«Дом в Мансуровском» kitabından sitatlar, səhifə 2

высунешься. Впрочем, гостиницами и она брезговала, хотя романтика в этом была: Ах, гостиница моя, ты гостиница, На кровать присяду я, ты под

следует уважать. Только почему ему так тревожно и так неспокойно

послушать уличных музыкантов, съесть мороженое, зайти в ювелирный, а потом в гастроном, купить что-нибудь вкусненькое, например, креветок и пива, и предвкушать, как будет вкусно все это есть и пить вечером.

старым деревом. Юлю всегда раздражал этот запах, а Клара буфет обожала: «Ты что, детка? Это еще моей бабушки! Из самого Гомеля перла, а ты – на помойку!» За кухней шла комната Юли: раскладной ди

темные, жесткие и прямые – поди накрути на бигуди! Но, невзирая на светлые глаза, восточная кровь в ней читалась. Сколько раз ей задавали вопрос, кто она по национальности. – Башкирка, – гордо отвечала Ася.

давала слово, что это больше не повторится. Но как же она скучала по папе и Асе, по любимой и вредной Юльке, по Москве, по Мансуровскому, по высоченным тополям и пахучим липам, по пышным кустам сирени, по московскому мороженому, по бородинскому хлебу, по широким проспектам, узким улочкам, фонтанам, памятникам, скверам. И хоть сто раз говори, что сопки и холодное море прекрасны

терью. Да, она мать этим девочкам. И пусть они ни разу ее так не назвали, пусть! Ася знает, что она – мать. Но как же жаль, что у них с Шурой не случилось общего ребенка! Какая это несправедливость

абажур, старинные чашки. Печенье в серебряной сухарнице, баба-подушка на заварном чайнике. Пили чай и говорили о ерунде: погода, премьера в «Современнике», и вдруг Юлю понесло. Взахлеб, с подробностями, которые, как ей казалось, никогда не услышит никто, с рассказом про маму, отца и мачеху, про родительскую квартиру, сбежавшую младшенькую, ушедшую Клару, ну и, смущаясь, о Кружняке

мне что делать? Сказать тебе большое

вернется. Он же не может оставить ее одну