Дождь медленно затушевывал сад за панорамным окном, ткал серую завесу между Людивиной и внешним миром. Девушка ходила кругами по своей просторной гостиной. Она расставила повсюду зажженные свечи, чтобы вдохнуть в дом немного жизни и что-то противопоставить потопу, и заварила чай с имбирем. Без интереса потыкала телеканалы, а затем включила музыку. Нежный голос Дайаны Кролл согрел душу, и Людивина, сама того не замечая, оказалась перед длинным книжным шкафом. Она рассеянно гладила корешки книг, словно их названия были написаны шрифтом Брайля. Поплотнее закутавшись в шерстяной плед, Людивина склонилась над полкой, где стояла ее коллекция старых комиксов про Тинтина – детское увлечение, – и задумалась, не пойдет ли на пользу небольшое путешествие в прошлое, но тут же поняла, что ей этого совсем не хочется.
Ей было скучно. Она не могла отвлечься от забот и предаться простым радостям жизни. Никаких зацепок по делу не было, поэтому пришлось смириться с тем, что воскресенье она проведет дома, вдали от работы, от своего трупа, от разгадки.
В субботу они с Сеньоном побывали у вдовы Лорана Брака в маленькой трехкомнатной квартире, расположенной в обшарпанном жилом комплексе Корбей-Эсона. Людивина решила, что сама сообщит женщине о смерти мужа, пока Сеньон осматривает плохо убранную гостиную. Вдова много плакала, даже слишком, вслед за ней заплакал и сын, годовалый малыш, который носился по комнате за темнокожим гигантом, пока тот бродил, рассматривая редкие фотографии на полках и в буфете. Будь Сеньон хоть трижды жандармом, он все равно казался мальчику подозрительным. Сеньон предложил приглядеть за малышом и под этим предлогом исчез из гостиной, чтобы изучить другие комнаты.
Успокоившись, укрытая паранджой с головы до пят Малика – так звали вдову – согласилась ответить на вопросы Людивины. Та для начала предложила позвонить родне, попросить приехать и побыть рядом, но вдова отказалась. А жаль: хотя работать при родственниках следователю сложнее, поскольку все пытаются защитить подозреваемого, зато проще узнать правду, ведь все слушают, что он рассказывает, и добавляют что-то свое.
Малика отвечала медленно. Она подтвердила, что муж больше не нарушал закон, что тюрьма его изменила и он стал ответственным отцом семейства. Когда он только вышел на свободу, их познакомил общий друг, а дальше любовь с первого взгляда, свадьба, ребенок. Лоран потерял слишком много времени, растратил драгоценные годы на разрушительную преступную деятельность и хотел наверстать упущенное. Малика едва сдерживала слезы в течение всего допроса, который Людивина постаралась провести деликатно, как того требовал момент.
Лоран Брак работал в компании, продававшей кондиционеры: он их устанавливал. Работу получил благодаря обучению, которое прошел после тюрьмы, ну и некоторым связям. Малика уверяла, что он был трудяга, уходил рано утром, никогда не отказывался от сверхурочных – это им было на руку из-за денег, ведь Малика не работала, занимаясь ребенком.
Она едва не рассердилась, когда Людивина спросила, не был ли ее муж так или иначе связан с людьми, имеющими отношение к наркотрафику. Нет, Лоран не знал даже тех, кто работал в их пригороде. Он ни с кем не общался, понимая, что дурное окружение рано или поздно приведет его обратно в тюрьму. Разорвал связи с прежними друзьями, не побоявшись прослыть дураком и эгоистом. Стал хорошим, честным человеком, прекрасным мужем и отцом, образцовым мусульманином. Отбывая последний срок, Лоран принял ислам. Вера дала ему твердость, которой у него не было, нормы приличия, которых не воспитали родители. Но прежде всего она открыла ему смысл жизни, суть нравственности, и он уже не мог их не замечать. Отныне он сам отвечал за свои поступки – не перед обществом, которое презирал за то, что оно никогда ничего для него не делало, но перед самим Богом, а перед Ним он обязан был быть хорошим человеком.
Непросто было Людивине одновременно проявлять должное сочувствие, сохранять профессиональную отстраненность и набирать на ноутбуке отчет об услышанном. Вдобавок ко всему ей приходилось вежливо заполнять паузы в разговоре, пока крошечный портативный принтер выплевывал листы, которые вдова должна была подписывать.
Внимательно слушая стенания вдовы, Людивина ощутила, что их ведут по ложному следу. Лоран Брак остепенился, это правда, вера преобразила его даже сильнее, чем любовь. И все же, когда они с Сеньоном вышли из квартиры и он спросил, что она думает, Людивина целых три этажа не знала, что ответить. Все было слишком гладко. Малика ни разу не сбилась, все аккуратно описала, несмотря на слезы и переживания, словно заучила рассказ заранее. Сеньон согласился. Квартира показалась ему ширмой. Слишком много религиозных символов: Коран, каллиграфические стихи из Корана на стенах под стеклом, зелень ислама на каждой подушке, каждом лоскутке ткани. Да, Лоран Брак уверовал в Аллаха, но обстановка была слишком нарочитой. Все это напоминало декорации, тщательно отрепетированную пьесу, которую готовились сыграть, как только полицейские переступят порог дома.
Лоран Брак что-то скрывал.
Но Людивина не понимала, была ли его жена соучастницей, или же ей просто вешали лапшу на уши. Сеньон рассмеялся и напомнил, что в этой семье домом управляет жена и что жены частенько держат мужей под каблуком. Если под видом мирного новообращенного мусульманина Лоран Брак скрывал преступную деятельность, Малика не могла об этом не знать – особенно при таких декорациях.
Теперь предстояло изучить доходы семьи Брак, просмотреть распечатки звонков, чтобы узнать, где супруги были днем и вечером в пятницу, допросить работодателя и установить распорядок дня убитого, составить список друзей, проверить, действительно ли он посещал мечеть, расспросить персонал тюрьмы, в которой он сидел, и так далее. Заниматься этим в праздники было непросто, так что Людивина отправила Сеньона и Гильема к женам до понедельника. Они заслужили небольшой отдых.
В субботу вечером Людивина засела в кинозале с ведерком попкорна и посмотрела два фильма, чтобы развеяться.
Но воскресенье тянулось бесконечно, его наполняли скука и раздражение, которое Людивина испытывала из-за того, что не могла продвинуться в расследовании. Жаль, но даже у истины и правосудия имелись рабочие и выходные дни.
Когда закончился дождь, девушка натянула спортивную одежду и больше часа бегала по мокрому асфальту. Горячая ванна после пробежки помогла ей расслабиться. День она завершила, читая в постели роман Алессандро Барикко о человеке, писавшем море… морской водой. Неплохой сюжет.
Утро понедельника Людивина встретила в конференц-зале ПО, где неоновые лампы пытались дополнить чахлый сероватый свет, с трудом пробивавшийся сквозь тучи. Напротив Людивины сидели Сеньон и Гильем. Вошла Магали Капелль, красотка с темной челкой и в обтягивающих джинсах, следом ее команда: Бен, лет сорока, лысый, с вечной сигаретой во рту, и Франк, лет пятидесяти, с военной выправкой, идеальным ежиком волос и ровными короткими усами.
Полковник Жиан закрыл дверь, и совещание началось. Он был крайне требователен как к своей физической форме, так и к стилю руководства. Потирая ладони, Жиан предоставил слово Людивине, чтобы та кратко рассказала о своем дежурстве и о новом расследовании. Когда она закончила, полковник спросил:
– Что у вас с педофилом из Дравея?
Речь шла об основном деле, которым занималась команда Людивины до того, как они нашли труп на железнодорожных путях.
– Гильем готовит ловушку. Он притворился двенадцатилетней девочкой и переписывается с ним на форуме, – ответил Сеньон, который вел расследование. – Тип торопится, хочет с ней встретиться, говорит, чтобы она соврала и прогуляла школу, даже научил ее, как это сделать. У них встреча утром в пятницу, собираются «развлечься».
– Прекрасно. Капелль, что у вас?
– Все то же групповое изнасилование двух подростков, полковник. И еще поджог склада одежды в Мо.
– Как успехи?
– По поджогу надо допросить нового свидетеля, но могу передать досье в отдел по вопросам причинения вреда имуществу. Людо согласится, мы вместе работаем над этим делом с самого начала, хотя я и взяла его себе из-за нелегальной работницы, которая получила серьезные ожоги. А вот с изнасилованием дело застопорилось, они всё отрицают, девочки не сразу пошли в полицию, так что нет никаких биологических материалов. Иными словами, будет непросто. Мы еще раз опросим всех по кругу, может, удастся кого-нибудь расколоть.
Жиан и бровью не повел, слушая отчет о педофилии, групповом изнасиловании, поджоге и даже убийстве. Он кивнул, явно испытывая гордость за своих ребят:
– Продолжайте работу. Мы снова все обсудим в середине недели. Дабо, поскорее заканчивайте с педофилом и займитесь убийством на железной дороге. Ванкер, расследование ведете вы.
– Да, полковник, – отозвалась Людивина.
– Если понадобятся дополнительные силы, я проверю, как идут дела у группы Капелль, а еще попробую освободить Ива и его ребят. Но не обещаю.
– Думаю, мы и втроем справимся, полковник, – успокоила его Людивина. – Ив собирает сведения об обороте наркотиков в районе, где жил Лоран Брак, он нам обо всем доложит. Если мне понадобится помощь, я вам сообщу.
В дверь постучали, и в зал заглянула секретарша ПО:
– Полковник, вам звонят из Леваллуа, говорят, дело срочное.
На этом собрание завершилось, и все разошлись.
Войдя в кабинет, Людивина направилась было к своему месту, но заметила новую игрушку из киндер-сюрприза: та стояла в шкафу ниже всех. Она развернулась к Сеньону и Гильему:
– Кто из вас? Я должна знать, меня это страшно бесит.
Сеньон поднял руки перед собой в знак того, что он ни при чем.
– Мы все время были с тобой, – заметил Гильем.
Людивина двинулась в коридор, чтобы допросить Магали и ее соратников в соседнем кабинете, но наткнулась на мощный торс и отлетела назад. Сильная ладонь удержала ее за руку, не дав упасть.
В дверях – против света, спиной к окну – стоял мужчина. Сначала Людивина увидела лишь нависающую тень, потом проявились художественно взъерошенные волосы, квадратный подбородок, широкие плечи. Затем донесся брутальный запах его парфюма. Не пошлый одеколон, а сложный аромат, тяжелый амбровый и в то же время утонченный.
– Вы, должно быть, лейтенант Ванкер, – послышался хрипловатый, но приятный голос.
– Да-да, – пробормотала она, восстановив равновесие и освобождаясь от хватки. – А вы кто?
Обычно жандармов предупреждали, если кто-то должен был прийти в казарму в связи с тем или иным расследованием ПО. Никто не мог подняться сюда без разрешения и объявления. К тому же, чтобы добраться до их кабинета, нужно было миновать несколько электронных дверей. Этот человек был явно не со стороны.
– Марк Таллек.
Все собравшиеся в замешательстве рассматривали друг друга. Незнакомцу было лет тридцать, темно-каштановые волосы, нарочито небрежная прическа и легкая небритость, тонкий нос, внимательные глаза. Одет он был в поношенную парку цвета хаки, рубашку с воротником-стойкой и обтягивающие джинсы. Он напоминал модель, рекламирующую брендовую одежду, разве что не слишком красив – зато очень харизматичен. Само очарование. Осознанный природный шарм.
– Вас не предупредили? – спросил он.
– Еще нет… Чем мы можем помочь?
Легкая улыбка придала Марку Таллеку почти дружелюбный вид.
– Все немного не так.
Он запустил руку во внутренний карман парки, вытащил черный кожаный бумажник, раскрыл его и показал удостоверение.
– ГУВБ10. Это я могу вам помочь в деле Лорана Брака.
Сеньон скрестил руки на широкой груди, Гильем поудобнее устроился в кресле, а их начальница ретировалась в свой угол, подальше от вновь прибывшего.
Людивина переваривала услышанное. ГУВБ. Это сокращение всегда вызывало у нее тревогу. Нечто, скрытое туманом, синоним произвола правосудия. Мутная организация, которая использует некие неочевидные методы и о которой ходят самые невероятные слухи. Спецслужба.
– Меня ни о чем не предупреждали, – наконец заявила Людивина, взяв себя в руки.
Она так и не поняла, что ее поразило больше – присутствие в кабинете сотрудника спецслужбы или его ошеломляющее обаяние.
– Утром мое начальство предупреждало вашего полковника. Позвоните ему.
– Откуда вы знаете, что мы занимаемся Лораном Браком? – спросил Гильем.
– Мы за ним наблюдали.
В комнате воцарилось молчание, лишь телефонный звонок где-то в соседнем кабинете свидетельствовал, что время все еще идет.
– Вы следили за ним, когда его убили? – нарушила молчание Людивина.
Марк Таллек захлопнул дверь и, сунув руки в карманы парки, встал посреди кабинета.
– Вы уверены, что это убийство? Вы исключили версию о самоубийстве?
Людивина скривилась, нервно постукивая коротко остриженными ногтями по краю стола. В конце концов она кивнула:
– Господин Таллек…
– Называйте меня Марк.
– Вы вот так заявляетесь и спрашиваете, как там наше расследование. Не представились, ничего не объяснили. Простите, но так не пойдет.
Взгляд Марка Таллека переметнулся со стены, которую он изучал, на следователя. В его глазах было что-то странное. Что-то тревожащее. То ли блеск, то ли сила, то ли резкость – девушка никак не могла понять.
Зазвонил телефон на столе Людивины. При каждом звонке она лишь моргала, и Марку Таллеку пришлось жестом призвать ее взять трубку. Полковник Жиан был краток: он властно сообщил, что с минуты на минуту явится некий Марк Таллек, она должна быть с ним учтивой и послушной. «И называть „мой повелитель“», – чуть не добавила Людивина в порыве дерзости, но сдержалась. Начальник все-таки. ГУНЖ11 и Леваллуа, где располагалось ГУВБ, просили полного сотрудничества, и по тону полковника Людивина поняла, что не просили, а требовали. О расследовании предупредили даже ОЖБТ12. Когда Людивина повесила трубку, Марк Таллек сделал глубокий вдох, и его бесстрастное лицо вдруг озарилось вежливой улыбкой.
– Прошу прощения, что все происходит без соблюдения формальностей и так быстро, но этого требует ситуация. Начну сначала: меня зовут Марк.
На этот раз он протянул руку всем следователям, Людивине – в последнюю очередь.
– Почему ГУВБ интересуется Лораном Браком? – спросила она безо всяких приветствий.
– Что ж, давайте я все объясню, – кивнул Марк. – Мы следим за ним всего несколько месяцев. Брак какое-то время сидел в тюрьме Френа. Там он принял ислам, причем выбрал не обычный умеренный, а самую радикальную ветвь. Вы знакомы с этой темой?
Людивина, а следом за ней Сеньон покачали головой.
– Если коротко, – продолжил Марк Таллек, – салафиты – это мусульмане-сунниты, фундаменталисты, которые требуют вернуть изначальный ислам, «жесткий», как сказали бы мы с позиции западных представлений о мире. Эти салафиты в основном квиетисты, они суровые, несгибаемые и, скажем так, архаичные, но не одобряют движения, проповедующие насилие. Нас же интересуют те, кто стремится участвовать в политической жизни. Они могут налаживать связи с радикальными салафитами – революционерами, джихадистами или, как мы их называем, террористами. Во французских тюрьмах много салафитов, их строгое учение набирает там популярность. Оно закладывает основу, устанавливает правила и дает четкое видение мира тем, у кого этого нет. Структурирует, вселяет уверенность, направляет. Наша задача – определить тип фундаментализма. Если это квиетисты – а таких большинство, – мы, как правило, следим за новообращенными, но нам они не так интересны. Да, это крутые ребята, но они «воспитаны» в ненависти к салафитам-революционерам, которые сбились с пути истинного. Если же заключенный исповедует политизированный салафизм, а то и джихадизм, то мы берем его под пристальное наблюдение. Проблема, конечно же, в том, что самые радикальные исламисты в ожидании своего часа скрываются под маской квиетистов.
– Разве фундаментализм не запрещен? – удивился Гильем.
– Не совсем. На первом месте у нас свобода слова и вероисповедания. До тех пор, пока слово не разжигает ненависть и не призывает к насилию. Насколько мне известно, католики-фундаменталисты тоже не запрещены, хотя они выступают против абортов и равноправия сексуальных меньшинств, хотят, чтобы женщины знали свое место и люди считались потомками не обезьян, а Адама и Евы. Во Франции около пяти процентов мусульманских культовых учреждений салафитские, а это совсем немного.
– Это на сколько мечетей?
– Мечетей или молельных домов порядка двух с половиной тысяч. При этом католических церквей и соборов около пятидесяти тысяч, и сразу понятно, что рассуждения тех, кто считает, будто во Франции религиозные устои пошатнулись, примерно ни о чем.
– И при чем же здесь Лоран Брак? – вмешалась Людивина.
– Классическая тюремная история. Салафитские вербовщики очень хитры. Они отбирают самых уязвимых, одиноких и устраивают своей мишени неприятности. Когда парень доходит до точки, они приходят к нему, словно добрые самаритяне, берут под крыло, успокаивают, оберегают и заодно промывают мозги. Постепенно он становится одним из них. Несколько лет в тюрьме длятся вечно, если и днем и ночью вы постоянно чувствуете угрозу. Без защитника, без семьи слабые не выдерживают. Но братья салафиты готовы им помочь и показать, как стать таким же сильным, как они, благодаря религии. Их жертвы – парни без внутреннего стержня, часто выросшие без отца, те, кому не на кого равняться, у кого нет ориентиров и представлений о границах дозволенного, кто не видит смысла в жизни. Братья показывают, что ислам может дать все: жизненный путь, правила, – нужно лишь верить и действовать, а все пробелы заполнит религия. Человек принимает ислам, потому что наконец-то чувствует, что живет, что обрел свое место, что весь мир выстраивается по его новой вере. А когда он выходит на свободу, все продолжается. Ему находят работу, а если он не женат, то и жену, и парню кажется, что у него наконец есть семья, есть кодекс поведения и цель в жизни, а государство ничего для него не делало и лишь пыталось сломать. Ну и вот.
– Как вы вышли на Брака? – спросил Сеньон.
– Сопоставили факты. Его имя было в списке заключенных, которых посещал один влиятельный имам под слежкой. Правда, Брак был мелкой рыбешкой в океане, и мы решили, что нет смысла его трогать. Но три месяца назад мы вышли на человека, который из-за границы вел агрессивную пропаганду ислама в интернете. Прошерстив комментарии к его роликам, мы вышли на Лорана Брака под псевдонимом. В итоге у нас оказался новообращенный мусульманин скорее радикального толка, который ходит к имаму, не слишком сдержанному в высказываниях, и постит одобрительные комментарии к роликам вербовщика-салафита, близкого к джихадистам. Для нас это означало, что он перешел на другую сторону. Поэтому мы решили за ним следить.
– Физически? – поинтересовался Гильем.
Марк покачал головой:
– Нет, для этого у нас нет людей. У нас больше двадцати тысяч фигурантов «дела S»13, из них больше половины связаны с радикальным исламом. Мы не можем приставить целую команду к каждому, нас просто завалило. Для постоянного наблюдения за одним подозреваемым требуется около двадцати человек – вот и считайте. За Лораном Браком установили базовое наблюдение: отслеживали цифровой след, то есть точечно проверяли звонки, смотрели, посещает ли он сайты радикальной направленности, что пишет, что ему нравится, иногда вели полевые наблюдения, выясняли, как он связан с другими опасными людьми, составили общий портрет его окружения и определили его место среди известной нам части салафитской вселенной. В общем, его имя есть у нас в базах данных. Если оно всплывает, мы начинаем беспокоиться, а если все тихо, то просто время от времени проверяем, как у него дела. Это лучшее, на что мы способны, учитывая наши средства.
– То есть вы не знаете, где Брак был в четверг и пятницу на прошлой неделе? – подвела итог Людивина.
– Я могу проверить его звонки, но вы наверняка уже сами это делаете.
– Опять звонки… – разочарованно выдохнул Гильем.
– Хорошо, значит, Лоран Брак есть в ваших базах, – продолжила Людивина. – Но как вы так быстро вышли на нас?
– За последние два дня вы связались с кучей людей, перерыли все возможные досье, так что, можно сказать, у нас сработал сигнал тревоги. Поэтому я здесь. А теперь я задам главный вопрос: его убили?
– Расследование еще идет, – уклончиво ответила Людивина, которой никак не удавалось расслабиться в присутствии Марка.
Она ненавидела, когда в ее работу вмешиваются извне, особенно без предупреждения. В таких случаях ей казалось, что за ней самой следят.
Марк Таллек кивнул со скептическим видом:
– Послушайте, я не хочу висеть у вас на шее мертвым грузом. Давайте начистоту: это ваше расследование и музыку заказываете вы. Я здесь для того, чтобы с вашей помощью понять, что случилось с Браком. Как только я пойму, что все это никак не связано с работой нашей службы, я исчезну, и вы обо мне больше не услышите. Годится?
– Хотите сказать, это не просто визит вежливости? Вы остаетесь здесь, с нами? – изумился Сеньон.
Таллек обнажил зубы в хищной улыбке.
– И буду рядом днем и ночью, – ответил он. – Я ваш новый любимый коллега.
– Мне с самого утра все твердят про Леваллуа. Там располагается ГУВБ? Если ваше начальство договорилось с моим, остается лишь подчиниться, – подытожила Людивина. – С другой стороны, вы и сами заметили: у нас тут тесно, свободного стола нет, так что вам придется самому искать себе рабочее место.
Улыбка Марка Таллека из циничной стала просто приятной.
– Я умею быть незаметным.
Людивина в этом усомнилась.
Ей не нравилось, когда ее к чему-то принуждали, но еще больше она ненавидела, когда ее считали дурой. Неужели ГУВБ отправляет агентов на место происшествия, как только исчезает фигурант «дела S»? Можно следить за расследованием со стороны, можно требовать подробные отчеты, но Людивина чувствовала, что ей чего-то недоговаривают. Спецслужбы, религиозный фанатизм и его серые зоны – все это не к добру.
Это дело пахло все хуже.