Какое-то время еще стою у подъезда. Думаю, что делать дальше. Сима, наверное, единственный человек здесь, кого я могу назвать подругой. Остальные просто знакомые, и напрашиваться к ним на ночь совсем неудобно.
Брожу по темным улочкам около часа. Несколько раз набираю номер Симки, но она все время недоступна. Окоченев в этом долбаном платье и капроне под пальто окончательно, на улице середина ноября, между прочим, забегаю в маленькую кофейню, беру стаканчик горячего кофе и сажусь за самый дальний столик.
На моей карте чуть больше трех тысяч рублей. Зарплата будет только через неделю. На что жить и где, я просто понятия не имею. Никаких сбережений особо у меня нет. Основной вклад в семейный бюджет всегда делал Лёша – крупные покупки, продукты и прочие необходимые вещи. Свою зарплату я тратила на свое усмотрение. Маникюр, шугаринг, одежда, если что-то нужно было купить в дом, тоже, конечно, хоть Лёша и был против. В его картине мира женщина вообще работать не должна. Никак.
Я сижу в кофейне до самого закрытия. Стыдно становится, когда девочка-бариста просит уйти. Вежливо просит, но я все равно чувствую себя дико неудобно.
Ну и зачем я надела это платье в такой холод?
Хватаю ртом уже по-ноябрьски морозный вечерний воздух и понимаю, что мой паспорт остался на рецепции в гостинице.
Спускаюсь в метро и еду туда. Под землей по крайней мере тепло. Забираю документы, извиняюсь за скандал и ухожу прочь. Катаюсь в метро до закрытия, и, когда уже решаю, что мне придется вернуться домой, потому что на лавке ночевать совсем не вариант, перезванивает Сима.
Быстро рассказываю ей, что у меня случилось, и, наслушавшись отборного мата, касающегося моего мужа, еду к ней.
– У тебя губы синие!
Сима пропускает меня в квартиру и тут же дает тапочки.
– Проходи на кухню, я чайник поставлю.
– Спасибо.
– Я же к брату ездила, в няньках с их малявкой сидела. Они в театр ходили. Телефон в сумке валялся, там батарея подохла, а я и не заметила. Садись давай. Может, тебе плед принести?
– Спасибо, Сим. Не нужно.
Присаживаюсь за стол, пока Сима достает чашки, сладости и ставит все это передо мной.
– Ну и козел, конечно, твой Ершов. Я думала, у вас идеальная семья, Алин. Всегда такой вежливый, с иголочки одетый. Он, когда тебя с работы забирал, у нас все бабы слюной капали.
– Да уж, – опускаю взгляд. – Ты знаешь, мне кажется, что его мать обо всем знала. Про измены. Покрывала его. Они, наверное, надо мной вместе смеялись, – от бессилия роняю голову в ладони.
Слез, на удивление, нет. Полная апатия. Хочется просто лечь и не шевелиться.
Мы с Лёшей познакомились, когда я только-только окончила университет. Он был старше на десять лет, красиво ухаживал, дарил дорогие подарки, для меня, простой девочки из маленького провинциального города, все это казалось настоящей сказкой. Огромные букеты, рестораны, украшения, отдых на море, до которого я не то что за границей ни разу не была, я на самолете не летала.
Это был очень яркий, быстропротекающий роман. Лёша сделал мне предложение меньше чем через год. Свадьбу отмечали в ресторане, улетели в свадебное путешествие на Кипр.
Лёша был галантным, внимательным. Настоящий мужчина мечта. Всегда поддержит, успокоит, развеселит.
А через год после заключения брака все начало меняться. Его внимания сократилось в разы, он начал грубить, ни о каких комплиментах речи больше не шло. На работу я устроилась через огромный скандал, после которого мы две недели не разговаривали. Жизнь медленно стала превращаться в какое-то болото, из которого с каждым часом становилось все труднее выбраться.
Я потом как-то читала теорию о том, что чем романтичнее мужчина до брака, тем более суров после. Кажется, это был мой случай. Угораздило же так попасть.
Я не раз подумывала о том, чтобы уйти, но в такие моменты Лёша менялся, словно чувствовал, и превращался в того мужчину, в которого я влюбилась. Говорил комплименты, ухаживал, будто мы только познакомились. Я оттаивала. А через время его холод возвращался.
Казалось, что дело во мне, и я начинала копаться. Думала, что делаю не так. Говорю. Веду себя. Даже помышляла и правда уйти с работы. Лёша очень этого хотел. Остановило то, что его мать переехала к нам, и находиться с ней двадцать четыре на семь я бы просто не смогла.
Я искала причину в себе, а у него просто были другие женщины.
– Алин, я тебе постелила, – голос Симы возвращает в реальность. – Иди ложись.
– Спасибо, Сим.
– Не за что. Все, иди. Смотреть на тебя больно.
Выдавливаю улыбку, которая полностью отражает мое внутреннее измученное состояние, и выхожу из кухни.
Заснуть долго не могу, думаю о том, что же пошло не так. Почему Лёша так изменился? Почему изменял? Чего ему не хватало? Он же меня любил, наверное. И я…
Хотя, если оглянуться на прошедший год, чаще я испытывала к нему ненависть. За его слова, поступки. Ненависть, а не любовь.
Я чувствовала себя вещью, расходным материалом, прислугой в своем же доме, но точно не человеком.
Свекровь постоянно придиралась, оскорбляла, а муж делал вид, что ничего не замечает, а когда я жаловалась, говорил, что мы женщины и должны разбираться сами.
Уйти было страшно. На мою зарплату в Москве едва ли можно сводить концы с концами. Возвращаться к родителям, которые думали, что я счастлива и все у меня здесь хорошо, тоже было не вариантом.
Не хотела доставлять им проблем. Они очень чувствительные люди. Если узнают, как я тут жила все это время, маму точно инфаркт хватит.
Сменить работу тоже пробовала, не раз. За все хорошие места люди держатся. В нашем центре белая средняя зарплата, ДМС, соцпакет и отличный коллектив, что редкость. Мы занимаемся с детьми из неблагополучных семей. Один меценат решил вот так вложить свои деньги. Здание новое, классы оборудованы, но на зарплате персонала экономят. Не хочешь работать, тебе всегда найдут замену. Сейчас вал девочек с профильным хореографическим образованием, которым нужно нарабатывать опыт.
Да и отношения с Лёшей были как маятник. У нас все было либо очень плохо, либо очень хорошо. В такие моменты мне казалось, что все можно исправить, и я, конечно же, отгоняла от себя мысли о смене работы и переезде.
Зря.
Утром просыпаюсь еще более разбитой. Еда не лезет. Сил хватает лишь на то, чтобы умыться, почистить зубы и одеться.
На работу едем с Симой вдвоем на ее машине.
На парковке чувствую легкое головокружение, а когда выхожу из машины, вижу, как Лёша широким шагом идет прямо к нам.
По спине ползет холодок. Сжимаюсь вся, а он молча хватает меня за руку и тянет к своей «Тойоте».
– Пусти, – вырываюсь, но он так вцепился, что точно синяки останутся.
– Хватит позориться и по подругам бегать. Я тебя всю ночь ищу. Показала характер, полегчало? А теперь давай домой возвращайся.
– Я никуда с тобой не пойду, Лёш. Я не шутила, когда сказала, что подам на развод.
– Я сказал, в машину сядь.
Муж не кричит. Просто давит голосом, а у самого вены на лбу вспухли. Он в ярости, и, если честно, я до ужаса боюсь остаться с ним наедине, еще и в замкнутом пространстве.
– Ты меня слышишь вообще? – пытаюсь вырваться, но безрезультатно.
– Хватит себе цену набивать, Климова. Я сказал, села в машину. Сама позоришься и меня позоришь.
– Я? Разве это я завела себе любовника?
Лёша играет желваками. Давит мне на запястье сильнее, руку вот-вот сведет.
– Я тебе четко дал понять, что ни одна баба, с которой я сплю, не представляет для тебя угрозы, – шепчет отрывисто. Его лицо в паре сантиметрах от моего.
Ветер ледяной дует. Чувствую, как потряхивает. От нервов или холода, уже не понимаю. Знаю одно: хочу как можно быстрее уйти отсюда. Хочу, чтобы он исчез.
Снова предпринимаю попытку вырваться. В этот раз Ершов, видимо, не ожидает. Его пальцы соскальзывают с моего запястья. Я делаю два быстрых шага назад и падаю на задницу.
Симка в ужасе бежит ко мне. Что-то кричит, обвиняет Лёшу, пугает, что вызовет полицию.
Ершов проходится по мне взглядом, полным ненависти. Отходит назад.
– Мы еще не договорили, – бросает зло и возвращается в свою машину.
Хватаю губами воздух. Сердце наружу рвется. Так страшно. Так больно. Физически, морально. Я просто раздавлена.
– Ты как? Алин? – Сима водит ладонью перед моим лицом. Сглатываю. Киваю. Мол, все в порядке. На самом же деле у меня поджилки трясутся.
Он никогда раньше не причинял мне физической боли. Кричал, да. Но чтобы вот так, оставить синяки. Смотрю на свое красное от его пальцев запястье и чувствую, как слезы по щекам катятся.
Вот теперь прорывает. Реву белугой от тотальной безысходности.
– Все. Все хорошо уже, Алинчик. Он уехал. Уехал, – Сима крепко прижимает меня к своей груди, опустившись на колени.
Всхлипываю. Вытираю щеки и начинаю икать.
– Пойдем отсюда. Пойдем, – помогает подняться и ведет меня в здание центра.
В преподавательской вокруг меня сразу собирается стайка из наших девчонок. Все поддерживают, переживают. Дают советы, что сейчас лучше делать.
Аля советует подавать на развод и сразу на раздел имущества. Алиса уверяет, что лучше просто гордо уйти, чтобы он своим баблом подавился вместе с мамашей, а вот Маргарита Денисовна робко советует остыть и попытаться с ним поговорить, выяснить все и не принимать решений сгоряча. Уверяет, что многие так живут, и вполне себе неплохо, что развод – это последнее дело.
Девчонки на нее из-за такого мнения, конечно, нападают, начинается настоящая вакханалия. Крики, споры, ругань.
А я сижу, смотрю на все это со стороны и чувствую себя еще паршивее.
Сбегаю оттуда под шумок, они настолько заняты спором, что этого даже не заметят. Переодеваюсь в рабочую одежду и спускаюсь в класс. Занятие провожу без энтузиазма. Мысли нон-стопом. И все как одна о том, что мне дальше делать.
Денег кот наплакал. Даже комнату не снять. Долго размышляю на тему денег и решаюсь после обеда сходить к директрисе. Бегло объясняю ситуацию. Прошу аванс пораньше. Она долго и пристально на меня смотрит, но соглашается. Подмечает, что работаю я хорошо, беру дополнительные занятия, если нужно, подменяю девчонок. Стало быть, заслужила немного лояльности.
Остаток дня, между уроками, сижу на сайтах, где сдают жилье. Нахожу комнату в часе езды от работы, но по приемлемой для меня цене. Сдают без риелтора, а это значит, что, кроме как хозяйке, никому никаких дополнительных денег платить не потребуется. Договариваемся на просмотр в восемь вечера.
Когда приезжаю, понимаю, что на фото в интернете все выглядело куда приличнее. Но времени искать что-то получше нет. Стеснять Симу я не хочу. Поэтому соглашаюсь уж на то, что есть.
Отдаю деньги, подписываю договор и остаюсь одна. За стеной у соседей грохочет музыка. Зажимаю виски пальцами и падаю на кровать.
Все мои вещи остались в квартире Ершова. Как их оттуда забрать, чтобы не столкнуться с ним или его мамашей, понятия не имею.
Ключи у меня есть, но Вера Кирилловна почти сутками дома сидит. Изредка выбирается к соседке посплетничать. Если я приеду, она сразу позвонит Лёше. Он приедет, будет скандал…
В желудке ноет. Продуктов нет. Идти в магазин сложно чисто физически. Головокружения накатывают сегодня весь день. Это убивает.
Гашу свет и, свернувшись на постели клубочком, долго скулю в подушку, пока не засыпаю.
Просыпаюсь в пять утра от громкой музыки. Когда умываюсь в ванной, вижу, как по полу проносится жирный таракан. Какое-то время стою не шевелясь и рассматриваю себя в зеркало. Когда же моя жизнь повернула не туда?
Всю неделю живу в графике работа – дом. Иногда продуктовый.
Беру парочку дополнительных занятий, чтобы хоть немного увеличить зарплату.
Лёша все эти дни пишет мне гадкие сообщения, звонит с разных номеров. Оскорбляет. Несколько раз приезжает ко мне на работу, устраивает скандалы. Меня спасает только то, что рядом постоянно находится кто-то из девчонок.
В субботу прошу Симу поехать со мной, чтобы забрать вещи. Она соглашается, мы вывозим два чемодана моего шмотья и все время, пока их складываем, слушаем адресованный мне отборный мат свекрови. Она грозится вызвать полицию, написать заявление о воровстве и несет еще кучу всякой чуши.
Конечно же, звонит Лёше, тот приезжает, когда мы с Симой стоим в ожидании лифта. На площадке и сталкиваемся.
– Барахло решила свое забрать, которое на мои деньги было куплено?
Я начинаю нервничать. Хочется оставить все эти чемоданы ему. Пусть подавится. Но Симка затаскивает их в лифт, игнорируя Лёшины слова.
– Так и будешь как овца на меня пялиться? Может, что-нибудь скажешь, дорогая? Например, как тебе все эти годы хорошо на всем готовеньком жилось, а? – снова хватает меня за руку. В том же самом месте. Всхлипываю.
Симка со всей силы толкает Ершова и грозит ему прокуратурой, если он меня еще хоть пальцем тронет.
– Спасибо, – бормочу уже в лифте. – Я так растерялась, так испугалась, что… Боже, просто в ступор впала. Спасибо, что ты поехала со мной.
– Обращайся. Я этому козлу спуска не дам.
Улыбаюсь.
А уже через неделю Лёша приезжает ко мне на работу с букетом роз и встает на колени прямо посреди улицы, вымаливая прощение.
– Алинка, я такой дурак, – Лёша целует мои руки, – прости, родная. Не знаю, что на меня нашло. Не знаю.
– Встань, – оглядываюсь по сторонам, на нас все смотрят. Все, кто проходят мимо, пялятся во все глаза.
Хочется сквозь землю провалиться. К ненависти примешивается отвращение.
– Не встану, пока не скажешь, что простила. Не встану, сутки так стоять буду, слышишь? Алинка, – снова зацеловывает тыльные стороны моих ладоней, которые я не могу вырвать из его хватки. – Я без тебя не могу. Прихожу домой, а тебя нет. Волком выть хочется. Девочка моя. Я такой дурак. Не ценил. Не ценил, родная. Прости, все что хочешь для тебя сделаю, все, что только попросишь.
– Встань, пожалуйста, хватит, – дрожу. Зубы стучат от нервов.
Мне стыдно до ужаса. Но Лёша не слышит. Продолжает умолять меня вернуться, клянется, что никогда такого больше не повторится.
Эти слова разнятся с теми, что он говорил в ресторане, как и его поведение. Там он смотрел на меня как на букашку, теперь же прикидывается букашкой сам.
– Только тебя люблю, Алинка, только тебя. Всегда любил. Нам же хорошо вместе было. Помнишь? Ты помнишь? Они все ничего не значили. Слышишь? Никогда. Только ты. Я дурак, повелся на красивую картинку. Идиот.
Муж обхватывает мои бедра, тычется носом мне в живот, полностью лишая возможности двигаться.
Держит стальным хватом, продолжая умолять его простить.
Ярко-красные розы валяются на выпавшем ночью снегу. Смотрю на тугие бутоны, и в глазах от них рябит. Я их с собой ассоциирую, мне вот так же холодно и одиноко, как этим цветам. Меня вот так же кинули на землю, а потом еще и потоптались сверху грязными ботинками.
– Прекрати это все, Лёш. Я не вернусь. Не вернусь.
Лёша отрывает колени от земли. Выпрямляется. Ловит мои щеки ладонями, чуть надавливает. Целует в губы, вызывая во мне жуткое чувство тошноты.
– Хорошо. Хорошо. Я уеду. Но не оставлю тебя. Слышишь? Ни за что. Землю жрать буду, но вымолю твое прощение. Слышишь?
Киваю, потому что просто хочу от него отвязаться. Часто киваю и делаю несколько шагов назад. Быстро несусь по ступенькам здания нашего центра и, только оказавшись внутри, чувствую себя более защищенной.
В окно подглядываю за тем, как Ершов отряхивает брюки с легким раздражением, садится в машину и уезжает.
Но на этом ничего не заканчивается. Ночью он ломится в дверь квартиры, где я снимаю комнату, кричит, что любит, просит, чтобы открыла.
Как он узнал, где я живу? Проследил? Кто-то из коллег подсказал? Сердобольная Маргарита, что топит за сохранение семьи, вполне могла, она видела, где я живу, когда Сима подвозила ее, меня и Алю до дома.
Соседей нет, поэтому я сижу на коврике у входной двери внутри квартиры и реву взахлеб.
Когда все это закончится? Не понимаю. Просто не понимаю.
Кажется, этот ад будет в моей жизни всегда. Все ведь снова повторяется, Лёша ведет себя, как в первый год наших отношений. Заваливает подарками и вниманием, клянется в любви, только кому теперь все это нужно?
Иногда меня посещают мысли, что, возможно, я рублю с плеча и совершаю, возможно, самый неверный поступок в жизни…
Лёша трезвонит в звонок около получаса, барабанит по двери и уходит, когда соседка грозит вызвать участкового.
Когда утром иду на работу, обнаруживаю на площадке пять корзин с цветами. Розы, пионы, тюльпаны, маргаритки и декоративные подсолнухи. Домой, конечно, ничего из этого не забираю. Забегая в автобус, чувствую, что мой правый ботинок издает чавкающие звуки. Уже на сиденье рассматриваю масштаб бедствия. Ботинки просят каши. Приходится вернуться и надеть зимние, потому что на демисезон у меня есть еще ботильоны на каблуке с жутко неудобной колодкой. Лёша настоял, чтобы я их купила, якобы женственные, но я их всего раз надела.
В зимних, конечно, еще жарковато, но выбора особо нет. Тратиться сейчас на обувь я не могу. Скоро платить за комнату.
На выходных занимаюсь уборкой, драю полы, туалет, почти два часа болтаю с мамой по телефону и вздрагиваю от каждого шороха. Боюсь, что Лёша снова приедет, особенно на фоне того, что я подала на развод. К счастью, выходные проходят спокойно. Я даже высыпаюсь, кажется, впервые за три недели этого ужаса.
Утром понедельника снова выпадает снег, который за выходные успел растаять. Радуюсь белым хлопьям, как в детстве, и чувствую себя так же. Маленькой девочкой, у которой вся жизнь впереди, а в преддверии Нового года обязательно случится чудо.
Праздник тоже жду как-то по-особенному в этом году, и меня даже не смущает, что, скорее всего, проведу его одна. На полках магазинов начинают появляться елочные игрушки, сладкие подарки и гирлянды. На работе все разговоры сводятся к тому, кто и как проведет новогодние каникулы. Девчонки планируют поездки почти за два месяца до январских. Я их разговоры не поддерживаю, просто слушаю и улыбаюсь.
Для себя же решаю, что куплю маленькую живую елочку, приготовлю себе пару салатов, буду смотреть новогодние передачи, а после двенадцати наблюдать из окон, как в небе взрываются салюты.
Лёша исчез, и это придало мне сил двигаться дальше. Он не звонит, не пишет, не приезжает больше, несмотря на то, что о разводе его уже, вероятно, оповестили.
Принимаю это за хороший знак, хоть в глубине души и чувствую тоску. Мы четыре года были вместе. Да, не всегда все было хорошо, но память человека устроена таким образом, что плохое мы быстро забываем, вот и я поддаюсь этому явлению.
Вспоминаю наше знакомство, свидания, свадьбу. Иногда по ночам, когда никто не видит, плачу в подушку и ищу причину нашей трагедии в себе.
Говорят, что в измене виноваты двое. Что, если это правда?
Какой женой я была? Упрямой, наверное.
Лёша пытался донести до меня, как он видит семью, но в мои стандарты его видение не всегда вписывалось, на этом фоне мы и скандалили…
В среду просыпаюсь в ужасном состоянии. Голова кружится, виски ноют, к горлу то и дело подкатывает тошнота.
На обеденном занятии со средней группой мое самочувствие ухудшается настолько, что я не могу разогнуться. Низ живота тянет.
Отпускаю детей раньше обычного и забиваюсь в угол танцевального зала, подтягивая колени к груди.
Мысли в голове разные. От инфекции до беременности. Наша последняя с Лёшей близость была за две недели до того дня, в который я уличила его в измене.
Тем вечером отменилась его очередная командировка, и он пришел домой чернее тучи. Сейчас я понимаю, что никакой командировки, скорее всего, и не было. Вероятно, его любовница просто отменила встречу, и муж не нашел ничего лучше, чем выполнить свой супружеский долг со мной.
– Алин, ты пойдешь… – Сима заглядывает в зал, замечает меня. – Что с тобой? – почти сразу оказывается рядом.
– Все нормально, – морщусь и предпринимаю попытку встать. Голова кружится, поэтому с первого раза распрямиться не получается.
Сима поддерживает меня под локоть.
– Ты вся белая.
– Отравилась, наверное. Пройдет. Я таблетку выпью и пройдет.
– Да тебе к врачу нужно!
– Не преувеличивай. Все впорядке со мной, – отмахиваюсь. Некогда в моей ситуации по врачам ходить. Сейчас немного посижу перед следующим занятием, и все хорошо станет.
– Да конечно! Алин, со здоровьем не шутят.
– Сим, я правда нормально.
– Ты себя в зеркало видела вообще? На тебя смотреть страшно, ты как привидение.
Качаю головой, распрямляюсь. С трудом, но получается сделать вид, что мне действительно не так плохо, как может показаться со стороны.
– Так, нет, я тебя не оставлю вот такую вот. Поехали в больницу.
– Сима! – повышаю голос. Терпеть не могу, когда навязывают помощь. – Пожалуйста, – прошу уже тише.
– Ладно, – подруга громко цокает языком. – Как знаешь. Если бахнешься в обморок тут, знай, я предупреждала!
– Спасибо, – бормочу, упираясь ладонью в стену.
– Пошли тогда хотя бы чай тебе крепкий сделаю.
– Давай, – улыбаюсь вымученно.
С каждым новым шагом живот скручивает в жесткий узел. Я словно проглотила тысячи металлических осколков, что один за другим впиваются в меня изнутри.
Пока Сима заваривает чай, отчаянно пытаюсь придумать, что делать дальше. Мысли о том, что со мной, – пугают. Приболеть – самое меньшее из зол сейчас, но что-то подсказывает мне, что я не больна.
Остальные три занятия веду, преимущественно стоя на одном месте. Просто веду счет, даю указания по технике, но сама никакого физического участия в танце не принимаю. Изучение новых связок переношу на следующий урок.
Освобождаюсь к пяти, и боль к этому моменту, кажется, тоже стихает. Ну либо я просто к ней привыкла и теперь не воспринимаю так остро.
Сима уехала еще пару часов назад. Заглянула ко мне, поинтересовалась, как я, и сказала звонить в любой момент, если станет хуже.
Я просто покивала. Не хочу ее беспокоить лишний раз и доставлять проблемы. Сама справлюсь. В конце концов, я уже давно не маленькая девочка.
Накручиваю шарф, край которого накидываю на голову вместо шапки. Погода сегодня разбушевалась, снег идет не переставая. Такими темпами у нас скоро сугробы образуются.
Спускаюсь по ступенькам с небольшим усилием просто потому, что каждое новое движение отдается болью внизу живота.
Поправляю сумку, висящую на плече, и слышу голос мужа за спиной.
– Ты на развод подала? – Лёша хватает меня под локоть и разворачивает к себе. Вздрагиваю, пульс заходится в таком бешеном темпе, что в глазах на секунду темнеет.
Я ведь реально поверила, что он больше не появится. Дурочка. Наивная дурочка.
Теряюсь на секунды. Киваю заторможенно. Рассматриваю Ершова и толком не вижу даже, все плывет и моргает.
Переступаю с ноги на ногу и чувствую, как Лёшины руки смыкаются на моей талии.
Моргаю, пытаясь разглядеть мужа сквозь упавшие на глаза сумерки, но почти безрезультатно.
– Алин, ты чего? Ты… Я тебя не трогал. И пальцем не трогал. Алин?
– М?
– Ты меня слышишь вообще?
Киваю. Ну или так мне только кажется.
– Давай в машину. Ты идти можешь? Алина!
Слышу знакомые нотки раздражения в его голосе, но сегодня к ним подмешан еще и… Страх?
– Да. Да. Нет. Постой, – бормочу что-то несвязное, а потом чувствую, что ноябрьский уличный холод сменяется теплым салоном авто. Лёшиным авто. Здесь пахнет елочным машинным ароматизатором, этот запах я ни с каким не спутаю, он никогда мне не нравился.
Задерживаю дыхание. Смотрю в лобовое стекло перед собой. Картинка начинает медленно проявляться. Все фонари, светофоры и блики все еще вижу как на длинной выдержке, но свои руки, сидящего за рулем почти бывшего мужа – достаточно четко.
– Пришла в себя? – Ершов косится на меня.
Замечаю его перепуганное лицо. И правда волновался за меня?
– Не знаю, – выдыхаю с трудом. – Куда мы едем?
– В больницу.
– Я…
Ершову звонят, и он берет трубку. Меня игнорирует, а вот в больнице даже дает взятку, чтобы нас побыстрее приняли.
Строгая на вид, но приятная в общении доктор осматривает меня, грозным тоном приказав Лёше остаться за дверью.
– Суетной у вас муж. Переживает. Любит вас, – улыбается.
– Он мне не муж. Почти.
Женщина мои слова никак не комментирует. Продолжает проводить свои манипуляции. В какой-то момент хмурится и предлагает мне перейти в другой кабинет. Ершов волочится за нами следом, а мне хочется, чтобы он ушел.
Сколько раз я выслушивала от него, как плохо выгляжу? Не уверена, что сосчитаю. И вот теперь, когда это на самом деле так, он трется рядом, а потом ведь обязательно припомнит.
Меня заводят в помещение с аппаратом УЗИ.
– Ложитесь.
Врачи о чем-то между собой переговариваются, пока я ложусь на кушетку.
– Девушка, джинсы снимаем.
Дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы и понимаю, что мои худшие опасения, кажется, вот-вот могут оправдаться. Мне делают трансвагинальное УЗИ, по результатам которого я слышу свой приговор.
– Подтверждаю, Надежда Яковлевна. Пять недель. Есть угроза выкидыша.
– Что тут происходит? – Лёша врывается в кабинет в самый неблагоприятный для этого момент. – Что с моей женой? Мне кто-нибудь уже объяснит?!
– Поздравляю, папаша. Беременна ваша жена.
Ловлю Лёшин взгляд и вижу там ликование. Он рад.
Отворачиваюсь.
– Развода не будет, Алин, – крепко сжимает мои пальцы. – Ни за что, – продолжает шептать, а меня вот-вот вырвет от происходящего.
Pulsuz fraqment bitdi.