Kitabı oxu: «Облачный букварь»

Şrift:

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры Российской Федерации

Автор благодарит Российский союз профессиональных литераторов

Высказанный мир Марии Тухватулиной

Читая рукопись в ее начальной, еще безымянной стадии, я ловил себя на мысли, что поэзия Марии Тухватулиной обладает редким в наше стремительное время свойством – она заставляет остановиться, замереть и почувствовать тяжесть времени. Время – с его бесконечным течением, сменой сезонов, вехами церковного календаря, рубцами личных дат ощущается здесь физически: в тающем снеге за окном, в истлевающих записках от старых друзей, в бое часов в ночной тишине. Стихи «Облачного букваря» – это попытка уловить и расшифровать неуловимый шрифт времени, в котором смешались боль утрат и надежда.

Полынь, пастушья сумка, лебеда…
Весь мир живет извечною надеждой.
Бывает неотвратною беда,
Но ведь и счастье тоже неизбежно.

Пространство книги держится на двух опорах: глубокой укорененности в мировой культурной традиции и пристальном внимании к мимолетным деталям быта. Это мастерски организованное пространство, где слова не кричат, а звучат, обретая ясность и позволяя увидеть вечное в сиюминутном, а библейский или античный сюжет – в городском пейзаже.

До весны полгода – ждать еще и ждать.
Зерна на ладони: три, четыре, пять.
Посреди ноября выцветают гудки телефонов
и черты фонарей.
Называйте меня
Пер-се-фо-ной.

Мифологические сюжеты об Эвридике, Персефоне, сказочные архетипы Колобка или повзрослевшей Алисы оживают в этих стихах не как литературные цитаты, а как матрицы для осмысления современных трагедий и событий. Брэдбери, Набоков, «три стены да четыре стороны» ноябрьского бытия существуют в одном измерении, потому что говорят об одном – о любви, разлуке, вере и памяти. Память – «основа всего, всего сущего хорда» – еще одна ключевая тема книги. По Тухватулиной, память – это и тяжкий груз, и единственная защита от распада. Детство, «пахнущее елочными иголками и мандаринами», первая любовь, лица ушедших – все это не просто вспоминается, а заново проживается в стихах, обретая хрупкую, но спасительную вечность. Высказанный Марией Тухватулиной мир рождается на пересечении искреннего голоса и чуткого слуха и становится достоянием каждого, кто способен его услышать.

С помощью «Облачного букваря» Мария говорит с нами о том, как оставаться человеком «в метельной ночи», как находить силы ждать чуда, когда «разлука с чудесами» становится привычным состоянием. Ее стихи трагичны, но не безнадежны. В них живет убеждение, что даже сквозь самую густую тьму обязательно пробьется луч – будь то свет Рождественской звезды или простое человеческое «здравствуй». Пожелаем Марии, чтобы ее «Облачный букварь» был внимательно прочитан и по достоинству оценен.

Александр Переверзин

Почерк времени

Билибинское

Чего боишься – то тебя и манит.
Огарок свечки в штопаном кармане,
Собрать в платочек крошки кулича.
Когда запьешь живою из ключа,
То мертвая польется сквозь воронку.

Чего желала – то тебя и сгложет,
Раз милый морок был тебе дороже,
Чем мир живых. Деревья обступают.
Как крашенку, с души обколупают
Что нажито. Где рвется, там и тонко.
Что отпустила – то с тобой навечно:
Родной очаг, мальчишка бессердечный…
Так вьется нить волшебного клубка —
Все дальше в лес, тропою колобка,
Пока из рук не выскользнет концовка.

Псалом 22

Что в Сочельник снегом не засыплет,
То в апреле ветром унесет.
Слов не разобрать под слоем пыли:
«Аще бо», «ничтоже мя», «пасет».
Что еще? – Присяду у окошка,
По странице пальцем проведу…
Там, где рос зелененький горошек,
Год шальной посеял лебеду.
Но летят над реками, лесами
Лебеди. С тоской домашний гусь
Смотрит вслед. В разлуке с чудесами
Я хотя бы зла не убоюсь.

24.03

…За всех еще, с кем слушала «Пикник»,
С кем в юности ходила на концерты.
Подснежник, чуть проклюнувшись, поник,
Весна моя жива на 5%.
Но плеер, что разрядится вот-вот,
Одну и ту же крутит нынче песню.
И тот, кто без звезды над головой,
Сквозь тьму пройдет
И в вечности воскреснет.

«Что происходит с нами в ноябре…»

Что происходит с нами в ноябре
Помимо кутерьмы обмена снами?
В гирляндами увешанной норе
Пережидать разлуку с чудесами,
Остывший чайник снова вскипятить,
Коту насыпать «вискаса» побольше,
Стоять, проснувшись около пяти,
У мерзлого окна. Какой хороший
Сюжет приснился. Будто никому
Снег первый не становится последним,
Следы не устремляются во тьму.
Меж крайностей разжиться чем-то средним,
Без тех, по ком скучаешь в ноябре,
Со всеми, кто откликнется в Сочельник.
За стеклами меж мутных фонарей,
Двор сторожащих, – ангел на качелях.

Богоявленье

Река не замерзала: полынья —
Как зеркало небес, сквозная рана.
Пока не поздно – прочь от воронья,
От дел чужих, от синего экрана,
Чтоб чувствовать, что время потекло
Не вспять, но неудобным новым руслом,
Чтоб лезвие ли, острое стекло
В нем стало Словом, сказанным по-русски.

Там ангел перережет провода,
Задернет золотую занавеску.
И в тишине, наставшей навсегда,
Блокадный хлеб запьет водой крещенской.

«Большая вода отступила…»

Большая вода отступила,
но возле обочин стоит, —
наевшись дорожною пылью,
все реки стекают в Аид,
с приходом весны опустевший,
как сердце дожившего до.
В садах расцветают черешни,
умытые этой водой.
Что с неба слетающим звездам
до шороха ветхих страниц?
Хранят еще теплые гнезда
скорлупки пасхальных яиц.

«Весна – шальное время перемен – земная ось дала заметный крен…»

Весна – шальное время перемен – земная ось дала
заметный крен.
Ждут солнышка брусчатка площадей, упавший
в землю – стало быть, ничей —
каштана плод, бездомный драный кот.
Нам бесприютно здесь и без наркот…
Мы зимовали вместе как могли, ночами тычась
в пятые углы.
Мы в окна забывали посмотреть – и в комнату
заглядывала Смерть.
Костлявый перст накладывал табу на право
выбирать свою судьбу.
Бездонна сфера грозных высших тайн.
Я все твержу: «Восстань, душа, восстань».
Как в рацию: «Услышь,
услышь,
услышь.
Нас звезды дразнят вслух, пока Ты спишь».
Покуда не привык стыдиться слез, ищу ответ
на каверзный вопрос.
Мне кажется, весенний первый дождь оплакивает
нежно чью-то дочь,
ладонь целует чьей-нибудь вдовы, иссякнувшим
черпнет своей воды.
А ветер, протыкающий пальто, жалеет
засыпающих вальтом
в последний раз,
подует – жжется йод.
Пора вставать – мы знали наперед.
Побудь же обесточенной, пустой —
от хрустнувшей снежинки до Страстной.

Почерк времени

Записки от старых друзей
Истлеют – но не до конца.
Ты в памяти носишь музей,
Он четче на пальце кольца.
Как будто любой календарь
Готов перепутать листы.
Вот Пасха, а вот Коляда,
Вот ближнего время простить.
У времени почерк врачей,
Который так трудно понять,
А в доме все меньше вещей,
Которые старше меня.

«Как высоко ворона вьет гнездо…»

Как высоко ворона вьет гнездо —
Из глины, веток, ветоши замшелой.
Сервизом разживаться не резон —
Брошюрным переплетом Мэри Шелли
Утешится хозяйка. Ветер нес
Цветные лоскуты – все мимо, мимо.
Учуяв вора, лает чей-то пес,
Но гость ночной прослыл неумолимым.

Что человек с любовью собирал —
Салфетки, блюдца, детские рисунки —
Все признаки уюта и добра
Он унесет в большой беззвездной сумке
И сохранит в чулане до поры,
До времени небесной барахолки.
Постой, душа – стеклянные шары,
Смолистый запах елочных иголок.

Ты знала, что другие есть края,
Где цитрус солнца соком так и брызжет
На пыльных блюдец круглые края,
На залежи тряпья и старых книжек?
Как будто бы изъятием зимы
Решаются извечные вопросы:
Придешь просить у вечности взаймы,
А на порог не пустят с красным носом.

Как будто наблюдают свысока —
Как бережем, впустую тратим силы,
Пока не переполнится стакан,
Покатятся по снегу апельсины.

Снег в окне

Наступленье зимы – как невинный предлог
для строки.
Не придет, нам казалось – и вот замело, зазвенело.
Слышишь, дети ликуют. Сквозь стекла глядят
старики:
ждут, что будет звезда.
От нее до воскресшего тела
меньше взмаха крыла. Это время пойти в магазин.
Всякой много халвы, но прилавок не помнит
кофейной.
Керамический ангел – на елку б его водрузить,
любоваться, беречь от разбойничьих лап котофея.
Или просто вино – для того, кто увидит в окне
то ли слабенький свет, то ли отблеск чужого
салюта.

Мир, казалось бы, гибнет в котором по счету огне,
но в метельной ночи вновь волхвы погоняют
верблюда.

«Потому что, Господи, нынче Рождество…»

Потому что, Господи, нынче Рождество,
Я себя и вечности чувствую родство.
Будто в детстве – сказочно елочка горит,
Но шуршат настойчиво в ночь календари.

А за занавеской ангел без крыла.
У него есть дудочка, у меня – юла.
Только не заладилась странная игра.
Что до райской музыки – поздно помирать.

Ангел в белых варежках сядет на сугроб.
Бармен в чашку капает розовый сироп.
У тебя есть скрипочка, у меня – стихи.
Но не можем выступить – или не хотим.

Слышно – сердце мечется, а мороз скрипит.
Ангелы истерику держат на цепи.
Время милосердия: вот моя душа —
Две ириски, искорка, полкарандаша.

Потому что, Господи, как ни назови,
Пузырьки шампанского у меня в крови:
Будто свитер колется, а его не снять.
Каждому забытому – ласкового сна.

Все салюты пущены ввысь под Новый год,
В Рождество без песенок водят хоровод
Ангелы и прочие. Баюшки-баю.
Как умею верую, как могу люблю.