Kitabı oxu: «Диагноз на двоих»

Joined at the Joints

by Marissa Eller

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

Text copyright © Marissa Eller, 2023

© Юлия Учанина, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026, Soda Press

Маме, папе и Грейсону – моей семье, которая каким-то образом лучше книги

Глава первая
Понедельник, 17 августа, 17:51

Папа: Ты кричишь? Я слышу крики.

Айви: Просто телик смотрю.

Папа: Кулинарный канал?

Айви: Ага.

Она выбирает аппарат для приготовления мороженого. Ошибка новичка. Как она вообще дошла до раунда с десертами? Я ставила на нее, но она явно не знает, как вести игру.

– Игги? – зовет меня младший брат. Это прозвище дал мне папа, и Итан использует его, только когда ему что-то нужно.

– Я здесь! – кричу я в ответ.

Я весьма комфортно устроилась на диване под одеялом с подогревом и не собираюсь двигаться без крайней необходимости. Только если встанет вопрос жизни и смерти. Вчера я приняла свою еженедельную горсть химиотерапевтических препаратов и сейчас пребываю в муках, потому что действие лекарств с прошлой недели уже проходит, а вчерашних – только начинается. Тепло лишь слегка успокаивает мои воспаленные суставы.

Итан с грохотом заходит в комнату, и я не преувеличиваю – именно с грохотом. На нем почему-то бейсбольные шиповки. Он топает так, что может проломить пол. Даже если нет, он лишает меня способности слышать, что этот шеф-повар делает с грушами сорта «Бартлетт», которые ему достались в корзине с ингредиентами для раунда с десертами. У моей бабушки был чудесный рецепт фруктово-ягодного пирога. Я бы, наверное, его испекла.

Поскольку другая участница решила использовать аппарат для мороженого, я теперь ставлю на этого повара.

– Смотри, – говорит Итан, закидывая ногу мне на колени. – У меня новые шиповки.

– Замечательно. – Я сталкиваю его ногу, потому что, даже будучи совершенно новыми, кроссовки уже источают дивный аромат. Итан – тринадцатилетний мальчишка, и пахнет он соответствующе. Меня и так тошнит из-за иммунодепрессантов, а тут еще это амбре.

На экране моя бывшая фаворитка роняет ложку в аппарат для мороженого.

– Да ну на фиг, – вздыхаю я.

Ложка лязгает там, как монетки в сушильной машине. Так и знала, что готовить мороженое – ошибка. Всегда ошибка.

– Что смотришь? – спрашивает Итан. Он усаживается рядом со мной, положив новые шиповки на журнальный столик. Они ярко-зеленые и по-настоящему уродливые. Понятно, почему они ему так нравятся.

– «На куски!»¹. Особый сезон, где корзины с продуктами продумывает Элтон Браун, и они все кошмарные. Это офигенно.

– Ты очень странная, – говорит Итан.

Программа прерывается на рекламу, и я наконец перевожу взгляд на брата. У него почему-то все лицо в грязи. Шиповки кристально чистые, а вот сам он выглядит черт-те как. Сегодня я почти не видела его, видимо, поэтому он такой чумазый. Если мы с сестрой не приглядываем за ним в те летние дни, когда родители на работе, он попадает в неприятности.

– Мама позволила тебе идти за шиповками в таком виде? – спрашиваю я, потому что знаю, что мама не разрешала. Пальцы так и чешутся смахнуть крошки грязи с декоративной подушки у него за спиной.

– Нет, мы сначала сходили в магазин, а потом на встречу с новыми тренерами. Один из них…

– Тихо. Шоу началось.

Итан замолкает, потому что знает, что это ради его же блага.

– А что такого ужасного в этих корзинах? – в конце концов спрашивает он, потому что говорить о программе ближе всего к молчанию, на которое он способен в долгосрочной перспективе.

Я смеюсь.

– В этой самое ужасное – ливермаш². Его предложил фанат из Северной Каролины.

– Фу, гадость. – Итан в ужасе кривит лицо.

Вообще-то я не считаю блюда региональных кухонь отвратительными, но так как ливермаш – часть моей региональной кухни, могу подтвердить: он отвратительный. Меня тошнит от одной мысли о нем (или, может, опять от таблеток). Беднягам приходится класть в свои десерты печень и бог знает что еще. Вот почему мне смешно, что участница решила приготовить мороженое. Я все еще расстроена. Я болела за нее.

Программа вновь прерывается на рекламу, и я поворачиваюсь к Итану.

– Так что там с тренерами? – Я не люблю разговаривать с людьми, но мои брат с сестрой от природы общительные, и мне нравится слушать об их личных видах хаоса.

– Один из них твой ровесник. Он, типа, реально хороший бейсболист или вроде того. Очень крутой.

– Почему мой ровесник работает тренером?

– Не знаю, он не говорил, я не спрашивал. Но он сказал, что ему нравятся мои новые шиповки и футболка с «Брэйвз»³, а еще учил нас скользить…⁴

– Учил вас скользить? Так вот откуда у тебя грязь на лице?

Итан кивает.

– А мама что про это сказала?

Мама – второй островок спокойствия в нашем суматошном доме.

– Ничего. Другой тренер разговаривал с родителями, пока мы были на поле. Когда она спросила, откуда грязь, я сказал, что упал.

– На лицо?

Он пожимает плечами. То, что он мог упасть на лицо, совсем неудивительно.

– Кажется, этот парень ничему хорошему не научит.

– Он еще и плохие слова говорил.

Я закатываю глаза и собираюсь спросить, какие именно, но реклама заканчивается. Судьи говорят Мороженщице, что у ее десерта металлический привкус, потому что она уронила ложку в аппарат, и, если уж на то пошло, основа для мороженого тоже не удалась. (Я это сразу поняла – она же добавила в мороженое ливермаш.) Ее дисквалифицируют.

– Так ты пришел рассказать мне про бейсбол? – спрашиваю я, потягиваясь и разминая одеревеневшие суставы. Я пытаюсь встать, но левое бедро и колено решают, что у них выходной от работы бедром и коленом, поэтому я усаживаюсь назад.

– Нет. Я собирался попросить тебя сделать лимонную курицу на ужин.

Лимон пахнет намного лучше, чем мой брат сейчас. Наверное, я смогла бы заняться готовкой при моем уровне тошноты.

– Ладно, но ты моешь посуду.

– Договорились.

Глава вторая
Вторник, 18 августа, 16:32

Кэролайн: Можешь угомониться пжл? Я тут своих мыслей не слышу.

Айви: Отвянь.

Кэролайн: А что ты делаешь?

Айви: Бабушкин соус маринара.

Кэролайн: Забудь. Продолжай.

Я на кухне, как и всегда. Остальные домочадцы шатаются где-то рядом. Кто-нибудь скоро заглянет спросить, что я готовлю на ужин. Скорее всего, мама. Думаю, это она сейчас смотрит телевизор в гостиной: идут новости, и я слышу что-то про пробку на трассе I–85. В Шарлотте всегда пробка на I–85.

На секунду я перестаю нарезать лук; из-за тумана перед глазами кусочки выходят неровными. Я тру глаза рукавом своей изношенной черной футболки. Сегодня я чувствую себя лучше: меньше тошнит, суставам легче, а настроение хорошее, даже несмотря на слезы от лука.

– Как здесь вкусно пах… Стой, ты плачешь? – спрашивает мама, когда входит на кухню.

Она прислоняется к островку, за которым я работаю, и у нее на лице я замечаю тусклые розовые следы от декоративной подушки. Получается, новости она не смотрела – она их проспала.

Я показываю на нарезанные кусочки лука. На самом деле ужин пока ничем не пахнет; даже лук я еще не готовлю. Видимо, она чувствует запах из открытых баночек со специями. Я всегда так делаю – сначала открываю специи. Мне нравится их едва уловимый аромат. В моем воображении именно так пахнет на съемках кулинарных программ.

Мама садится за обеденный стол, а я кладу мелко нарезанный лук и большую порцию измельченного чеснока в мою любимую кастрюлю. Раздаются шипящие аплодисменты, потому что масло я довела до идеальной температуры. Нет ничего лучше этого звука.

– Как прошел твой день? – спрашивает мама.

Я думаю над ответом.

– Хорошо. Как обычно. – Очередной летний день. Спала совершенно точно слишком долго, делала совершенно точно слишком мало. Готовила. Смотрела по телевизору, как другие люди готовят. Конец. – Я начала смотреть старый сезон «Худшего повара в Америке». Один из участников пытался приготовить каре ягненка в микроволновке.

– Уверена, ты восприняла это как личное оскорбление, – замечает мама.

Так и есть, но я повеселилась. Плохая готовка для меня – лучший способ снять напряжение. Вспомнив об этом, я мысленно усмехаюсь.

– А как прошел твой день? – спрашиваю я, нарезая помидоры, чтобы закинуть их в кастрюлю.

У мамы самый разгар подготовки к новому учебному году. Она социальный педагог⁵ и сейчас по уши в бумажной волоките и вступительных тестах. Я чувствую, как на нее накатывает усталость. Даже отсюда заметно, как напряжены ее плечи.

– Видела бы ты мой кабинет! Он выглядит прямо как наша кухня, когда ты в ней похозяйничаешь. – Мама улыбается и проводит пальцами по лбу, будто пытаясь разгладить намечающиеся морщинки.

– Не знаю, о чем ты говоришь! Я всегда за собой убираю.

Чтобы наглядно это доказать, я смахиваю капли томатного сока, выпрыгнувшие из сверкающей серебристой кастрюли. И даже бабушкины карточки с рецептами отодвигаю подальше от опасной зоны.

Я помню их все наизусть, но они для меня больше чем просто слова, нацарапанные на потрепанной, пожелтевшей бумаге. Я бросила себе вызов: хочу сделать все бабушкины рецепты безглютеновыми, а значит, безопасными для всей семьи. Бабули давно с нами нет, а я уже много лет готовлю безглютеновые блюда, поэтому думала, что это будет легко, что за лето можно управиться. Но лето незаметно подходит к концу, а я все еще не адаптировала кучу рецептов.

– Вот бы за мной тоже кто-нибудь убрал, – вздыхает мама.

– Возьми завтра с собой Кэролайн. Ты же знаешь, у нее талант наводить порядок.

Только благодаря моей старшей сестре мы можем что-либо найти в доме, а кухня работает как на военном корабле. Или как в «Железном шеф-поваре»⁶. Кухни из «Железного шеф-повара» мне знакомы гораздо лучше корабельных.

– Кстати, о Кэролайн… – начинает мама.

Кэролайн собственной персоной появляется в дверях, одетая на выход. В смысле, не на выход в свет, а просто куда-то. В свет она выходила вчера вечером, хотя вчера был понедельник. Наверное, летом каждый день как выходной. Сдается мне, она была на свидании – она этого не говорила, но домой пришла после полуночи. Хоть я и счастлива на своей кухне, с ложками, поварешками и кулинарными книгами, в чем-то мне все равно хочется быть похожей на Кэролайн.

Я завидую ее непринужденности, ее уверенности в себе. У нее нет социальной тревожности – да и вообще какой-либо. Даже повязка на ее темно-рыжих волосах будто бы сверкает. Кэролайн во всем меня превосходит. Джинсы на ней сидят лучше. Разговаривает она свободнее. Она реально любит выходить на улицу. Не знаю почему, но любит. Мы такие разные – даже странно, что сестры.

Нас называют ирландскими близнецами. Не конкретно нас, а всех детей с небольшой разницей в возрасте. Хотя из-за рыжих волос и зеленых глаз мы и правда выглядим как ирландские близнецы.

– Да, кстати, обо мне. – Кэролайн улыбается. За семнадцать лет я поняла, что эта улыбка может значить только одно: сейчас у меня будут неприятности. Однажды она уговорила меня залезть вместе с ней на дерево и улыбалась тогда точно так же.

Я отворачиваюсь, пробую побулькивающий соус маринара и добавляю еще орегано. В бабушкином рецепте не сказано, сколько его нужно, – ей всегда подсказывало сердце. Я чуть было не хватаю кинзу вместо орегано, но Кэролайн из тех людей, кто считает, что кинза на вкус как мыло, так что еще чуть-чуть, и катастрофы было бы не миновать. Вообще, кинзе не место рядом с орегано. Специи должны стоять по алфавиту. Я начинаю приводить их в порядок, но тут замечаю, что мама с Кэролайн смотрят на меня.

– Айви, подойди и присядь. – Мама жестом зовет меня в столовую, садится за наш огромный деревянный стол и похлопывает по соседнему стулу. У меня нет настроения для серьезного разговора. Честно говоря, у меня вообще нет настроения разговаривать.

– Спагетти, круто! – На кухне появляется Итан и сразу подходит к плите.

– Не смей! – Я направляю на него деревянную лопаточку, зная, что он вот-вот залезет пальцем в кастрюлю. Он тянется мимо меня, достает из ящика ложку и пробует соус.

– Видишь, никаких пальцев, – поддразнивает он.

– Верни ложку на место! – говорю я как можно более грозно. Он ростом с меня, так что у меня нет былого преимущества. Итан снова тянется через меня, как будто и вправду собирается бросить свою слюнявую ложку обратно в ящик. – Фу, гадость! Помой сначала!

– Дети, можете хоть минуту вести себя прилично? – Если существует способ властно умолять, то мама делает именно это. Итан бросает ложку в раковину и выходит из комнаты. С правилами приличия он незнаком. – Айви, дорогая, – снова начинает мама, – нам надо поговорить.

Боже, как я ненавижу эти слова. Перед серьезным разговором, когда надо сидеть лицом к лицу, жизнь как будто замирает. Поговорить-то я могу… но только склонившись над плитой или с руками в муке.

Я с недовольным вздохом сажусь во главе стола, краем глаза наблюдая за побулькивающим соусом. Может, если постараться, мне удастся представить, что я все еще помешиваю его у плиты. Кэролайн так и стоит, прислонившись к дверному косяку и аккуратно скрестив ноги, чтобы не поцарапать свои белоснежные кроссовки.

– Я была у доктора Энтони на прошлой неделе… – Как только мама начинает говорить, у меня в голове всплывают тревожные уведомления, как будто мозг подцепил компьютерный вирус. Мамины визиты к ревматологу – стандартная процедура в нашем доме. После рождения Итана у нее диагностировали волчанку, и я уже не помню тот отрезок времени, когда ее болезнь не была частью нашей жизни.

Но обычно мы не обсуждаем подобные визиты к врачу – уж точно не неделю спустя. Я чувствую мурашки на затылке. Если она заговорила об этом, значит, произошло что-то плохое. Волчанка – туча, нависшая над нашим домом и готовая в любой момент разразиться дождем. Неужели что-то случилось? Мне бы уже сказали. Папа тоже был бы здесь. И Итан. Я видела ее последние анализы крови. Они были хорошие – или нет?

– Да все хорошо, не пугайся ты так, – говорит Кэролайн. Она слегка расслабляется, и я тоже. Я и не осознавала, с какой силой сжимала руки под столом. А теперь не могу ими пошевелить. Ой…

– Да, да, все в порядке. Извини, стоило с этого начать. – Мама улыбается. – Просто… в приемной я увидела листовку группы поддержки.

Я слегка оживляюсь. Это хорошо. Мама не всегда серьезно относится к своей болезни. Группа поддержки пойдет ей на пользу. Она слишком много работает и мало отдыхает. Может, группа ей поможет.

– Она для подростков. Таких, как мы, – говорит Кэролайн.

– Что значит «как мы»? – У меня не сразу получается сложить пазл воедино. Помимо внешности, у нас с Кэролайн не так много общего. Кроме того, что мы сестры и почти близнецы, нас почти ничего не объединяет. Потом до меня доходит.

– Детей с хроническими заболеваниями. – Мама не шепчет и не понижает голос, как это делают некоторые люди, говорящие о хронических болезнях так, будто рассказывают ужасный секрет. Я ценю это, но все равно напрягаюсь всем телом.

Разговор был не о маме. А о нас.

Я хочу свернуться калачиком и выкатиться отсюда. Или найти способ отправиться в прошлое и сделать так, чтобы этого разговора никогда не было.

Но я просто жду, что скажет Кэролайн. Ей всегда есть что сказать.

– Я подумала, что будет здорово поговорить с кем-нибудь, кто нас поймет.

– А мы разве не этим сейчас занимаемся? Мы есть друг у друга. Никто из нас не одинок.

– Ну пожалуйста. Я не хочу идти одна.

Я смотрю на сестру. В ее глазах есть что-то искреннее. Я знаю, что с самого детства, когда у Кэролайн диагностировали целиакию⁷, она чувствовала себя не такой, как все. Из-за этого ее жизнь отличается от жизни ее многочисленных друзей. Я ничего подобного не чувствую. По крайней мере, пытаюсь не чувствовать. Ревматоидный артрит⁸ у меня диагностировали чуть больше года назад, но я не сомневаюсь, что это чувство инаковости будет только расти.

Я задумываюсь. Они молчат, зная, что с ходу я не соглашусь. Чего они от меня хотят? У меня социофобия, что тут непонятного?

Я скажу нет. Раз уж я не хожу на вечеринки и не разговариваю с людьми ради развлечения, то уж точно никуда не пойду, чтобы поговорить о своей болезни.

Ни за что.

Никогда в жизни.

– Ты знаешь, что я там буду молчать, – слышу я свой голос.

Я не хотела этого говорить. Даже не понимаю, как так получилось, – слова будто сами собой вырвались изо рта.

Похоже, я просто не способна ей отказать. Все из-за глаз. Это те же самые глаза, которые я каждый день вижу в зеркале, на том же самом лице, но я просто физически не могу сделать обиженное выражение, которое появляется у нее, когда что-то идет не так, как она хочет.

Вообще, наш типичный компромисс. Если мне не придется ни с кем разговаривать, я потащусь куда угодно, лишь бы Кэролайн отстала. Так что какой смысл спорить сейчас?

– Никто не будет заставлять тебя говорить, – обещает мама.

– Говорить буду я. Я просто не хочу идти одна.

Я представляю, как Кэролайн идет одна куда бы то ни было. Из невидимых колонок играет музыка. Вентилятор включен на полную мощь. На потолке зажигаются прожекторы, выгодно освещая ее лицо. Яркость и живость Кэролайн заметны каждому, кто на нее смотрит.

Я совсем другое дело. Если рядом со мной будет что-то яркое – скажем, самый яркий солнечный луч, который видели в Северной Каролине, – я спрячусь за ним со своими разрушающимися суставами и огромным количеством веснушек.

Бульканье усиливается, а это значит, что соус перегревается. Я вскакиваю на ноги и ударяюсь коленом о стол. Оно пульсирует болью, но ненамного сильнее, чем обычно.

– И когда собрание группы? – спрашиваю я. Я помешиваю соус – это успокаивает, хотя есть угроза, что пальцы вокруг лопаточки не разогнутся.

– Сегодня вечером. Выходим через полчаса.

Я прислоняюсь лбом к дубовым шкафам. Это же самая настоящая засада. Они подстроили все так, чтобы я не смогла отвертеться.

Мне надо переодеться. И сделать что-то с вороньим гнездом на голове. Даже спагетти сварить не успею. Я выключаю плиту, накрываю кастрюлю крышкой и вздыхаю. Указываю на маму красной от соуса лопаточкой. Она улыбается, потому что знает, что выиграла.

– Не дай бог Итан что-то тронет, пока меня не будет.

Глава третья
Вторник, 18 августа, 18:03

Рори: Как лето? Ты куда-то пропала

Айви: Нормально. А твое?

Рори: Да вроде норм. Сейчас объезжаю колледжи Роли.

Айви: Напомни, какие?

Рори: Все. В Роли куча колледжей 😒

Рори: сейчас мы в Мередит

Айви: извини, что не смогла поехать

– А где это вообще проходит? – спрашиваю я. Я так долго решала, что надеть, что в итоге причесываюсь в машине. Не хотела снимать пижаму с пятнами от маринары, потому что она моя любимая, но не могу же я выйти в люди в синих плюшевых штанах с принтом в виде пиццы.

Никогда не пойму, почему существуют такие социальные правила. Без них моя жизнь была бы куда проще. Было бы куда проще, если бы я о них не думала.

– В фитнес-центре рядом со школой.

Я застываю, не успев доплести косу. Я думала, что это будет церковь или какой-нибудь общественный центр.

– Мы в спортзал едем? Убей меня сейчас же.

Кэролайн смеется, как будто я не всерьез.

– Да, я и сама удивилась. Наверняка этому есть какое-то объяснение.

– Зачем мы на самом деле туда едем? – Я завязываю конец своей рыжей косы резинкой и снова опускаю козырек с зеркалом. Взгляну еще разок.

Из-за южной влажности мои волосы вьются. Раньше они были прямыми, как у Кэролайн, но это было до того, как я начала принимать лекарства. Никто меня об этом не предупреждал – о том, как сильно изменится мое тело. Хорошо хоть цвет волос остался прежним.

Под глазом у меня одинокая ресница. Темно-рыжий ярко выделяется на моей бледной коже, оттеняя темно-зеленый цвет глаз. Я смахиваю ее и решаю не загадывать желание. Да и не надо мне загадывать никаких желаний.

Кэролайн вздыхает.

– Я увидела листовку, когда в прошлый раз была у гастроэнтеролога, потом мама тоже ее увидела. Подумала, что было бы здорово хоть раз в жизни не быть белой вороной, понимаешь?

Ее слова отрезвляют. В отличие от Кэролайн, я болею не всю жизнь, а просто однажды проснулась с болью, и лучше мне не стало – но я все равно белая ворона. Всегда была белой вороной. Я и не знала, что Кэролайн тоже себя так чувствовала.

Мы въезжаем на стоянку фитнес-центра, и Кэролайн паркует свою маленькую машину у бордюра. Справа от нас цветущий сад. А сквозь стеклянные стены видно людей, переходящих от одного тренажера к другому. Если придется изливать душу рядом с качками, тягающими штангу, то я пас. Я вполне способна на быстрое отступление – уйти по-ирландски и бросить свою ирландскую близняшку.

Кэролайн открывает дверь и подходит к стойке регистрации так, словно она тут хозяйка. Сегодня хороший день, но у меня все равно все одеревенело, поэтому, войдя вслед за Кэролайн, я едва замечаю высокого парня за стойкой и миниатюрную девушку рядом с ним. Он указывает на перегородку прямо перед нами. Внезапно мои кожаные ботинки от «Харли Дэвидсон» тяжелеют, как будто я кукла «Полли Покет» с магнитными ногами, которые удерживают ее на подставке. Эти ботинки носила мама в моем возрасте. Если в них и есть магниты, то действуют они только здесь.

Когда мы подходим, я стараюсь сосчитать, сколько здесь людей. Некоторые разговаривают в небольших группах, но большинство повернуты к нам спинами.

Один парень оборачивается, и… ох. Он такой… ох.

Я не могу подобрать слов, потому что, когда вижу его, мой мозг отключается. Все вокруг как будто замедляется. В зале шумно и слишком много всего, но он притягивает мое внимание своим теплым, мягким сиянием.

Он очень симпатичный. Даже красивый. Я бы могла сказать «сногсшибательный», если бы все сложные слова не вылетели из головы.

Обычно я не обращаю внимания на внешность. Просто он намного привлекательнее большинства. Я бы даже сказала, что он намного привлекательнее кого угодно.

Он снова отворачивается, и я просто пялюсь на его затылок. Да уж, что-то я совсем разучилась вести себя на людях. Он все еще в моих мыслях и задерживается там надолго, как аромат свежеиспеченного пирога на кухне.

Мы садимся на стулья в круг. С моим сердцем творится что-то странное, и я не знаю, из-за людей ли в целом или из-за этого красавчика. Я не смотрю никому в глаза, потому что не сильна в таких вещах, – в конце концов, я только что слишком долго пялилась на затылок симпатичного незнакомца, – но я вижу множество пар ботинок и кроссовок. Я начинаю напрягаться от мысли о взаимодействии со всеми этими людьми, но потом вспоминаю, что рядом со мной сияющая, как флуоресцентная лампа, сестра. Мне вообще не нужно ни с кем взаимодействовать. Я здесь для моральной поддержки.

Встает девушка. По крайней мере, я думаю, что это девушка. На ней темные расклешенные джинсы и желтые конверсы. Кэролайн всегда яркая, но эти кеды еще ярче. Светлее.

– Всем привет. Я Лайла. – Я больше чувствую, чем вижу ее улыбку. – Я основала группу почти год назад. Тогда нас было всего четверо, но мы поняли, что нужно что-то менять: необходимо расширяться. Поэтому добро пожаловать на первую встречу новой и улучшенной группы поддержки.

Я слышу, как Лайла делает глубокий вдох, и парень рядом придвигается к ней поближе.

– Я подумала, что сначала нам всем нужно представиться. Расскажите о себе то, что считаете нужным, например возраст и диагноз. Но мы не настаиваем.

Лайла обводит группу взглядом. Она так доброжелательна и приветлива, что я почти расслабляюсь. Почти. Все это как-то слишком, как первый день школы, которого я уже боюсь. Чувствуя, что сейчас она смотрит на меня, я поднимаю глаза. У нее темно-коричневая кожа и бордовые афрокосички, перекинутые через плечо.

– Как я уже сказала, я Лайла. Мне восемнадцать, и у меня эндометриоз⁹. – Она садится.

Затем говорит ее сосед.

– Я Паркер. – На нем темные рваные джинсы и куртка с «Каролина Пантерз», под которой виднеется красная рубашка. Его светлые кудряшки рассыпаны по бледному лицу. Мне немножко хочется их подрезать. – Мне восемнадцать, и у меня синдром Элерса – Данло¹⁰.

Так я и думала. Его выдает то, как он разместился на стуле и как странно скрестил ноги – человек со здоровыми суставами никогда бы не стал так сидеть. Я провела много времени в комнатах ожидания детской ревматологии и уж точно узнаю зебру, когда ее увижу.

Внезапно я понимаю, что между кроссовками Паркера и Кэролайн обуви нет.

Я знаю, что Кэролайн будет говорить за меня. Я практически приказала ей. Но мне интересно, что подумают о моем молчании. Однажды я читала статью, в которой говорилось, что некоторые люди боятся публичных выступлений больше, чем смерти, и это не совсем то же самое… Но для такого человека, как я, с социальной тревожностью, это абсолютно то же самое.

– Я Кэролайн. – Она показывает на меня, и я чувствую на себе взгляды всех собравшихся. – Это моя младшая сестра Айви, если вы еще не поняли по волосам. Нам восемнадцать и семнадцать. У меня целиакия, у нее – ЮИА¹¹.

Я изо всех сил стараюсь не закатить глаза. Кэролайн знает, что я терпеть не могу эти три буквы. Все равно что сказать, что Кэролайн на безглютеновой диете. Просто не вся картина.

– Ревматоидный артрит. Ювенильный – уже плохо, а идиопатический – еще хуже, – говорю я тихо. Я слишком взрослая, чтобы применять ко мне слово «ювенильный», а уж слышать о себе «идиопатический» вряд ли кто-то захочет.

Повисает неловкая тишина – моя заслуга.

Я пользуюсь возможностью и краем глаза смотрю на Кэролайн. По ее удовлетворенному выражению лица я понимаю, что она специально меня спровоцировала. А я не задумываясь купилась.

Прямо сейчас смерть меня пугает меньше, чем эта гробовая тишина.

Но вскоре знакомства возобновляются. Справа от меня сидят еще несколько человек: тихая девушка с серповидноклеточной анемией¹² и два парня, которые дают друг другу пять, потому что у обоих сахарный диабет первого типа. Они такие улыбчивые и веселые. Кажется, они хорошие ребята.

До этого момента я не осознавала, насколько близко ко мне расположены ноги человека напротив. Они вытянуты совсем как мои. Ногами мы образуем гипотенузу прямоугольного треугольника. Эти ноги обуты в потрепанные черные вансы. У меня есть точно такие же.

– Я Грант. Мне семнадцать, и у меня ревматоидный артрит.

Наконец-то кто-то произнес правильно.

Стоп. Глаза поднимаются прежде, чем я успеваю их остановить. Вот тебе и отсутствие сил для зрительного контакта.

О боже. Это тот самый красавчик. Ну конечно. Конечно, я поднимаю взгляд и вижу самое идеальное лицо на свете. А теперь еще у этого лица есть имя и диагноз. Мой диагноз. Не то чтобы я думала, что я единственный в мире подросток с РА, просто с другими такими подростками я никогда не общалась.

Я неловко ерзаю на стуле. Не могу объяснить почему, но этот момент кажется важным. Все изменилось в мгновение ока. Когда он заговорил, я почувствовала безмолвную связь, словно между нашими ногами натянута невидимая нить.

Кэролайн толкает меня в бок. Могла бы и полегче. Она кивает в сторону Гранта, изумленно распахнув глаза. Она выглядит как ребенок рождественским утром, будто сама мысль о том, что кто-то может понять ее бедную, тревожную, странную сестру, приводит ее в восторг. Когда я снова поднимаю глаза, Грант смотрит на меня. Он так быстро отводит взгляд, что я сразу же думаю, будто мне почудилось.

Теперь, когда я его заметила, я не могу перестать смотреть.

У него кожа теплого оттенка, с едва заметным румянцем, и темные волосы, которые слегка вьются над ушами. На нем футболка с логотипом фитнес-центра, такая же, как и у многих ребят здесь. Хотя на нем она смотрится иначе. Почему-то круче, интереснее. Как будто футболка непростая, и сидит она на нем безупречно. Подобное должно быть объявлено вне закона.

Мне уже хочется узнать его получше. Мои ноги вытянуты вперед, потому что, если держать их согнутыми, колени заклинит. Интересно, его ноги вытянуты по этой же причине? Руки он скрестил на груди, будто пытается покрепче себя обнять. Я знаю этот прием – так можно защитить ладони, запястья и локти от сурового, холодного воздуха, не укрывая их.

Как же это странно: передо мной сидит практически отражение меня самой. Просто невероятно. Я даже не замечаю, как знакомство продвигается дальше.

Мы вернулись туда, откуда начали. Я думаю о том, что будет, когда все закончат представляться. Заранее ожидаю, что любая моя реплика будет встречена неловким молчанием, – со мной всегда так, когда я с кем-то знакомлюсь. Ненавижу.

Я смотрю на последнего человека в кругу. Эта девушка стояла за стойкой, когда мы с Кэролайн вошли. Должно быть, она здесь работает – ее ненавязчиво уверенная поза это подтверждает. На ней такая же красная футболка, что и на Гранте, но ее совсем изношена, буквы уже стерты. Она выглядит так, будто зал для нее много значит, а она много значит для зала.

– Я Эйвери. Мне восемнадцать, и у меня фибромиалгия¹³. – Эйвери смотрит направо, и Лайла снова берет слово.

– Так что, кто-нибудь хочет начать? – Лайла смотрит на нас всех по очереди. У нее и вправду ярчайшая улыбка. У меня учащается пульс, когда ее взгляд останавливается на Кэролайн, но, к счастью, сестра молчит.

Напротив меня Грант поднимает руку и, не дожидаясь приглашения, говорит:

– Я бы хотел обсудить то, что мои лучшие друзья встречаются и я чувствую себя неловко.

Я не могу сдержаться и глупо хихикаю. Звучит так, будто младенец впервые увидел мыльные пузыри. Эйвери наклоняет голову назад, как будто хочет ударить ей об стену. Кажется, Паркер недоволен. Так, подождите. Наверное, он и есть тот самый лучший друг.

Лайла держит ситуацию под контролем безо всяких усилий. Я знаю ее всего двадцать минут, но ничего другого я и не ожидала.

– Может, отложим эту тему до следующей встречи? – Она не рассержена и не расстроена, даже не удивлена. Интересно.

– Или вообще не будем о ней говорить, – бормочет Паркер.

Я снова смотрю вокруг. Все словно олицетворяют ту самую тишину, которой я так боялась.

– Я шучу, – с усмешкой говорит Грант. – Я знал, что сначала всем будет неловко, вот и решил сказать что-нибудь нелепое, чтобы разрядить обстановку.

Я снова смеюсь, на этот раз по-настоящему. Как остальные. Смех заполняет пространство между нами, и круг становится менее формальным и строгим, даже воздух кажется теплее.

Когда все успокаиваются, я поднимаю взгляд и встречаюсь глазами с Грантом.

Ничего не могло меня подготовить к этим глазам.