– Ты опять на меня орешь! – у Таньки обиженно дрожит голос.
– Как не орать-то? Вчера ты умотала на ногти, сегодня тебе надо стричь волосы и обязательно в тот момент, когда надо забирать сына из сада.
– Знаешь, как сложно попасть к хорошему мастеру? Я, между прочим, заранее записывалась! Еще в ноябре. И то уже мест не было!
У меня сейчас нервный тик начнется:
– То есть, ты уже месяц назад запланировала этот поход?
– Да, любимый.
– Так какого хрена сегодня утром не предупредила об этом, когда я тебя спросил, заберешь ли ты ребенка?! Ты мне что ответила? Напомнить?
Эта зараза клятвенно заверила меня, что все сделает, а я, дурак конченый, еще подумал: надо же решила стать путной мамашей. Ага! Размечтался.
– Не ворчи, Котик. Я просто запамятовала.
Ненавижу, когда она начинает использовать уменьшительно-ласкательные прозвища. Всякие там котики, зайчики, солнышки. К ребенку бы лучше так обращалась, а то, как к постороннему: Сергей. И все.
– Так ты заберешь его? Или мне звонить няне.
Мысли о том, что надо позвонить в салон, у нее просто не возникает.
– Заберу.
Бросаю трубку и устало тру виски. Не знаю, насколько еще меня хватит. Я реально на грани, очень хочется послать все к черту и поменять, наконец, свою жизнь. Начать все заново.
Я заканчиваю дела и еду в детский сад немного раньше обычного. Убеждаю себя в том, что так просто вышло, но на самом деле понимаю – делаю это, чтобы иметь возможность пройти по саду и узнать, где работает новая сотрудница.
У меня все мысли только о Жене. Я как одержимый маньяк снова начал высматривать ее в толпе, прислушиваться, надеясь услышать родной голос, а мысль о том, что возможно снова встречу ее в детском саду отзывалась таким бешеным сердцебиением, что не хватало воздуха.
Оказавшись в садике, я не иду сразу на группу, как это делал всегда. Нет. Я зачем-то прохожусь по этажу, украдкой заглядывая за каждую дверь, слушаю, принюхиваюсь, в надежде уловить знакомые духи.
Так глупо. И конечно-же безрезультатно. Я ее не нашел, но зато на втором этаже наткнулся на бдительную воспитательницу:
– Молодой человек! – зычно произнесла она, натренированным воспитательским голосом, от которого захотелось вытянуться по струнке, – что вы здесь делаете?
– Я…э…
А что я, собственно говоря, действительно делаю?
– У вас документы есть?
– Да, конечно, – лезу в карман и достаю паспорт с правами, – вот.
Она заглядывает туда одним глазом, даже не читая, и снова повторяет вопрос:
– Так что вы здесь делаете?
– Смотрю оснащение групп, – выдаю первое, что приходит в голову.
– С какой целью?
– У меня сын на Колокольчиках. Вот думаю, чтобы им туда прикупить, но идей нет. Ходил, присматривался.
– Так спросили бы у Ольги Алексеевны, она вам скажет, что нужно.
– Сюрприз хотел сделать, к Новому году.
Взгляд педагога немного потеплел.
– Очень приятно, когда родители понимают, что сад надо поддерживать. Это же все для их детей, а не для кого-то.
– Я тоже так думаю. Всегда приятно помочь, тем более, когда видишь, как стараются педагоги.
– У нас очень хороший коллектив. Все воспитатели ответственные, опытные, с горящими сердцами.
– А молодых-то не берете что ли? – спрашиваю в шутку, выводя разговор в нужное русло.
– Были бы еще они. Эти молодые. Их сейчас не затащишь работать ни в сад, ни в школу. Ответственность большая, нервов много, а зарплата скромная. Вот и не идут они.
– Совсем не идут?
– Бывают. Но обычно не выдерживают испытательный срок. Так что, молодняк у нас нынче – редкость.
– Неужели вообще никого нового не приходило в последнее время?
– В этом месяце – никого. На собеседование придут, пообщаются и сбегают. Мне, кстати, тоже пора бежать. Хорошего вечера. Не забудьте у Ольги Алексеевны спросить про подарок.
– Непременно. До свидания.
Мне еле удается скрыть разочарование. Новых сотрудников нет. Значит, Женя не стала здесь оставаться, а я так надеялся ее увидеть…
Недовольную рожу приходится оставить за дверью. Прячу разочарование, раздражение и другие ненужные чувства и захожу в раздевалку:
– Здравствуйте.
Ольга Алексеевна развешивает на доске детские рисунки, одним глазом посматривая на ребят. Я украдкой кошусь на шедевры и облегченно выдыхаю: хорошо, что это простые снежинки, а не портрет мамы, а то бы Серега там такого наваял, что хоть стой, хоть падай.
– Добрый вечер, – улыбается она, – сегодня тоже решили забрать?
– С работы просто сбежал. Как там мой хулиган?
– Прекрасно. – она заглядывает в группу и зовет, – Сережа, за тобой пришли.
– Папа, папа! – сын убирает на место коробку с мозаикой и бежит ко мне, а группе снова остается одна девочка, с белым хвостиком на макушке. Мне почему-то становится за нее обидно. Интересно, где ее непутевый папаша? Мог бы тоже пораньше забрать свою девочку, как и все остальные.
– Маришка, пойдем тоже одеваться? – предлагает воспитательница, – погода хорошая, снежок на улице. Пока гуляем, мама придет.
Девчонка тут же расцветает, торопливо запихивает игрушки на полки и бежит в раздевалку.
Ее ящичек через один от Сережиного. Пока они сидят рядышком и натягивают колготки, я решаю пообщаться с педагогом насчет подарка. Надо действительно сделать доброе дело и купить детям новых игрушек.
– Ольга Алексеевна, я тут подумал, надо бы нам обновить игрушки? Что скажете?
Она сначала смотрит на меня немного недоверчиво, видать, ожидая подвоха, но потом понимает, что я не шучу, и ее глаза загораются:
– Было бы неплохо.
– Вы мне скажите, что надо. Я привезу.
Она тут же начинает охать и суетится, перечисляя названия, которые я никогда раньше не слышал и вряд ли запомню. Увидев недоумение в моем взгляде, шлепает себя ладонью по лбу:
– У меня же список есть, с фотографиями, как раз к родительскому собранию готова, – говорит и убегает в спальню, а я остаюсь наедине с двумя детьми.
– Пап, это Марина, – гордо говорит мой парень, – мы с ней друзья.
– Молодцы.
– Она очень красивая, да?
Девочка поднимает на меня взгляд, немного смущенный, робкий, полный какой-то потаенной надежды.
– Очень, – я не лукавлю. Девочка действительно очень милая. На щеках ямочки, хвостик этот смешной, розовые щечки и губы бантиком.
Сын все щебечет и щебет, рассказывая о своих успехах, а я почему-то зависаю на его подружке. Наблюдаю за тем, как она самостоятельно одевается – выворачивает свитер, высунув от усердия язык, сама натягивает дутые штаны.
Только когда доходит очередь до шапки – путается, не справляясь с веревочками. Заглядывает в группу, в поисках воспитателя, но Ольга Алексеевна все еще в спальне, ищет заветный список. После этого нерешительно смотрит на меня.
– Давай завяжу? – с улыбкой предлагаю свою помощь.
Марина кивает и с самым серьезным видом подступает ближе. Я присаживаюсь рядом с ней на корточки и аккуратно завязываю.
Все это время она, не отрываясь, смотрит на меня. У этой девчонки глаза такого глубокого, синего цвета, что кажется, будто тонешь в океане. Такие же были у моей матери. Я даже немного зависаю от этого взгляда.
Магия рассыпается, когда в раздевалку возвращается Ольга Алексеевна
– Вот, возьмите, – протягивает мне список, – будет здорово, если получится купить что-то из этих игрушек.
Я не глядя, запихиваю бумажку в карман.
– Сделаем, не переживайте.
– Пап, и мне шапку завяжи, – просит Сережка.
Одеваю его, помогаю забраться в комбинезон, и мы уходим, только напоследок я не могу удержаться и оборачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на Маринку.
Девочка сморит мне вслед, как маленький волчонок, а потом отворачивается.
Уже в машине Серого Волчка пробивает на поболтать:
– Пап, а мы будем елку наряжать?
– Будем, в выходные.
– А Дед Мороз придет?
– Куда же он денется. Конечно, придет.
– А подарки будут?
– Будут.
– Много? – глазенки горят.
– Все зависит от того, как ты себя вел в этом году, – с усмешкой смотрю на него в зеркало заднего вида.
Парень сосредоточенно кивает:
– Я старался.
– Значит, все будет. И Дед Мороз и елочка, и подарки.
Мне бы то же подарочек. Всего один – услышать Женин голос.
– Посидишь минуточку? Я позвоню, – выхожу из машины и набираю ее старый номер. По памяти. Все эти годы я старался его не вспоминать, а тут цифры сами всплыли. Я не уверен, что она ответит, даже не знаю, рабочий ли еще номер, но все равно жду, трепетно прислушиваясь к тишине. Гудков так и нет.
Черт…
– Позвонил? – сыну как всегда любопытно, что я делаю.
– Да. Только не ответили, – горечь все-таки проскакивает в мой голос, и Сережка ее чувствует.
– Тебя обидели?
– Нет, Сереж. Это я обидел…одну очень хорошую девушку.
– Зачем? – искренне не понимает он.
Хочется сказать: затем, что я дурак. Но это было бы неправдой.
– Затем…чтобы спасти. Ее и еще кое-кого.
…Кое-кого маленького и очень любопытного.
– Значит, она не будет обижаться. Ты же хорошо поступил.
– Она об этом не знает.
Сын озадаченно замолкает. Все слишком сложно. Такая головоломка еще не для него. Он размышляет над этим всю дорогу до дома и выдает самый очевидный вариант:
– Ты ей все расскажи, и она перестанет сердится.
– Я подумаю, – с натянутой улыбкой киваю ему и помогаю выбраться из машины.
Как расскажешь? Если руки до сих пор связаны? Да и нужны ли ей эти разговоры? Столько лет прошло, у нее наверняка появился хороший мужчина, который любит ее, уважает, а не ведет как конченый придурок безо всяких на то причин.
Мы поднимаемся домой. Раздеваемся, моем руки и идем на кухню. Я уже не рассчитываю на то, чтобы найти там что-то съестное, но к горе грязной посуды и сожженному чайнику оказываюсь не готов.
Чем эта овца здесь занималась?!
– Иди-ка посмотри мультики, а я пока порядок наведу, – выпроваживаю сына в комнату, а сам тянусь за телефоном. – Давай, малыш. Я тебя позову.
Он убегает к телевизору и уже через минуту оттуда доносятся голоса персонажей и музыка. Иду следом и аккуратно смотрю в просвет между дверью и стеной: сын сидит на кресле и как зачарованный смотрит в экран, не замечая ничего вокруг.
Я звоню жене. Раз пять. Она не торопится отвечать, и это заводит меня все сильнее. Поэтому, когда в трубке раздается ее сахарное «да, любимый» меня уже несет:
– Ты что здесь устроила? Что за погром?
– Не ругайся. Просто я очень торопилась, вот и не успела убрать.
– Не успела поставить посуду в посудомойку и вытереть со стола? А с чайником что? Болтала по телефону и забыла про него?
В ответ оскорбленное молчание.
– В общем так, я пальцем к этому срачу не притронусь – придешь, будешь убирать. И мне плевать на твои маникюры-педикюры.
Она что-то там гундит, но я сбрасываю звонок. Меня трясет от одного ее голоса.
Танька возвращается часа через два. Вся такая надутая, разобиженная и сразу с претензиями:
– Ты испортил мне все новогоднее настроение. Я даже не стала пить кофе у мастера.
Зашибись, настроение ей испортили, да еще и без кофе остаавили. Бедняга.
– Переживешь. Иди, срач тебя ждет.
У нее в немом изумлении вытягивается лицо. Похоже, она думала, что я поворчу и все сам уберу. Нет, дорогая моя, не уберу.
– Сейчас?
– А когда же еще? Хочешь, чтобы это всю ночь простояло?
Татьяна оскорбленно поджимает губы, швыряет полушубок на вешалку и проскакивает мимо меня на кухню.
– Давай, просто купим новый чайник.
– Давай, вообще посуду каждый раз выкидывать и новую покупать.
Боже, я не понимаю, почему у нас идет такой разговор. Мы как глухой, с немым. Не видим, не слышим друг друга. Какая это семья? Какой смысл жить в этой клетке?
– Я и не знала, Орлов, что ты такой крохобор!
– Ты вообще обо мне мало знаешь.
Дело, конечно, не в деньгах, а в том, что задолбался жить в свинарнике. Задолбался смотреть на то, как она малюет свою физиономию, но не может поиграть с сыном. Я вообще задолбался, от всего.
– Конечно, куда мне до великого и ужасного тебя. Ты же у нас такой весь из себя деловой, только указания можешь раздавать да требовать!
– Все сказала? Вперед, – киваю на посуду.
– И вообще с какого хрена, ты решил, что это я должна все убирать.
– Сама нагадила, сама и выгребай. Или ждешь уборщиков?
– Мам? Пап? – раздается дрожащий голо Серёжи, – вы ругаетесь?
– Чего вскочил? Иди спать! – рявкает Танька, – без тебя проблем хватает.
Одариваю ее таким взглядом, что она затыкается, и присаживаюсь на корточки рядом с расстроенным сыном
– Сереж, все хорошо. Мы просто…обсуждаем. Иди, ложись, я сейчас к тебе подойду.
У него дрожат губы, и в глазах стоят слезы. Жалко его, аж воздух из груди выбивает. К черту Таньку. Беру сына на руки и иду в спальню
– Мы не договорили, – шипит эта дура, увязавшись следом за мной.
– Уложу, приду.
– Как же, придешь ты. Сейчас час с ним просидишь.
– Сколько надо, столько и просижу.
– Лучше бы жене столько времени уделял.
– Все. Ушла. Живо, – закрываю дверь у нее перед носом.
– А знаешь, что Орлов? – она не унимается и ломится следом за мной, – Я хочу развестись с тобой! Да, не смотри так на меня. Мне осточертела твоя кислая морда. Надоело, что ты каждый день возвращаешься домой и что-то от меня требуешь, а сам ни поцеловать не можешь, не обнять. Я вообще, для чего за тебя замуж выходила?
– Это ты меня спрашиваешь? Я тебе сразу сказал, что ни черта не получится.
– Я не хочу гробить свою жизнь на тебя. Понял, придурок?! Завтра же подам на развод и катись на все четыре стороны.
– Без проблем, – соглашаюсь, – давай сразу обсудим график общения с сыном.
Это единственный вопрос, который волнует меня в этом прекрасном браке.
– График общения? – смеется она, – размечтался. Или может ты думаешь, что я стану таскаться с ним, пока ты своей личной жизнью заниматься будешь. Как бы не так. Я не собираюсь все взваливать на свои плечи и облегчать тебе существование. Так что с собой заберешь. И сам будешь разбираться и с садиками этими сраными, и болезнями его вечными, и с капризами. А мне на хер все это не упало. Я жить хочу! Свободно и легко! А не барахтаться вот в этом всем, – широким жестом обводит комнату.
– Без проблем. Подавай свое заявление.
Я только за. Это лучший подарок, который она может мне сделать.
– Думаешь, не подам? – тут же заводится она, – думаешь, так и буду терпеть твое пренебрежение и равнодушие?
– Не терпи.
– Тебе вообще на меня плевать! – из ее глаз катятся крупные слезы. Надо сказать, очень профессионально катятся, чтобы тушь не смазать, – а я ведь тебя люблю!
– Угу, – киваю и выпроваживаю ее из комнаты, – спокойной ночи!
Сережка лежит в кровати, укутавшись одеялом до самого верха, только глазенки испуганно блестят.
– Пап, – шепчет он, когда я укладываюсь рядом с ним, – ты уйдешь, а меня оставишь здесь?
– Ты что, куда ж я без тебя. Пойдем вместе.
– Как же мама?
Маму бы лучше вообще изолировать, чтобы не пугала сына. Я даже представить не могу, что творится у него сейчас в голове творится, и в душе. Как должно быть больно и страшно, когда самый важный человек в его жизни ведет себя как последняя дрянь.
– Мама будет тебя навещать.
«Крайне редко» – добавляю про себя.
– А дедушка?
– И дедушка тоже.
От этого персонажа, к сожалению, никак не избавишься. Танин отец – Бойков Геннадий Александрович человек при больших деньгах. Жесткий и беспринципный, с тяжелым характером и связями как в структурах, так и в бандитских кругах. Именно он мне тогда, пять лет назад, так яйца выкрутил, что пришлось жениться на его дорогой доченьке. Одно в нем радует – внука действительно любит.
– Где мы будем жить? – мужественно спрашивает он, – на улице?
– Конечно, нет, Сереж, – усмехаюсь я, – у меня квартира есть.
– У меня будет своя комната? – этот вопрос волнует его больше всего.
– Будет. Большая, светлая. Мы купим тебе туда двухъярусную кровать с пиратским домом, большой шкаф для игрушек и шведскую стенку.
– Можно, я ребят в гости позову?
– Когда обустроимся – непременно позовешь.
– И Маришку?
– Конечно. Куда же без Маришки.
Я снова вспоминаю глаза этой девочки и снова колет куда-то в солнечное сплетение.
– Все, Сереж, спи. Завтра у нас с тобой много дел.
Он послушно закрывает глаза и отворачивается к стеночке, а я продолжаю таращится в темноту, все еще не веря, что завтра жизнь начнет меняться.
Спустя полчаса, когда сын уже засыпает и меня самого клонит в сон, дверь в комнату резко открывается:
– Орлов! – произносит она во весь голос, – я заколебалась тебя ждать! Ты же сказал, что уложишь его и выйдешь!
Шиплю от злости, рывком подрываюсь с кровати и в два шага оказываюсь рядом:
– Что ты орешь!
– Хочу и ору, – нагло произносит она.
Я принюхиваюсь:
– Ты что, пила?
– Да! Стресс запивала.
Капец, блин. Она как налижется, так вообще неадекватная становится. Хватаю ее под локоть и вытаскиваю из детской, тихо прикрыв за нами дверь.
– И вообще, – отталкивает меня, – я к тебе зашла, только чтобы сказать, что еду к девочкам в клуб. И кстати, милый, ты знал, что заявление о расторжении брата можно подать онлайн? Я уже подала.
Смотрит на меня с таким триумфом, будто уделала по всем фронтам, и я прямо сейчас должен упасть на колене и зарыдать.
– Ну, ок, – жму плечами, – дверь запрешь, когда уходить будешь.
– Скотина, ты, Орлов! Слышишь?! Скотина!
– Хорошо повеселиться, милая, – делаю под козырек и ухожу обратно к сыну.
Выходные я хочу потратить на дом, Маришку и хорошее настроение, а никак не на мысли о боссе, оказавшемся извращенцем и козлом. Пусть катится к черту. Я ночью проревелась хорошенько, подушку слезами промочила насквозь, зато успокоилась и приняла действительность. Надо искать новую работу. Да, неприятно. Да, страшно. Но не смертельно. Справлюсь. Другие же как-то справляются?
Утром я вскакиваю за час до Маринки, и решаю воспользоваться этим временем с пользой и удовольствием. Принимаю контрастный душ, а потом сижу на подоконнике и пью кофе, наблюдая за тем, как за окном лениво кружится снег.
Интересно, чем сейчас занят Денис? Еще нежится в постели с любимой женой? Или уже встал и играет с сыном?
Эта мысли, как всегда, приходят внезапно и причиняют боль. После того, как снова его увидела, у меня будто заново все раны открылись. Пожалуй, сад тоже надо новый искать. Чтобы больше вот так не сталкиваться, не мучать себя. И вообще переезжать на другой конец города. А еще лучше в другую страну, туда где не будет шансов случайно столкнуться на улице.
– Мама, – из комнаты доносится голос Маришки.
Я проворно соскакиваю с подоконника, чтобы не показывать ей дурной пример, ставлю кружку в раковину и иду к дочери.
– Мой зайчик проснулся, – глажу ее по животику, когда она тянется. Она вся такая теплая и румяная ото сна, что меня затапливает непередаваемая нежность. Я целую ее в макушку и прикрываю глаза, потому что иначе не справиться с подкатывающими слезами, – давай вставать?
– Мультики будем смотреть?
– Нет, Мариш. У нас сегодня с тобой большие планы. Сейчас съедим самую лучшую кашу на свете.
– С мордочкой?
– С мордочкой, – киваю я. Ей нравится, когда я на манке вареньем рисую глазки, нос и рот, – потом будем разбираться в шкафу и выбрасывать старье. А потом поставим елку.
– Елку! – радостно кричит она и скатывается с кровати, – побежали!
– Не так быстро торопыжка. Сначала умываться и чистить зубы.
Я контролирую то, как она управляется с зубной щеткой, умываю ее, и мы идем на кухню. Пока она копается в каше, я успеваю выпить еще одну кружку кофе, а заодно навести порядок и протереть пыль.
Потом мы перебираемся в прихожую. Я раскрываю створки шкафа и начинаю безжалостно вытряхивать все старье, которое давно не одевала. Какие-то курточки, о существовании которых я уже давным-давно забыла, устаревшая обувь, растянутые свитера из разряда «вдруг пригодится». Не пригодились. Значит в помойку.
Маринка, сначала хмуро наблюдает за моими действиями, а потом решает помочь. Я только успеваю вытаскивать из мусорных пакетов хорошие вещи, от которых она пытается меня избавить. Видя, что ее диверсии не имеют успеха, она переходит в свою комнату и начинает разбирать игрушки.
В общем утро мы проводим очень весело и продуктивно – в коридоре стоит целая вереница пакетов на выброс.
Пока Марина спит после обеда, я мою полы и навожу порядок, быстренько замешиваю тесто на пирог и собираю старенькую искусственную елку. Высокую, почти до потока, немножко потрепанную, но очень любимую.
На этом хорошее заканчивается…
Дальше все одно к одному и по нарастающей.
Сначала у соседей сверху прорывает трубу и нас заливает в туалете. Пахнет канальей. Пока я бегаю туда-сюда, пытаясь все убрать и минимизировать урон, у меня подгорает пирог в духовке. Теперь к вони из туалета примешивается запах гари и дымовая завеса. Я отскабливаю пригоревший пирог – умудряюсь порезать палец. Зеленки нет, йод, как назло, закончился, поэтому бегу в ванну, туда, где у меня хранится лимонный спиртовой лосьон и обрабатываю им рану. Пластыря тоже нет, приходится обматывать палец салфеткой.
Тут в комнате что-то падает и раздается звон бьющегося стекла. Перепугавшись до смерти, я бегу туда:
– Марина!
Оказалось, что она решила продолжить наряжать елку…и уронила ее.
Стеклянные игрушки разлетаются вдребезги. Маринка пугается и начинает реветь, а потом замечает мой окровавленный палец и вообще переходит на визг.
В этом бедламе я не знаю куда бежать и за что хвататься. А тут, вдобавок ко всему, раздается звонок в дверь.
– Кого там еще принесло? – ворчу я, обнимая Маринку. Она все еще ревет и никак не хочет успокаиваться, и меня уже, если честно, начинает потряхивать.
Звонок повторяется.
– Секундочку, – кричу, целую дочь в макушку и иду открывать.
На пороге стоит женщина в серой куртке, с папкой под подмышкой. Вся такая строгая, ухоженная, что на ее фоне я выгляжу, нечёсаной замарашкой.
– Вам кого? – спрашиваю не очень приветливо.
– Евгения Андреевна? – с дежурной улыбкой интересуется она.
– Да, а в чем дело?
– Служба опеки.
– Ээээ, – я не знаю, что сказать, только пялюсь на то свидетельство, которое она мне показывает.
– Позволите? – уверенно подступает ближе, явно намереваясь войти внутрь.
Я стою как истукан, не понимая, что происходит, а за моей спиной продолжает вопить Маришка.
– Мы не никого не вызывали.
– Нам поступил сигнал. О том, что ребенок живет в ненадлежащих условиях.
– В смысле? Все у нас в порядке с условиями! – возмущаюсь я, а она смотрит на меня так снисходительно, что внутри все переворачивается. Дескать, много я вас таких «порядочных» на своем веку повидала.
– Я могу войти? – без единой эмоции наступает на меня, и мне приходится подвинуться с дороги, чтобы она могла войти в мой дом.
А дома…дома пипец. И это мягко сказано. Тюки с барахлом возле входа, вонища паленым, битое стекло и поваленная елка. И самое жуткое – ревущая испуганная Маринка, которую я умудрилась испачкать кровью, когда обнимала.
Раньше я только слышала фразу «внутри все оборвалось», а теперь прочувствовала на своей шкуре, каково это, когда от страха сводит кишки.
– Не обращайте внимание, у нас тут небольшой беспорядок, – старательно улыбаюсь, всеми силами изображая гостеприимство.
– Я заметила, – она неспешно раздевается, при этом наметанным взглядом скользит по сторонам, подмечая детали, – я могу пройти, посмотреть?
– Да, конечно, – беру Марину на руки, и она тут же обнимает меня за шею.
– Вы пили? – внезапно спрашивает инспектор, принюхиваясь ко мне.
– Нет! Вы что! Я просто палец порезала! Пришлось обрабатывать спиртом.
– Да? – она с сомнением рассматривает мою пунцовую физиономию, потом медленно кивает, – покажите комнату ребенка.
Это были самые страшные полчаса в моей жизни. Представитель органов опеки прошлась по всему дому. Мне пришлось подробно рассказывать о том, что за барахло в коридоре, почему в квартире воняет, и откуда взялось битое стекло. Она с особой тщательностью осматривает комнату Марины. К счастью, там у меня полный порядок. Постелька свеженькая, игрушек много, одежда вся чистая и на местах.
После детской инспекторша заметно подобрела. Она долго разговаривала с Маришкой, которая наконец успокоилась и перестала плакать, с интересом наблюдая за незнакомой тетенькой. Дочка не подвела. Болтала без умолку, рассказывала и про сад, и про то, как мы с ней ходили в парк и в гости, и про то, как елку собирались наряжать, но она случайно ее уронила. Правда разболтала и том, что я всегда поздно забираю ее из сада, и совсем сникла, когда прозвучал вопрос про отца.
– Нет у нас папы, – хмуро отвечаю я, обнимая дочь, – и никогда не было. Сами прекрасно справляемся.
Она делает еще одну пометку в бумагах и закрывает папку:
– В принципе, я удовлетворена результатами осмотра. Несмотря на некий беспорядок, жилищно-бытовые условия девочки соответствуют всем требованиям. Ее эмоциональное и физическое развитие в норме, финансовых проблем в семье нет. Я приду к вам через месяц, чтобы еще раз все проверить. Если все будет нормально – сниму с учета.
– Кто хоть вызвал-то вас? – в сердцах спрашиваю я.
– Неравнодушные люди, – коротко ответила она, подразумевая, что дальнейшие вопросы неуместны.
Когда дверь за ней закрывается, я не знаю, что делать. То ли реветь от страха, то ли смеяться от облегчения. Меня трясет так, что не могу удержать в руках телефон.
Кого благодарить за такой стресс и проверку? Ольгу Алексеевну? Вряд ли. Я ее конечно достала своими опозданиями, но не настолько же. Соседей? С чего бы это? У нас дома всегда тихо, не шумим, Маришка с самого детства на виду, со всеми здоровается.
Кому потребовалось натравливать на меня опеку?
– Ты представляешь, Лана! Опека! Я чуть не поседела, когда эта тетка к нам пришла.
– Чего волноваться-то? У тебя всегда чистота, порядок. Маришка у тебя умненькая не по годам. Сытая, одетая, залюбленная, это видно сразу.
– Именно сегодня у меня дома был погром, дочь орала, а я как заправский бомж предстала перед инспектором растрепанная, вонючая и в крови. А вдобавок от меня несло спиртным, – я коротко рассказала подруге о том, при каких обстоятельствах произошла встреча, – представляешь, все одно к одному.
– Ну, ничего. Справилась. Встряхнулась.
– Я бы с удовольствием встряхнула ту сволочь, которая натравила на меня службу. Знать бы еще кто это.
– Жень, не тупи! Это твой новый начальничек отыгрывается. Тот самый, перед которым ты ноги отказалась раздвигать.
– Константин Олегович? Седов?
– Херов! – передразнивает она, – конечно, он. Кто же еще.
– Да ну. Не может быть. Зачем ему это?
– Женя, ты серьезно?
– Это как-то не по-мужски, не благородно.
– Эх ты ж, е-мое, принцесса какая. Благородство ей подавай. Он тебе в первый же день предложил его ублажать, а ты все в облаках витаешь.
У меня не укладывалось в голове. Как так можно. Взрослый мужик, солидный и такая подлость?
– Если ты не веришь мне, то возьми и спроси у него.
– Так он мне и скажет.
– Конечно, скажет. Еще и красоваться будет и пальцы гнуть начнет, типа он так крут, что запросто может на тебя и опеку натравить и что похуже.
– Похуже? – по спине прошелся холодок, – куда уж хуже?
– Это просто к слову пришлось. Не паникуй. Спроси у него завтра. Вот увидишь, с довольной рожей во всем признается и глазом не моргнет.
– Я никак не смогу у него спросить, потому что уволилась, – я больше не планировала появляться на прежнем рабочем месте.
– Так он заявление твое порвал?
– Порвал.
– Значит иди пиши еще одно, а заодно и шухеру там наведешь.
Если честно, после такой встряски я чувствовала себя как разбитое корыто, и вряд ли была способна на шухер. Мне бы дыхание перевести и справится с диким биением сердца.
Но Лана права. Надо идти и во всем разбираться. Я не позволю какому-то озабоченному сукину сыну лезть в мою жизнь и запугивать. Тем более опекой! Я за свою малявку – живьем загрызу.
Мне едва удается пережить эти выходные. Внутри кипит злость и адреналин. Я готова прямо сейчас ехать к нему и разбираться, но все-таки дожидаюсь понедельника. Отвожу Маришку в садик и иду на бывшую работу.
Я даже не стала сегодня одеваться, как девушка из села. Наоборот, деловой стиль, даже накрасилась чуть ярче обычного. Пусть знает, что не на ту напал, что меня так просто не испугаешь.
Самое смешное, что в приемной уже сидит новенькая девушка. По-моему, я раньше ее видела в бухгалтерии или в отделе обеспечения, но это не точно. Девица высокая, фигуристая, стройная, как елка. С накаченными губами и такой короткой юбкой, что мне кажется, если чуть нагнуться, то можно будет рассмотреть ее трусы…или их отсутствие.
Почему-то я уверена, что эта кукла не оскорбится, если ей предложат забраться под стол или на стол. Может, уже предложили? Может, уже забиралась? Я очень надеюсь, что да, что Седов получил желаемое – помощницу, готовую не только работать, но и стресс начальнику снимать – и теперь оставит меня в покое.
Ага! Размечталась! Стоило только зайти к нему в кабинет, как напарываюсь на масляный, самодовольный взгляд. Похоже, он ничуть не сомневается в том, что за выходные я все обдумала и решила принять его предложение.
Жаль, что кофе под рукой нет. Я бы с огромным удовольствием снова ему плеснула на одно место, чтобы стереть эту гадкую ухмылку с ненавистной физиономии.
– Как прошли выходные, Женечка? – интересуется ласково, с улыбкой на губах, только глаза холодные, как у кобры.
– Для вас – Евгения Андреевна.
– О, как, – усмехается Седов, – солидно.
– Да. Именно так.
– Боюсь, Женечка, – выделяет голосом мое имя, – не доросла ты еще до того, чтобы я тебя по имени-отчеству звал. Не доросла.
– Женечка – я только для родных и друзей!
– Так мы же почти родные, – он надо мной издевается.
– Не понимаю, о чем вы.
– Ну как же, нас ждет столько прекрасных «рабочих» моментов.
– Нас ничего не ждет. Я уволилась.
– Ммм, надолго ли? Как же мать-одиночка будет воспитывать ребенка, лишившись работы? Его же кормить надо, одевать, барахло всякое для игр покупать, в кино водить.
Константин Олегович вызывает у меня стойкое желание действительно забраться на стол, но не для того, чтобы в порыве страсти раздвинуть ноги, а чтобы вцепиться ему когтями в лицо, а еще лучше в горло.
– Не переживайте. Свет клином на этой работе не сошелся. Найду новую.
– Разве это мне нужно переживать?
Его снисходительная манера говорить, чуть растягивая слова, настолько бесит, что у меня срывает тормоза:
– Если ты думаешь, что испугал меня службой опеки, то глубоко ошибаешься, – в порыве ярости не замечаю, как перехожу на «ты», – они пришли, все у меня посмотрели и остались довольны!
– Это была просто легкая демонстрация силы.
– Иди ты знаешь куда со своей демонстрацией.
– Забываешься.
– Я больше здесь не работаю. Мне плевать.
– А мне нет, – подается вперед, облокачивается на стол и нагло ловит прядь моих волос, выбившуюся из хвоста. Пропускает ее между пальцев, любуясь.
Pulsuz fraqment bitdi.