А родина щедро поила меня
Березовым соком, березовым соком…
М. Ножкин
Трах!.. Локоть ударился о край стола, и она проснулась. По купе плавало утро. «Спишь? – упрекнула себя, – протри глаза – в Европу катишь»! Но любоваться было особенно нечем. За окном проползали всё те же лохматые кусты акаций и заросли надоевшего американского клена. Будто и не весна вовсе.
Вторые сутки одинокая пассажирка поезда Москва-Прага наслаждалась одиночеством в одиночном купе, где был даже свой кран с водой и раковина, и можно никуда не ходить, не тревожить проводника, ни с кем не общаться. И какая разница, мимо каких полустанков катит она сейчас в своё будущее.
Бряк, стук, лязг, грохот сцеплений отдавались музыкой в душе, пустой, как заброшенная нора. Там-там-там-там!.. – неслось из-под вагонных колес. Кто там? Что там и как там, волновали неясные, бледные, как разбавленная акварель, предчувствия. И казалось, то, к чему несся состав, тоже в нетерпении ожидает встречу. Угадать бы, угрозу выстукивают колеса или освобождение.
– Прорвемся! – отбрасывались прочь остатки сомнений, еще шевелящихся по углам души мохнатой паутиной. Впереди, как ни крути, другая жизнь. И она согласится с любой, лишь бы не лицезреть всех этих ленусиков, паш, глаш, вовчиков. Знать на месяцы вперед всё обо всех, каждый свой и чужой шаг, настроения, положения. А гороховый суп со шкварками каждую вторую среду! Попробуй не свари. Муж умучится огорчением, что порушены бабушкины устои семейной жизни.
Ее вчерашнее существование – как мертвая поляна с мусором засохших цветов. Пепел вчерашних радостей, потускневшие осколки мгновений, казавшихся вечными. Тряпье, труха, совершеннейшая бессмысленность. Как, ну как она еще не сдохла со скуки?! Да почти что сдохла, надо признать. Разве эта толстая, прокисшая, злая, с вздернутой презрением ко всему на свете губой – Нина? Та, прежняя?… Постоянное раздражение жрет ее сильнее, чем водка печень. Ой, нет. Не в купе сидит она сейчас, а убегает, убегает, убегает от морока прочь. И думать пора – о грядущем. Старая, обрыдшая до тошноты, жизнь отвалилась в сторону, едва тронулся поезд.
– Милочка, вы наконец-то в пути, и вряд ли скоро остановитесь, – с радостным, даже каким-то провоцирующим волнением, думала она. – Обратная дорога не скоро. Черта с два вы попретесь обратно в ближайшее время! Не дождутся. Не трусьте, милочка. Худшее уже было.
До границы больше трех часов. Можно опять вздремнуть. Спасибо Катьке Масловой. Та сбежала первой. Не почуяв никаких знаков, Нина тогда только злилась и не верила ни единому слову хвастливых посланий.
– Завидуешь, так и признайся! – отмахивались от её нудья товарки, восторженно обсуждая, какая Катерина везучая и пробивная.
– А вы благородные, вы от широты душевной радуетесь, как же! – молча раздражалась Нина, пытаясь сдерживаться, не вступать в обсуждение катькиной фортуны.
Вовсе она не завидовала! Заграницы, что ли, не видала?! Ну, не видала. И не собирается. Знаем: везде хорошо, где нас нет. Досада обуяла. Досада, и только. Почему другой, опять не она – некогда умница и оригиналка, талант, уникум, вырвался из этой трясины? Разве Катьке больше, чем ей, нужна свобода?!
Она отмалчивалась на восторги вокруг бывшей коллеги по прилавку. Но зудело и зудело внутри что-то, обрывавшее трудно достигнутое смирение, которым была затянута её неудавшаяся судьба.
Вот до чего ты докатилась, Нина Картузова! Безграмотные продавщицы считают тебя вздорной бабой, снисходят до странностей характера – чокнутая! И в струю-то не попадает, когда серьезный разговор, и шутки-то не смешные, и всегда не по адресу. И всех-то она за дураков держит, а сама слова дельного сказать не может. Так меня, так!.. Сама с собой говорю – как рябину незрелую жую. А почему? Не в настроении она всегда. Никогда, ни на что, никакого настроения.
Женщина устала безрадостно думать о себе и вновь заснула. А за тесным гористым горизонтом, неумолимо придвигающимся на смену российским просторам, уже расставлялись декорации последнего акта, и новые действующие лица уже готовились сыграть роль в её, да и своей заодно, жизни.
Единственным и поздним дитятей в семье росла, и доверялось ей многое. С отрочества девочка удивляла четкими принципами, как ей поступать и что делать. Главное, самостоятельность. Безоговорочная. Советы не слушала – сама давала, потому что к двенадцати годам одолела немало умных книжек, а «Войну и мир» даже законспектировала. И считала, что взрослые мудрости знает не хуже всякого.
Сама решала, чем занять время, как поступать, с кем водиться, куда ходить. Родители советовались с нею по всякому поводу, даже в покупке папе галстука, уважая равную равных. В пятнадцать она решила съехать на квартиру. Поселилась у знакомой бабки в комнате с балкончиком, к перилам которого липли мокрые ветви старого клена. Нина деловито отпилила ветки, поставила на балкончик стул с круглым цветочным столиком и, посматривая на безлюдный дворик внизу, вдохновенно занялась стихосложением. Платили за съем, конечно, родители. Но поесть, бумагу и пишущую машинку напрокат она обеспечивала сама, подрабатывая в каникулы. Мыла полы в конторах, обилечивала автобусных пассажиров, раскладывала по подъездам газеты, разносила по адресам казённые письма.
Хозяйка квартиры была ветхозаветной воспитательницей детского сада. К девочке со старушечьим любопытством не приставала, а стихи ее внимательно выслушивала, однажды заметив:
– Ты вот пишешь: «Он стоит, как гладиатор между двух аббатов». Во времена гладиаторов аббатов в помине не было.
– Это для рифмы.
– Тогда конечно.
– А вы знаете, кто такие аббаты?
– А почему мне не знать? Я тоже книжки когда-то читала.
– Извините, – смутилась Нина.
– Пиши, не отвлекайся на старуху!..
Взрослые Ниной восхищались. Ровесники посматривали косо. Она отличалась в классе, считалось, что дружиться с ней – это умничать, а значит ходить в изгоях. Зато общаться не было скучно! Свою непохожесть, при необходимости, Нина легко могла отстоять. Несколько беспощадных драк с приставалами – и особое отношение ей было обеспечено.
Восторги начали затухать вскоре после окончания школы. Или не ту дорогу выбрала и утомилась блистать по-прежнему, еще ли чего, но к двадцати годам оригинальное дитя выросло просто в девушку со странностями, вроде белой вороны. В какую бы компанию не попадала – всегда не к месту. Вроде и благоволят ей, и ждут, и она тянется быть общей частицей, а не получается – хоть лопни. Никто не принимал ее тонкого и едкого юмора. Ее же не увлекали принятые в компаниях разговоры. Всегда хотелось о другом – возвышенном, красивом, эстетичном.
С внешностью также. Блестящие и темные, как мокрые вишни, глаза и – низкий, заросший волосами лоб, который она ненавидела. Еще и с морщиной, будто некая мысль бесплодно силиться себя проявить. Четкие скулы и короткая шея. Упругая грудь и жесткая толстая задница. Это в школе она слыла красавицей и умницей-разумницей. А к двадцати, выползши из детской кожи, превратилась в «женщину на любителя»: не сказать, что некрасивую, но совершенно не выдающуюся.
Жизнь не заладилась. Убежденная в своих талантах, Нина долго перебирала институты, пытаясь определиться то в актрисы, то в поэтессы, то в сценаристы. Но таланта (или терпения?) хватало на первый шаг, скоро она на что-то отвлекалась, потом бесилась, что не догоняет сокурсников, а в итоге едва начатое занятие заменялось новым. Когда метания окончательно надоели, решила податься временно в народ, по примеру великих писателей.
И среди официанток вновь превратилась в отличительную особу. Много чего и много каких повидавшие в ресторанной возне, те с пониманием приняли несколько ее выходок. Внимательно слушали, как, с нотой утомленности, она пыталась учить их манерам, или когда образовывала по истории ресторанного дела в царской России. Говори-говори!.. Но затем дали такой отпор, что у Нины возник выбор: продолжать в прежнем духе и быть выдавленной из народа, или приспосабливаться к действительности. Выбрала второе. И постаралась перестать отличаться, жить особняком. Также старательно засуетилась, стала покрикивать на гостей, считать навар, заигрывать с лабухами и даже с кем-то переспала; обсуждала из-за портьер очередную шумную вечеринку, оценивала женские наряды. Вроде как, подыгрывала коллективу, но втянулась. Только от умных слов, глубоких выводов, философии и прочей своей мерехлюндии долго не могла отвыкнуть.
А что в результате? Ничего хорошего! Уйдя из ресторана, потолкавшись у предпринимателей в разных ипостасях, Нина подалась в продавщицы, где уже окончательно увязла.
– Хорошая ты баба, но с прибабахом, – под видом доброй шутки выговаривали новые сослуживицы. – Всё мудришь чего-то, выворачиваешь. Будь ты проще – сядь ты на пол! – и покатывались смехом, довольные, что так тонко и как будто не обидно унизили.
И всё чаще Нина с ними соглашалась. Старалась упрощать себя. В нише отупелой выключенности она проживала не только рабочее, но уже и личное время. Приучилась молчать, криво улыбаться, мнений не высказывать. Мышь убогая, и только.
Но на этот раз, узнав про Катьку, Нина взбрыкнула. Ах вы, господи прости, строители удач и благополучий! Победили, значит? Утрись, Нина, очередным фактом: кому-то в жизни всё, что тот хотел, а ей опять с хрен гулькин.
Жильё? Получите, Екатерина батьковна. Мужика, о котором грезила – чтобы с лицом, а не рожей, да тугим кошельком в довесок – без вопросов. Бери, чего желала, но вслух не выговаривала – разве такое бывает! Чтобы махом, без напряга: поехала и взяла. Словно лежало там оно и дожидалось. Полный ассортимент!
Рестораны теперь у Катьки, меню. А давно ли подгоревшую картошку со сковороды соскребывала? Гречки с тушенкой на ночь нажиралась, чтобы черти не снились?… Главное – кто! Маслова. С которой бок о бок за прилавком терлись, весы на двоих делили, мерзлую рыбу топорами рубили. Какие в те лихие годы ларьки состряпывали – фанера два на два, и торгуй, как сумеешь. Вечная бакалейщица, убивавшаяся от паскудности житья! Хотя жила еще куда ни шло: алкоголика своего вовремя выгнала, никто не лупцевал, не измывался. С каких бед травилась, спрашивается? Ну, мать у нее инвалид. Сын распустеха. Так у всех одно – скука серая. Если и была поначалу у кого другая жизнь, мечты там, планы, так выветрились на сквозняке обстоятельств.
За примером недалеко ходить. Кто поверит, что хмурая погрузневшая Нинка способной ученицей в музыкалке значилась? Шуберта играла, Равеля. Теперь пианино видит только в библиотеке, когда за очередной книжкой забежит. А Катька вовсе из себя ничего не представляет. Дылда с рыбьими глазами. Без стопоря смену не заканчивала – типа, заключительный аккорд. А теперь? Королевна! Спит, ест да в окно на Италию поглядывает. И день, и два, и три поглядывает, потому что эта Италия нынче место ее проживания. Был Пропойск – появилась Италия. Во как судьба поворачивает…
Невозможно представить, что Маслова ходит запросто по их улицам, лопочет – синьоры, грация, ляля. Смех! Да она после школы ни одного английского слова припомнить не могла, будто не втемяшивалось годами: плиз, сенькью вери мач, ситдаю плиз герлз, май бразер, май систер. Ну, пройдоха! Ну, лягушка болотная! Дергалась-дергалась, да и выпрыгнула из помпейского горшка, а ты, Нинка, гни здесь заживо…
– Хватит брехней страдать! – поднялась Нина. На общем обеденном столе веером лежали итальянские снимки. Маслова на фоне моря, горы, какого-то музея, за столиком кафе, в обнимку с толстопузым мужичонкой. Похоже, что улыбаться она так и не научилась. Глаза были довольные, а губы сомкнуты, как в худшие моменты невеселой жизни дома.
– Начальница шлепает. Пошли! Кому загорать, а кому за прилавок пора.
По залу, действительно, цокала шпильками администраторша и хлопала жирными ладонями: по местам, девочки, по местам.
– Нинк! – догнала Татьяна из мясного. – Думаешь, врет Катька?
– Чего ей врать. Вот же фотки.
– Да… Прям, привет из рая. Сама бы, что ль, приехала, похвасталась.
– Больно хочется ей обрыдлость свою вспоминать.
– А мать навестить? Третий год старуха без помощников костылями гремит. Внук совсем от рук отбился. Говорят, сутками у автоматов торчит – миллион выигрывает.
– Приспичит – явится. Заберет парня, чтобы в армию не загребли, или в тюрьму не попал. Все так делают.
– Кому он там нужен, оболтус.
– Катька тоже никому не нужна была. Устроилась же.
– Прям не верится. Может, и нам махнуть? Деньжат заработаем, приоденемся, кавалеров местных окрутим. Говорят, русские бабы там нарасхват.
– Ага. По рублю десяток.
– Помрем, ничего не повидав. У меня мир на двух улицах помещается: с дому на работу да к свекрови по выходным. До Москвы всего три часа добираться, а будто на другой планете она.
– Нечего делать в Москве этой. Столица не для нас, Танюха, предназначена. Чужой холодный город. Блестит да не греет. Чаю даже попить негде.
– Все-то ты знаешь… Ладно, – Татьяна водрузила на кудряшки голубую пилотку. – Пойдем торговать. Не жили хорошо, нечего и начинать.
На другой вечер Нина отправилась в библиотеку узнавать, в каком же раю блаженствует нынче Катька.
– По географии ничего нет! – съязвила Ленуся Борисовна, человек в библиотечном деле пришлый, по знакомству оттиравшая острыми локотками кафедру читального зала.
Нина её не любила, видя карикатуру на себя. Обвешанная оборками поэтических притязаний, Ленуся и в сорок лет не желала признавать, что она и скучный мир вокруг очень даже подходят друг другу.
– У нас есть всё! – Раиса, заведующая книжным царством, выудила из завалов отсыревший альбом «Италия».
Сразу уселись вместе его читать.
– Апеннины-ы… – сладко чмокала Раиса, пролистывая тяжелую, разбухшую, советских лет выпуска, книгу. Снимки были черно-белые, расплывшиеся, никаких итальянских красот не передавали. Но подписано же: Колизей, Аппиева дорога. Остальное и домыслить не сложно. Для визуального знакомства с новой родиной Катьки годился и выцветший фолиант.
– Смотри-ка, что пишут: «после подавления восстания Спартака вдоль Аппиевой дороги было распято шесть тысяч рабов». Ну и вонища-то стояла, представляю, – передернуло отвращением Ленусю.
– Как бы я хотела побывать на Апеннинах, – продолжала чмокать заведующая. – Так и вижу, как бредут по виадуку легионеры, сверкают шлемы, скрипят повозки с провиантом и маркитантками. А по бокам – гробницы, виллы, башни, всякие памятники.
– Виселицы, говорю тебе.
– Ах, оставь свой черный юмор!.. Я в школе историю обожала, особенно древнюю, но нигде не побывала, чтобы самой посмотреть.
– Купи путевку и езжай на Апеннины. Проблем-то!
– А ты, поэтесса, чего сидишь, никуда не едешь?
– Не хочу!
– Вот и я не хочу! Мне здесь хорошо!
Прооравшись, библиотекарши вновь уткнулись в альбом.
– Все-таки, литература намного интереснее вашей истории, – зевнула Ленуся.
Раиса неодобрительно покосилась. Лично ей поэтическая натура коллеги, а чуть раньше близкой приятельницы, переставшей ею быть, на загривке уже сидит. То и дело та уносится грезами в дебри, забывая отмечать на бумажке число выданных и условно выданных (причем, последних почему-то было больше) книг.
Отчетная статистика главенствовала в системе, ибо определяла статус библиотек и зарплату сотрудников. Ежевечернее подведение итогов являлось важнейшей частью работы. Приписывать лишних читателей, одного довести до десятка; отмечать, кому что выдано, а для этого найти не только формуляр, но и достать саму книгу, всё логистически отметить – это серьёзный труд, где-то даже искусство! Но Елене Борисовне вечно не до того! Ой, забыла! Раиса злилась и бормоча: благородная нашлась, занималась формулярными операциями сама.
Наверное, мало кто любил эту стройную, со вкусом одетую, вполне привлекательную Леночку-девочку. И было из-за чего. Дамская манерность сочеталась в ней с жесткой твердостью, когда дело касалось личных интересов. Попробуй заставь ее лишний час поработать, или не вернуть в срок занятую сотню рублей. С потрохами съест и не подавится. Вечная ее слабость, когда то аппетита нет, то погода утомляет, – не мешала видеть, где что плохо лежит. Нет-нет! Ленуся чужой копейки разу не взяла! Зато чужих мужчин – сколько угодно. Мужей, чужих любовников, друзей, чьих-то души и сердца она уводила не потому, что кому-то хотела зла или была из породы хищниц. Наоборот! Она была нежна, как зайка и ворковала, как голубка, даря встреченному объекту – Любовь! Что же здесь преступного? Разве не наставляют святые писания: любите друг друга?! Вот она и любит. Поймите же ее, дорогие матери, жены, подруги и прочие недовольные женщины. Бог велел делиться. Да, Ленуся прилежно посещала церкви. То слушала песнопения в баптистском молельном доме, то прикладывалась к иконам в православном храме. В божьих домах неизменно жалели и выслушивали, говорили исключительно о высоком и вечном – чего так не хватало в обыденной жизни!
Прыгучие маленькие груди под утянутым свитерком, круглая попочка, которую хотелось похлопать, ржаные локоны, открывающие розовые ушки. Прелесть! Но Ленуся была одинока. Мужчины, которых она легко цепляла на поэтических вечерах, в больничных очередях и в тех же храмах, рано или чуть позже, единодушно сбегали от попки и ушек. Бросали несостоявшееся рыцарство и исчезали, как бы цепко поэтическая женщина не успела их обвить. В неудачах Ленуся винила чьи-то сглазы да немного собственное лицо, похожее на использованную тряпицу, – тусклое, покрытое бугорками и рытвинками. Дорогие крема и пиллинги не помогали, а Нина подозревала, что состояние кожи Ленусика прямо пропорционально ее поведению.
Очередная неудача провоцировала сочинение все более жалостливых строк о покинутой Даме и высокой любви. А потом, обхватив себя руками, словно призывала защитить и пожалеть, она читала их на очередных вечерах. Упрекала, жаловалась, верила и прорицала, и оббегала глазами зал, отыскивая нового претендента на звание рыцаря. И находила. Правда, все реже и реже.
– Классика умерла! А это, – показала заведующая на книжные стеллажи, – оставшиеся от нее мумии. Чтоб не забывали.
– Раиса Ивановна! – осуждающе воскликнула Леночка. – Как вы можете!
– Могу, а что?
– Если вы перестали любить и читать книги, не следует, наверное, здесь работать.
– Во-первых, без разницы, где работать. Во-вторых, я профессионал и за слова свои отвечаю. В третьих, удивляюсь: почему ты не сказала – служить? А? это же храм, правда? А мы священнослужители… Нет, милая Елена Борисовна. Книга, как факт, еще существует. Но время классики завершено. Что современный человек отыщет в Тургеневе или Гончарове? Я о массе, о массе говорю! Отдельный Ваня или отдельная Лена, может, еще и повосторгаются «Дворянским гнездом», что тоже сомнительно, но массе оно на фиг не нужно.
– Прекрасный русский язык!
– Ты про «на фиг»?
– Я – про язык русской классики.
– А! Так и я про это. В этих мумиях сохранена русская речь, и дай-то бог, чтоб через пару поколений в ней появилась необходимость.
– Если эсемески и смайлики не уничтожат навыки письма и чтения окончательно. Переключайся, Леночка, на детективы, привыкай заранее, – разглядывала карту полуострова Нина.
– Убийства? Расследования? Увольте. И без того в автобусе ездить невозможно: то перегаром несет, то матом кроют, кондукторы вообще хамло!..
– Давайте ближе к теме. Где тут эта Аквила?
Но города, откуда Катька прислала запечатленные красивости, в атласе они не отыскали.
– Я и без этого скажу! – Раиса решительно захлопнула фолиант. – Там горы, солнце, жарко и оливки. Еще кьянти и эта, как ее, мясо такое, типа буженины… Потом вспомню. По любому, повезло Катерине. А ведь думали – пропала баба.
Дверь распахнулась, и в библиотеку ввалился Ваня Егоршин. Огромный придурковатый парень, мывшийся редко или никогда, но ежедневно набирающий десяток книжек «на вечерю». После него книжки проветривали у открытого окна.
– Мне на вечерю что-нить дайте, – загундосил Ваня Егоршин.
Заведующая сгребла стопку назначенных в макулатуру книг и вручила ему.
– Распишешься завтра, иди, Ваня, мы заняты.
После него на дверь нацепили «перерыв по техническим причинам», и решили смочить горло чаем.
Pulsuz fraqment bitdi.