималась по лестнице, входила в двери, но все было как во сне – я чувствовала себя неуютно и одиноко, даже когда началось представление и под елкой что-то веселое и смешное говорили Снегурочка, дед Мороз и зверушки. Ёлка была под самый потолок, густая, темно-зеленая, увенчанная ярко горевшей красной звездой. Но для меня в ней словно бы чего-то не хватало, волшебства в ней не ощущалось: просто висели красивые шары и гирлянды. Детей поставили кругом, чтобы каждому было видно, и мы должны были тоже участвовать в представлении: громко отвечать хором, когда задают вопросы, – так нам сказали распорядители. Я вся съежилась и что-то бормотала себе под нос. А потом нам раздали подарки: баульчик из жести с видом Кремля, в котором лежала горстка шоколадных конфет и мандарин. И я, счастливая, что наконец закончился этот праздник, побежала вниз одеваться.
Девочки-отличницы из «благополучных семей» были украшением школы, хотя основная масса детей их никогда не любила, а одну, Любу, у которой вдоль всей спины пролегла ровная коса и сама спина словно бы говорила, что девочка «правильная», прозвали Цыпа – она ходила, никого не замечая, держа маму за руку и мелко семеня ногами. Но мы были опорой учителей: наши фотографии висели на «Доске почета» и мы выступали на всех школьных вечерах.
Бабушка придирчиво осматривает меня и поправляет белый передник с кружевными оборками.
– Сиди аккуратно, руки на коленях не держи – все изомнешь! Галстук нехорошо завязала – узел некрасивый. Дай перевяжу! Концы галстука не жуй. На зал не смотри, чтобы не отвлекаться. Помни, что говорила Ирина Аркадьевна: собьешься в пассаже, не останавливайся, играй дальше!
Ирина Аркадьевна – моя учительница музыки. Она долго готовит меня к выступлению – у нас целая программа, что я буду играть. Обязательно полифонию, а потом какую-нибудь быструю пьесу. Ирина Аркадьевна недовольна моим пятым пальцем, который я упорно «заваливаю». Но мне так гораздо удобнее играть. Кроме того, я сразу останавливаюсь, когда делаю ошибку.
– Надя, только не ойкай! – наставляет меня учительница. – Ошибаются даже великие пианисты. Ошиблась – иди дальше! Никто ничего не заметит.
В школе любили активных, и я старалась: выпускала стенгазету с боевым названием «Вперед», была председателем пионеротряда, каждый день вела дневник, куда записывала основные события своей пионерской жизни.
«…На первом уроке, как только учительница вошла в класс, она сказала: «Зубков! К директору!» – и вышла вместе с Зубковым. Оказывается, Зубков дрался вчера с Князевым и избил его так, что у Князева опухли глаза. Уроков у нас почти не было, все время Зубкова и Князева вызывали то к вожатой, то к директору, то к завучу. Два дня прошли хорошо: разбирали вопрос о драке. В 6 часов вечера было родительское собрание, мы тоже пришли, но нас не пустили на него, и мы пошли на школьный двор. Мальчишки предложили играть в снежки, мы не согласились, тогда они устроили перестрелку. Мы побежали в школу, а в школе нянечка прогнала нас. И мы придумали бросать в нянечку снежками. Мальчишки прошли через черный вход и бросили несколько снежков в вестибюль. Но нянечка не обратила внимания и продолжала спокойно вязать носок. В конце концов нам надоела эта затея, мы решили идти домой. Я обернулась к мальчишкам, чтобы их поддразнить, но в этот момент над моей головой пронеслись два снежка и в ту же минуту раздался звон оконного стекла. Мы все побежали…
На следующий день первый урок была арифметика. Учительница дала очень трудную задачку. Я перепутала последний вопрос, не поставила в первом вопросе нуля и получила «тройку». Домой я пришла в плохом настроении. Сейчас же вынула тетрадь и порвала ее. Уроки я начала делать на новой…
…В воскресенье мы с мамой и папой поехали на Всесоюзную промышленную выставку. На выставке мы слушали сначала митинг. Мама хотела поднять меня вверх, чтобы я увидела правительство, но я отказалась: во-первых, маме было бы тяжело; во-вторых, я уже не маленькая. Но тут какой-то дядя (в два раза больше меня) предложил поднять меня. Я долго отказывалась. Хоть он и молодой, но поднять девочку, которая весит 45 килограммов, может не каждый. Но он все-таки посадил меня на плечо, и я увидела Хрущева, и Фурцеву, и Микояна. Всех увидела!..
…К нам в четвертый класс пришел новый мальчик по фамилии Орлов. Ему уже одиннадцать лет, потому что один раз он был второгодником. Мне передали, что я ему нравлюсь, и он всем об этом рассказывает. Но я его терпеть не могу. Вчера я написала ему записку: «Васька! Мне все про тебя рассказали. Ты за это еще получишь! Я с тобой и разговаривать не буду!» Придя в школу, я приготовилась к уроку, вынула из дневника записку и попросила Таню: «Отдай, пожалуйста, Ваське!» Получив письмо, Орлов довольно заулыбался. «Подожди, только прочитай!», – подумала я. На переменке он как-то странно смотрел на меня. Никто бы не понял этого взгляда, но я отлично поняла…
…Сегодня Таня пришла в новых туфлях, всем показывала и хвасталась. А на уроке специально выставила ногу в проход, чтобы все видели, какие у нее красивые туфли. А Сашка Карякин, хулиган, который сидит впереди, опустил руку вниз и чернилами незаметно нарисовал на них крестики-нолики. Танька на переменке ревела, учительница велела Карякину стереть все. Он слюнявил носовой платок, тер, но так и не стер до конца. Танька повторяла, что дома ее убьют. Теперь Карякина будут прорабатывать и вызовут его отца, потому что бороться с ним может только отец – так говорит учительница. А Сашка сказал: «Ну и пусть, это чтобы она не хвасталась своими белыми туфлями»…
…Придя домой из школы, я вынула из кармана пучок тонкой резины и сказала: «Ой, там ее на улице жгут, так много, что хоть тысячу таких на рогатки возьми, никто слова не скажет. Там тетка такая добрая, всем разрешает, а мальчишкам и подходить близко нельзя, говорит: «Сейчас как ахну по башке, так будешь знать!»…
…В субботу я надела свое новое зимнее пальто, и мы с мамой пошли гулять. Мы гуляли два часа, и у меня совсем закоченели ноги. Мы вернулись домой, и я села играть на пианино. Я играла с час и спросила у мамы: «Мама, мясо готово?» – «Готово», – ответила она. «Тогда я пойду ужинать», – сказала я, поднимаясь со стула. Потом я выпила чашку ужасно горячего чая и легла в постель. «Мам, принеси мне книгу», – попросила я. Мама принесла мне книгу, и я начала читать. Книга была очень интересная. Я читала ее долго. Потом очнулась, выключила свет и заснула как убитая…
…Сегодня был необычный день, потому что в середине недели был выходной. Я вывела в своей тетрадке: Пятое декабря, среда. Сделав уроки, я села за газету. Моя газета называется «Московский листок» и состоит лишь из одного листа ватмана. Здесь я печатаю результаты Олимпийских игр, стихи и рассказы. Кончив делать газету, я стала писать письмо папе, в санаторий, где он отдыхает. «Вот, каждый выходной пишет!» – сказала мама. «Я сейчас!» – пропищала я. Я писала письмо 15 минут. Докончив письмо, я заклеила конверт и написала адрес: г. Сочи. Санаторий «Новые Сочи», корп. «Б», ком. 360. Потом я пошла на почту, чтобы опустить письмо. На дворе было темно, тихо, морозно. «Как хорошо!» – подумала я».
Я была непоколебимо уверена в том, что летосчисление нужно начинать с года Великой Октябрьской социалистической революции. Все свои философские мысли я высказываю отцу по вечерам во время наших прогулок. Я очень люблю гулять с ним – он всегда внимательно слушает, что я говорю, и никогда не перебивает.
– Октябрьская революция – это же самое великое событие в мире, правда, пап? – начинаю я.
– Да, да, безусловно! – поддакивает отец.
– Нужно было начать новое летосчисление!
– Если ты внимательно посмотришь отрывной календарик над моим письменным столом, ты увидишь, что там всегда написано: такой-то год Великой Октябрьской социалистической революции.
– А почему совсем не перешли на новое летосчисление?
– Неудобно было бы: во всех странах другой календарь.
– Так и им надо было перейти на наш календарь!
– Но революция-то была только у нас!
– Но это – самое великое в мире событие!
– Видишь ли, – мягко говорит папа, не поддерживая моей идеи, – пройдет какое-то время и еще может произойти какое-нибудь великое событие, поэтому лучше придерживаться старого календаря.
Он как-то очень умело наводит на мысль, что не все так думают, как я. Это где-то откладывается в подсознании и в конце концов заставляет задумываться. Когда впоследствии мама ужасалась моим «антисоветским» словам и говорила: «Мы тебя этому не учили!» – я думаю, она была не права. Именно они научили меня – давали в детстве полную независимость и свободу, не навязывая ничьих мнений, думать, сравнивать и действовать самостоятельно и не подчиняться формуле: «Быть как все». Я слышала дома, как слова «советская интеллигенция», «выдвиженцы», «стахановцы» произносились с легким оттенком иронии.
Я болею – у меня ангина. Врачи советуют удалить гланды, но мама почему-то не хочет, говоря, что человеку нужны все органы. Поэтому я часто болею. Это приятно: не надо ходить в школу, хотя я ее очень люблю. Пока. Но все-таки иногда хочется забыть о ней и валять дурака. Описывая детство, ни один писатель, мне кажется, не обошел вниманием это приятное ощущение ребенка.
Я лежу и смотрю на солнце в окне. На улице настоящая зима с поскрипывающим снегом, санками, коньками, с разрисованными морозом окнами. Когда смотришь на этот удивительный узор, представляешь дремучий заснеженный лес, в который Иван Сусанин завел врагов. Февральское солнце, которое уже «повернуло на весну» – так написано в учебнике по географии, – днем растапливает узор, ярко бьет мне прямо в глаза, лежит квадратом на паркете, заливает теплом постель, отчего становится жарко. Я сбрасываю одеяло.
Pulsuz fraqment bitdi.